С тобой или без тебя

      Запах гнили разбудил Монти раньше будильника. Он чувствовал его даже сквозь сигаретный дым, даже сквозь приторную херню, которой Ти-Джей прыскал в углы. Гниль была в стенах, в воде из-под крана и, кажется, уже въелась в легкие. Город тонул в грехах — это он понял позже. А пока он просто висел над унитазом и считал трещины на кафеле.       Кошмары прошлого не ушли. Они просто проросли сорняками, пустили корни глубоко и кранйе метко в податливые пустоты в голове. И благоухание этой гнили Монти чувствовал сейчас сильнее, чем запах собственной блевотины на губах.       Какое-то время все ведь было нормально, так? Ну, подумаешь, криминал, ну где без него сейчас. Но с каждым месяцем грязь въедалась глубже. Воздух стал сырым и тяжелым. Странно, Юта — пустынный штат. Сухой. Откуда тогда эта гниль, откуда плесень на стенах? Почему же так? Ответа на этот вопрос нет. Как и нет ответа от полиции и даже ФБР, что, черт возьми, происходит здесь.       Монтгомери взглянул на собственное отражение в покрывшемся паутинкой трещин зеркале. Нельзя смотреть — это примета плохая, сказала бы поехавшая головой сестра, да только ее рядом нет, как и одного из тех идеальных домов с зеленой лужайкой, свежевыбеленным заборчиком, огромной самодельной будкой для собаки. Давно опустевшей, потому что питомца переехала фура, похожая на сороконожку — сколько там было колес? Десяток, не менее. Примерно столько же колес оказалось в слабом, не привыкшем к такой боли теле.       Организм дернулся, выгибая спину, и Монти пришлось прервать созерцание собственного опухшего лица. Не больше пары секунд и он снова стоял на коленях перед унитазом. Революция. Кровавая, со вкусом желчи на покусанных губах.       Рядом не было уюта. Была халупа: штукатурка сыпалась, линолеум прожжен сигаретами. Зеркало, которое он чуть не разбил кулаком минуту назад. Не разбил только потому, что вспомнил: замена денег стоит, а их нет. Пузатый хозяин сдерет три шкуры и вышвырнет на улицу. Квартира и так самая дешевая в городе.       В квартире воняло так, что глаза слезились. При заезде сюда Санрайз разъяснял пустоте, как будто бы она была умственно отсталой, что достаточно открыть все три несчастных окна, и всякий запах выветрится, но даже спустя одну морозную неделю ничего не изменилось, и сосед по комнате потратился на освежитель воздуха с каким-то омерзительным приторным запахом, который таки смог перебить душок от мертвых крыс в мусоропроводе. Но ничего не могло избавить от гниения, которое, кажется, по ночам ощущалось в два раза сильнее. Монти не выносил этот запах. Он начал курить в квартире, несмотря на запрет арендодателя, лишь бы как-то перебить эту пестроту вони. Ти-Джей был не против. Точнее сказать, смирился.       Полгода они выживали. Правдивее сказать, сводили концы с концами, ведь денег едва хватало. Ти-Джей вкалывал в детском саду с орущими и слюнявыми огрызками, потом тащился на учебу, а по вечерам вставал за стойку в вонючем баре. Ему там разрешали раз в неделю брать в руки гитару. Выходить на сцену с такими же убогими музыкантами, как он сам. И Монти. Монти тоже был там.       Тимоти Джеймс Санрайз — балбес, каких свет не видывал. В колледже про него шептались. Боялись. Монти вот не боялся. Ему вообще было плевать на слухи, даже на тупые шутки в его сторону.       Они цапались как кошка с собакой. Разносили квартиру в щепки так, что потом неделями жили среди хлама. Редкие свидетели этих сцен закатывали глаза: муж и жена — одна сатана. За что и получали в морду. Чаще всего раздавал люлей Санрайз. Уж что-то а за свою ориентацию он стоять умеет. Ему было плевать, мания у него или депрессия — в любой фазе он лез в драку, игнорируя то, что прилететь ему может в ответ еще сильнее. Но Монти же рыцарь, Монти же благородный. Слабого бьет слабее, лежачего поднимает и бьет.       