Зина, у нас АУ!

Осенний лес осыпает тропинку перед Андреем золотыми монетками опавших листьев. Но не мила ему эта краса. На сердце тревога, и нужно поспешить, покуда Миша недалече ещё ушел от городских стен. Закончен собор, и артель резчиков отправилась восвояси. Но Миша прощаться не заглянул. Да Андрей и не ждал. В сердце все ещё горел гнев на упрямого гордеца. И если б не подслушанный разговор, если б не грозящая Мише опасность! Не мчался бы он со всех ног вдогонку за своевольным резчиком! Эх, вот бы не встречать его никогда! Зачем потянуло той весной Андрея, княжьего сына, в ремесленную слободку? Чем глянулся ему долговязый парень, подвязывавший шнурком длинные волосы? Дикими глазами, словно был он из чужеземного рода-племени? Или умелыми руками, творившими из камня фигурки чудных птиц и зверей? И такие они у него выходили живые, будто он сам, своими очами единорогов да василисков видел. Ему подвластен был самый твердый камень, что ему мягкое княжье сердце? Андрей потерял покой. Как привязанный ходил за резчиком по пятам. От улыбки княжьего сына все девки таяли, но резчик - не девка. Глядел исподлобья, хмуро, как такого обхаживать? Пряниками да лентами? Заметил Андрей, что резчик грамоте обучен. Раздобыл в отцовских закромах книгу редкую. От такого подарка загорелись темные очи, пальцы вцепились в кожаный переплет. - А не даром, - лукаво усмехнулся Андрей, не выпуская книгу. И жадно потребовал, - имя свое назови! - Миша, - бросил угрюмый резчик, выхватил подарок и был таков. Но теперь и его глаза находили в любой толпе Андрея. Пришло лето, а с ним и праздник Ивана Купала. Ярче любого костра горело сердце Андрея под пристальным Мишиным взором. Как он пел тогда, как плясал, как через огонь летел! А потом схватился с ярмарочным медведем да голыми руками заборол. - Стой, - окликнул его беспокойный голос. - Дай кровь утру. Андрей едва обернулся, а Мишины руки уже утирали лоб, а уста потянулись к устам. Так вот почему сахарные, мелькнуло в голове, а потом не до раздумий стало. Сладкое, жаркое лето проплыло, как томный сон. А осенью засобирался Миша в другие края. Как ни просил его Андрей, как ни уговаривал, все одно твердит: я птица вольная, стремится моя душа туда, где моих художеств ещё не видали. А в тереме сидеть - не моя доля, засохну и сгину. Хоть силком его держи! А все равно не удержишь. Осерчал тогда на него Андрей до скрипа зубовного. Ну и пропадай тогда, скатертью дорожка! Зачем же он бежит за ним сейчас? Почему так радуется, видя знакомую сутулую спину? Хорошо, что Миша плетется в конце, один, далеко отставая от своей артели. Словно с неохотой покидает эти края. - Молчи! - шепчет ему Андрей и тянет в кусты. Потому что рядом уже стучат копыта, это погоня нагнала артель. Приказ у княжьих людей - ослепить мастеров, чтобы никогда не смогли они повторить созданную ими красоту. - Не гляди! - Андрей закрывает Мише ладонью глаза. Чувствует, как щекочут кожу ресницы. Как сбивается дыхание и заполошно колотится сердце. Живой. Невредимый. Эх, запереть бы его в палатах белокаменных навсегда, защитить, уберечь! - Иди, - с тоской разрешает ему Андрей. Но никак не может заставить себя убрать ладонь. И Миша стоит, не шелохнувшись.