Но при всем этом Ти-Джей был другом. На него можно было положиться. И рядом с ним было интересно, как бы Монти ни пытался это скрыть. В башке у Санрайза варилась каша из гениальных, странных и жутких идей. Это бесило. И притягивало. О таком друге Монти мечтал в двенадцать лет.       «Но тебе не двенадцать», — одернул он себя.       Ти-Джей ушел. Три дня назад. Выбил бы из него извинения сейчас — и как ни в чем не бывало лепетал бы про всякую ерунду. А Монти бы закатывал глаза и делал вид, что жалеет, что связался с этим придурком. Но Ти-Джея не было. И квартира воняла еще сильнее без его дурацкого освежителя.       Видимо, сейчас этому было не суждено случиться.       Год назад его повысили. Представляете? Над мини-гольфом повесили вывеску с его именем. Если бы он тогда узнал, что будет через двенадцать месяцев, — грохнулся бы в обморок. Он на сцене. В забегаловке, но на сцене. Детская мечта, о которой он забыл. Видимо, Бог, дергающий за ниточки, просто облажался. В свое время халтурное перебирание струн в чьем-то гараже или в пустом баре ни к чему дельному не привело. Конечно, сцена в какой-то забегаловке, пусть и довольно популярной среди молодежи, немногим лучше, но это хоть что-то.        Монти криво усмехнулся своему отражению. Потрескавшиеся губы тут же отозвались болью и привкусом металла на языке.       — Нет худа без дерьма, — бросил он пустой комнате и оттолкнулся от раковины.       Он глянул на часы. Опоздает. Но без ирокеза выходить нельзя — Роксана убьет.На кой черт он доверился Роксане с ее «неординарным взглядом на стиль»? Волосы выглядят круто, только когда уложены, а чтобы это говно стояло так, как должно стоять, уходит не менее половины баллончика лака и примерно столько же нервов. По полбаллончика в день, и к концу года он уже будет подкрашивать волосы в красный не для образа, а чтобы скрыть седину.       Плевать. Это вина этого чудо-парикмахера, пусть сама и ставит ему ирокез.       Холодная вода, а другой из-под крана и нет, хорошо освежала. Перед выходом глаза устало пробежались по стенам этой халупы.       Взгляд зацепился за сковородку. С отколотым дном. Ти-Джей тогда спалил ужин, так и не объяснив, как можно было испортить макароны с фаршем. Они отскребали гарь от плиты, а пустую сковороду решили не выбрасывать. Приклеили ей пластиковые глазки и повесили над диваном. «Самая живописная картина в мире», — сказал Ти-Джей.       Ти-Джей ушел через неделю после того ужина.Вырвался. Сказал, что его достала жизнь с нарикос, который тянет его на дно. Они тогда разругались в хлам, с битьем посуды и взаимными оскорблениями. Монти даже не пытался его остановить. Сам Гатор съезжать не собирался. Думал, что это правильно — не осквернять их странную дружбу, полную издевок, драк и задушевных разговоров. В квартиру он больше никого не пускал. Даже шлюх. Хватило.       В развлекательный центр он пришел незадолго до начала репетиции, даже переодеться не успел: он выглядел смешно в накинутой на плечи блестящей жилетке и потрепанных кедах с заломами. Плевать. Он басист, на него даже внимание никто не обратит. Ему главное помнить, какая песня за какой идет, и иногда подпевать на бэк-вокале.       — Эй, Монти! — парень отчаянно хотел домой. Ему было просто необходимо поесть какой-нибудь безвкусный полуфабрикат из микроволновки, усевшись на древний, как его бабка, диван, и провести весь вечер за просмотром очередного тупого сериала. А смена только началась. — Да подожди ты.       Рядом возникла маленькая девушка с белесыми, но желтоватыми у корней волосами. Она постоянно оглядывалась на смеющихся друзей, будто сожалея, что упустила очередную шутейку, брошенную Роксаной. На круглом миловидном лице играла яркая улыбка, обнажающая идеальные белоснежные зубы. Уж ее папочка может себе позволить оплатить дорогущего стоматолога для дочурки.       Монти с ней было скучно. Порой ее гиперактивность просто могла придавить и задушить всех присутствующих. В такие моменты больше всего хотелось отстраниться от нее, плюнуть на все, назвать дурой и уйти восвояси.       — Сью, — кивком поздоровался парень.       Монти вздохнул, просунув ладони в карманы жилетки, там хрустнул клочок бумаги. Письмо из колледжа. «Явиться немедленно». Монти усмехнулся про себя — явится он, как же.       — Пойдешь с нами в кафетерий? — она недовольно цокнула. — Эй, посмотри на себя. Ты как будто бы марафон под спидами пробежал, а потом еще неделю в отрубе был.       — Чудесный комплимент, — оскалился Монти. — Спасибо, что заметила.       Она права. Спал он хреново. Хуже, чем обычно. Но грим на сцене всё спишет. Если бы он не поленился его нанести.       — Ладно, значит, ты пойдешь с нами есть. Нет, Монти, это не вопрос, а утверждение.       — Чем накормишь, наггетс? — еще один вздох, и на лицо натянулась самодовольная улыбочка. Он нехотя повертел головой, надеясь, что Рокси не будет делать ему мозги, а Фазбер свернет губы в трубочку и будет сидеть молчком.       — Я просила не называть меня так, — Чика взглянула на него исподлобья своими большими глазами. У них была приличная разница в росте и, в принципе, в размерах. Казалось, что она может уместиться в одной руке. Наверное. Монти тряхнул головой, откидывая странную мысль и уж тем более желание проверить.       — Как скажешь, курочка.       Еда в «Пиццаплексе» стоила бешеных денег. Даже для своих. Скидка была смешной, пользоваться ей можно было раз в месяц — чем Монти сегодня и рискнул. Постоянно тут жрать он не мог. Ти-Джей больше не прикроет, если в конце месяца не хватит на аренду. А вкалывал Монти сейчас за двоих.        «Вон же, через квартал отличная забегаловка, с нормальными ценами!» — сожаления метались в голове, пока он стоял, разглядывая уже заученное меню и все расценки.       — Не можешь определиться? — раздался мягкий голос Фредди, который неожиданно оказался настолько близко, что Монти едва не вздрогнул от неожиданности. Непозволительно близко, так нельзя.       — Я как-то не сильно голоден, — он попытался придать голосу уверенности, хотя и понимал, что просто нагло врет. — Не так давно ел, не осилю целую пиццу.       — Пополам?       — Не лопнешь, здоровяк? — попытался отшутиться Монти, в надежде, что Фредди пропустит мимо ушей грубость и не отступит от предложения. Выбрасывать еду было тем еще мученьем, да и жаба душила.       — Я тоже не голоден. — Фредди обнадеживающе пожал плечами.       Потрепанная жизнью официантка Элеонор в свой же перерыв принесла ребятам горячую пиццу и, то ли кивнув, то ли устало накренив голову вперед, поздоровалась с музыкантами и так же быстро ретировалась.       Обстановка была спокойной. Перерыв у остальных сотрудников давным-давно закончился, а следующий начнется, когда ребята уже должны будут выступать, поэтому сейчас буфет почти пуст, за исключением той самой рыженькой девчонки, что принесла им еду: она довольно громко болтала по телефону где-то со стороны кухни, но, в целом, особо не мешала.       — Знаете, я вот вообще не понимаю, для кого мы выступаем по утрам? — Рокси без стыда высказывала свое недовольство, даже не обращая внимания, что заелась. Но даже это не мешало ей выглядеть обворожительно. — Мне как-то совсем не в кайф в шесть утра вставать, чтобы краситься и наряжаться ради одного зрителя. И то, этим зрителем, скорее всего, является Ванесса.       — Рокси! — звонко расхохоталась Чика. — Тебе самой еще не надоело каждый день повторяться?       — Что-то не нравится — лезь к мистеру Ублюдку под стол или на выход, — Монти поймал на себе колючий взгляд подруги. На других смотреть и не хотелось.       Роксана всегда была остра на словцо. Да и было в ней что-то такое болезненно знакомое: замученный вид, непреодолимое желание быть лучшей, быть сильнее, быстрее. Было в ней что-то и хулиганское и живое. Полный драйв и эмоции, будто бы перед тобой не изящная девчушка, вроде Чики, а настоящая секс-дива, с полным боевым арсеналом в трусах: от пулеметных лент до гранат.       С Вульф было проще всего общаться. Она понимала его во всем. Особенно в том, что значит быть заменой и жить «в образе». Она была как Ти-Джей, только лучше, ведь не лезла не в свое дело, не пыталась оказать «психологическую поддержку» и поговорить о проблемах. До тех пор, пока не решит, что это как раз таки ее дело.       В ней чувствовалось что-то хищное, понятное. С ней они были парой хищников в одной клетке. Дружба? Никогда бы в такое не поверил, но, кажется, это был тот самый случай. Может, и не та дружба, о которой обычно все думают, но так просто они друг от друга уже не отделаются.       Будто опомнившись, Монти вальяжно откинулся на спинку стула, недовольно поглотив первый кусок пластилиновой пиццы. Это был и последний кусок. Он смотрел, как девчонки уплетают эту дрянь, и чувствовал только тошноту.       Вот он, снова этот странный запах. Гниль. Она сочилась отовсюду, заползала в нос, смешивалась с приторной вонью пиццы. Желудок дернулся. С трудом сдерживая рвотный позыв, он хотел встать, выйти на свежий воздух, но его остановил обеспокоенный голос.       — Все хорошо?       Вопрос, который так его бесит. Особенно, когда его задает чертов Фазбер — он как заведенная игрушка с тарелками в руках: «БУМ. Все хорошо? Бах. Ты в порядке? Бум. Давай поговорим». И ведь сам же понимает, что нихера это так не работает. То, что помогает той же Чике, никогда не поможет, например, Рокси. И уж тем более, Монти.       — Хочу прогуляться, — необузданная злость совершенно безосновательно вскипела где-то в районе глотки. Монти не понимал, почему его все вокруг так бесит. Догадывался, но не понимал, в чем дело. Нужно принять транки, он забыл об этом утром.       Откуда-то появлялось выжигающие стенки желудка желание нагрубить, разнести все вокруг, устроить полную прожарку всему и всем. Эта злоба была такой утробной. Такой далекой, но порой она могла возникнуть так неожиданно, будто из ниоткуда.       — Я с тобой, — спокойно, без всякого упрека. Безбашенный идиот. — Не против?       Беглый взгляд по буфету. Только что он чувствовал себя опасным хищником, готовящимся к атаке, к смертоносному броску, а теперь все эти чувства снова отступили. В горле осел ком, который не выходило сглотнуть. Этот заискивающий взгляд поймала Рокси. Она вздернула тонкую черную бровь, поджала губы со смазанной помадой, лицо вспыхнуло нескрываемым недовольством. Чика что-то лепетала рядом — Рокси ее не слышала. Она видела только Монти. И он знал, что она хочет сказать.       «Хватит вести себя как конченый долбоеб. Ты же не конченый».       Монти хищно улыбнулся своим мыслям, надел очки-звезды.       — Похуй.       

***

      — И как оно? — Осторожно прощупывая почву, поинтересовалась девушка. Черт знает каким образом, но Рокси умудрилась загореть. И это отчаянно бросается в глаза — белоснежное от штукатурки лицо и плохо замазанный переход на шее в более темный тон. Она выглядела не просто подрумянившейся, а полноценно сгоревшей. И это можно было скрыть, будь у нее не такой открытый костюм. Иногда у Монти складывалось впечатление, что выступают они совсем не для детей, а для похотливых родителей, желающих взглянуть на молодые подтянутые тела, а не на заплывшие складки, ожидающие их дома.       Она и сама видела это, понимала, что должна выглядеть на все сто, поэтому старательно натирала руки белой жижей, чтобы хоть как-то осветлить кожу. Эффект был нулевой.       — Если ты этими руками коснешься меня и моих волос, я тебе их нахер отгрызу, — несмотря на бодрый голос, Монти ощущал себя полным идиотом, сидя в гребаном розовом кресле, укутанный не менее пестрой накидкой, еще и с полотенцем на голове. Он терпеть не мог этого.       Лучше бы сам занялся волосами еще дома. Лучше бы вообще не позволял Рокси трогать его волосы тогда.       — Напугал ежа голой жопой. Смотри, чтоб тебе член не отгрызли.       Она повернулась боком к зеркалу, поглядывая на себя из-за плеча, провела ладонью по ягодице и, видимо, ощутив удовлетворение от своего вида, принялась растирать уже другую, более густую и насыщенную блестками жижу на самых интригующих местах.       — Рокси, ты уже выглядишь как диско-шар, что будет на сцене? — Ехидничал он. — Как тебя так угораздило?       — Это все Мэттью, — она даже не глянула в сторону приятеля, продолжая заниматься самолюбованием. Вряд ли она заметила приподнятую бровь Гатора, требующего продолжения, но ответ на незаданный вопрос не заставил себя долго ждать. — Давно не совпадали выходные, вот и поехали подальше от этой серости. Кто же знал, что так распогодится. Блять, я не помню, куда кинула стразы.       — С таким количеством глиттера на твоем теле все местные гуляки только тебя обхаживать и будут.       Девушка фыркнула, опасно оскалившись собственному отражению, и наконец-то обратила внимание на все еще сидящего — по правде, связанного — Монти. Она уперлась бедром в спинку его кресла, вызывающе проводя кончиками пальцев по выпирающим ключицам. В свете приглушенных ламп ее кожа переливалась, подобно стеклянной чешуе, создавалось впечатление, что перед ним стоит потустороннее создание, только выбравшееся из глубоких вод, готовящееся утянуть на дно одного глупца. Длинные кислотно-зеленые ногти прошлись по груди и оголенному животу, оставляя после себя невидимые полосы. Монти закатил глаза от этого цирка.       — А может, я хочу, чтобы все смотрели только на меня, — ее голос звучал очень раскованно, и она наблюдала за реакцией совершенно невпечатленного друга.       — Завязывай. Потом первая же прибежишь плакаться из-за очередного мудака. — Рокси громко цокнула, безвольно опустив руки. — И сделай уже что-нибудь с этим.       Монти многозначительно поболтал головой, но даже от этого полотенце не спало, а лишь оказалось в риске падения. На зеленоватом от недосыпа лице проявилось отвращение, стоило нескольким влажным прядям спасть на глаза.       Наконец-то полотенце вовсе исчезло, и оказавшаяся за спиной девушка придирчиво осматривала волосы, оценивая результат окрашивания, которое, в принципе, и не было необходимостью — с прошлого раза прошло не так уж и много времени.       — Ты так и не ответил на мой вопрос, — в голосе пропала всякая игривость. Рокси была сосредоточена на вычесывании волос, выглядевшими скорее бордовыми, чем красными, из-за влаги.       — Мы просто курили, — он прикрыл глаза, лишь бы не видеть в отражении образ сумасшедшего ученого с пестрыми волосами, напоминавшими по состоянию солому и слезающими от любого прикосновения, как будто бы он прошел не одну химиотерапию.       — Ну, конечно. — Рокси не выглядела убежденной, продолжая укладывать непослушные волосы. Будто по волшебству, в ее руках все становилось лучше. Фен перескакивал вместе с расческой из одной руки в другую, она делала какие-то сложные телодвижения. Замолкать она, конечно, совершенно не собиралась. — Ты и Фредди. Просто курили. С удовольствием бы посмотрела на это.       — Может, тебе еще и в нос пихнуть бычки? — рявкнул Монти, но это выглядело не лучше, чем тявканье ручной собачонки.       — Фредди давно бросил.       — Тогда что он делал на парковке? Или у меня уже галлюны пошли?       Рокси не ответила. Да и сам Монти не видел смысла распыляться на эту тему и дальше. Они прекрасно понимали причину разлада в группе, который все так отчаянно пытаются скрыть за масками жизнерадостности. И предпосылки этого разлада начали зарождаться задолго до появления Монти, задолго до Роксаны, а этот цирк как был, так и есть.       В этой компании все всегда идет по одному месту, и с недовольными этим главные расправляются очень быстро и просто. Одно неосторожное слово, и ты сдаешь форму. Но Бонни держался. Для Монти он был звездой — местного, но разлива, был своеобразным вдохновителем. Имя его у всех на слуху, особенно сейчас.              — Эй-эй, новичок, стой!       Монти очень хорошо запомнил тот день. Он тогда только устроился, благополучно завершив уже третью по счету смену. В гольф он совершенно не умел играть, Ванесса закрыла на это глаза, и ему ли жаловаться на подобную доброту? Работа непыльная: собирать мячи по полю, пересчитывать клюшки и объяснять какие-то элементарные правила безопасности детям и их тупоголовым родителям, создающим куда больше проблем, чем их отпрыски.             — Тебя же Монти зовут, да?       И вот перед ним стоит он — чертов Бонни, выглядящий, как самый обыкновенный человек — без раскраски, без блесток. И цеплял этой простотой.       — Э-э-э, — это лучшее, что мог вытянуть из себя Монтгомери. Но Бонни ждет ответа, будто бы это хоть на что-то влияет. Смотрит сквозь яркие линзы на глазах, кажется, забыв их снять, улыбается дружелюбно. — Да. Монтгомери.       Темные брови сошлись на переносице, и парень провел ладонью от лба до подбородка, пытаясь стереть с лица эту тупость, смахнуть как грязь. Идиот.       — Ты можешь, пожалуйста, не закрывать поле? Сам понимаешь, денек выдался паршивым, — на глаза спали синие пряди. Без повязки на голове ему было лучше. — Не переживай, у тебя не будет проблем. Если торопишься домой, то я сам опущу рольставни.       — Ну, — Монти наконец-то отвис и понял, что до него пытаются донести. Приподняв в задумчивости брови, он прикинул ситуацию, явно намереваясь отказать, но он не успел и рта раскрыть, чтобы что-то озвучить.       — У тебя очень подвижная мимика. Дети любят такое.       — Допустим, — Монти так и не понял, к чему это было сказано, и нащупал в кармане ключи от локации.       — Не болтливый, да?       Постепенно Монти начал приходить в себя, в свое обычное состояние, не нарушаемое внезапным появлением всяких чудиков, и уже совсем убедился в правильности своих действий.       — Не хочу лишиться работы. Снова. Поэтому… — В голове начинала зарождаться какая-нибудь шутка, колкое словечко, ему хотелось сказать что-то остроумное или даже грубое, но он понимал, что это не поможет ему остаться здесь. Монти, который на тот момент ничего не знал об этом месте, решил промолчать. В конце концов, незаменимых людей не бывает.       — Пожалуйста, Монти.       Всего два слова. От которых по телу бегут мурашки. Даже сейчас, когда он вспоминает это. Гипноз это был или простое обаяние, но всего два слова решили его дальнейшую судьбу.       Их странное общение развивалось довольно медленно и лишь по ночам. Сформировалась привычка за несколько минут до закрытия «Пиццаплекса» перекинуться тремя словами: «Привет. Можно? Пошли». А после этого они могли просто молчать все время, а могли делиться какими-то незначительными историями, событиями, произошедшими за день. Могли хоть уйти в философию или какие-то прочие глубокие мысли, зная, что какую бы глупость кто не ляпнул, осуждения бы не последовало. Это не напрягало. Каждый раз на душе было так легко и свободно. Точно гипноз, не иначе. Всего пару раз в неделю, но Монти этого ждал, даже не зная, в какой именно день заявится нескладный и угловатый парень, который на деле оказывался таким… Пластичным в своих действиях? Монти даже не знал, как еще его описать.       Он беззвучно, подобно кошке, переступал с ноги на ногу, уверенный и плавный взмах клюшкой, удар и точное попадание. У Бонни все получалось с первого раза. За что бы он не брался, какой бы прием не показывал бы, какую бы струну не сжимал. Вселенная словно улыбалась ему, удача всегда была послушной собачонкой на розовом поводке. Эфемерная, почти нереальная фигура, образ, излучаемый неконтролируемую улыбку.       Гольф стал для Монтгомери чем-то невероятно важным. Прежде он даже клюшку в руках не держал, а когда руки добрались до дешевых пластиковых палок, было совсем не до игр: принеси это, занеси то, присмотри за теми, наругай тех. Он потерялся в днях, упустил момент, когда ответственность за всю локацию свалилась огромным грузом на бедную голову.       — Покажи ногти, — над ухом раздался раздраженный голос. Монти поднял рассеянный взгляд, натыкаясь на тонкую улыбку Роксаны. — Давай, еще слюни начни пускать, чтоб уж точно все вокруг поняли, что тебя в детстве роняли на бетон.       — Я задумался, — он придирчиво взглянул на идеальную укладку и пестрый макияж, ища хоть какой-то мелкий косяк, за который можно было бы упрекнуть подругу.       — Да ты что! — она испуганно схватилась за сердце, всем лицом демонстрируя удивление вперемешку с издевкой. — Ты бредишь. Как в пустой голове могут генерироваться какие-то мысли? Мало того, что ты, вопреки законам жизни, вообще существуешь без мозга, так еще и думать умудряешься.       Так и не найдя, за что можно зацепиться, Монти поерзал на кресле и хрипло посмеялся.       — Сучка, — с этими словами он поднялся, бросая в Роки ненавистную накидку, и направился к выходу из ее гримерки.       Напоследок он посмотрел на нее через плечо, стоя уже на пороге, и с игривым оскалом выполнил просьбу. Не в полной мере — он показал ей всего два обломанных ногтя со слезшей краской на средних пальцах обеих рук.       — Мудак. Я старалась.       Монти уже взялся за дверную ручку, но остановился. Рокси стояла у зеркала, поправляла лямку топа, и в этом жесте было что-то до боли знакомое. Он вспомнил, как эти же руки год назад стягивали с него футболку в подсобке за сценой. Как пахло от нее дешевым лаком для волос и потом. Как она смеялась ему в шею, когда он пытался быть нежным, а она шипела: «Давай быстрее, у нас пять минут, пока Ванни не начала нас искать».       Она поймала его взгляд в зеркале. Усмехнулась уголком рта — не дружески, а именно так, как тогда.       — Проваливай, Гатор, — сказала она. — Увидимся на сцене.       — Увидимся, — кивнул он и вышел, чувствуя, как в штанах становится тесно от одной только этой усмешки.       Друзья. Мы просто друзья, — напомнил он себе, шагая по коридору. — Друзья, которые иногда трахаются в подсобках.       Монти похлопал по карманам жилетки в поисках несчастной пачки дешевых сигарет и снова ощутил шуршание бумаги. Он так и не решался выбросить этот злосчастный комок угроз и просьб, но понимал, что рано или поздно это придется сделать — не вечно же носить его с собой. Но иногда, просто смеха ради, хочется перечитать требования ректора отправиться в прошлое и явиться на давно закончившиеся занятия.       У небольшой сцены в главном зале уже стояли Фредди и Чика, довольно активно жестикулирующая после каждой фразы шатена. Они ждали только Рокси, которая вечно раньше всех собиралась, но позже всех подходила, буквально в тот же момент, когда они уже должны начать.       Утренняя сессия Монтгомери особенно не нравилась: он вялый, невыспавшийся, мчится в пиццерию, потом еще порядка полтора часа бесцельно ходит по зданию, столько же сидит в гримерке, если не успел собраться дома — а он и не видел в этом смысла — чтобы сыграть несколько популярных детских песенок для этих самых детей, которых сюда приводят родители перед школой. Никто, даже Фредди с Чикой, не понимает, зачем это утреннее шоу, но не им это решать.       После у них целый день, в течение которого они ничего особо и не делают. Ходят из угла в угол, приветствуя и улыбаясь каждому встречному, поздравляют именинников и идут на свои локации, чтобы делать там то же самое, что и в главном зале. Но Монти не возмущается, уж лучше так, хотя бы есть, чем себя занять: погонять мячи, поиграть на старой акустике — ему нравилось, когда его кто-то просил об этом, сразу появлялось чувство какой-то важности и особенности. На сцене он стоит где-то сбоку, за спинами ребят, а тут он один и может встать, куда захочет. Да хоть залезть на крышу пластикового бунгало в центре поля. А когда за это еще платят хорошие чаевые — вообще малина.       По средам бывает день гольфа. Туда приходит много людей лишь из-за мелкой скидки за входной билет. И вот тут-то Монтгомери и может отыграться, выплеснуть все накопившиеся эмоции. Детям нравилось, как Монти, будто ужаленный в жопу, скачет от лунки к лунке, мешаясь и делая все возможное, чтобы получить лишний цент на чай.       А еще там играла обалденная музыка. Да, она постоянно повторялась, имела схожий мотив, а иногда и текст, но он готов терпеть это. Все лучше, чем детские навязчивые песни, доносящиеся из детского сада, жужжащие в голове по ночам, когда пытаешься уснуть. А этот балбес Ти-Джей только подливал масла в огонь, постоянно напевая каждую из них. Хотя с тем упорством, с которым включают Элтона Джона, скоро и он будет ему мешать спать и проникать в кошмары с безостановочным улюлюканьем.       Каждый вечер они, как и утром, отыгрывали несколько песенок для более или менее подвижной публики, которая к последней песне совсем редела. Лишь по пятницам у них был полный аншлаг, а причина тому — еженедельный большой концерт. Все то же самое, что по утрам и вечерам, только почти весь день. Но в такие дни была хоть какая-то свобода в выборе репертуара. Монти с улыбкой вспоминает каждую песню, которую они играли совершенно не для детских ушей и без согласования руководства. Шумиху они знатную поднимают, Ванесса не раз была готова им головы выкрутить за такую самодеятельность. Но по факту, всем было откровенно плевать.       Именно поэтому они, наплевав на все принципы и запреты, каждую неделю испытывают нервы начальства, извергая из себя все более и более ебанутую песню. В этот раз выбирала Чика, и как же Монти обожает все, что предлагает эта с виду милая, но с ощутимой ебанцой в голове, девушка. Хоть песню выбирала она, но петь-то приходилось Фредди. А это был тот еще номер, когда он со всем своим невинным видом пел о большой любви к маленьким девочкам или о тусовках в гей-барах       Каждый раз на них орут и дергают за уши за подобные выходки, и каждый раз после нагоняя они почти в припрыжку громко обсуждают, какая песня будет следующей.       — Кто в этот раз выбирает? Рокси, ты? — продолжая хихикать, поинтересовалась блондинка.       — О-о, я долго этого ждала. Готовилась все четыре недели, — она наигранно потерла руки, как назойливая муха. — Долго думала, как бы тебе насолить, Фредс.       — За что?! Тебе не хватило того, что та рыжая стерва назвала меня педофилом и ублюдком? — Фазбер остановился, так же наигранно хватаясь за сердце и запрокидывая голову. Монти поборол желание улыбнуться, позволив себе лишь ядовито оскалиться.       — Это тебе за то, что я этого не увидела.       — А кто тебе виноват? — вклинился Монти. — Если бы так много не занималась демонстрацией оголенного тела и трением о каждую ширинку, может, хотя бы услышала эти вопли.       Сьюзи уже согнулась пополам от смеха, едва сдерживая слезы, чтобы не поплыла тушь.       — Еблан.       — Шлюха.       — Так, что за песня? Кем меня назовут на этот раз?       — Педиком. Будешь петь что-то из репертуара Клауса Номи, и точка.       Девушка со знанием дела нравоучительно выставила указательный палец, другой рукой упираясь в бок. А через мгновение Фредди накинулся на нее, в попытках превратить ее серебристую шевелюру в страшное гнездо для сорок. Такой шумной колонной они буквально выкатились через служебный выход, оказываясь на парковке.       В своей манере, Рокси даже не стала ни с кем прощаться, а на Фредди, все же добравшегося до ее волос, даже не взглянула. Она обхватила за плечи Чику и повела ее к своей машине.       Монти недовольно шмыгнул носом. На улице стояла сентябрьская морось. Сыро. Стоило тарахтелке Роксаны, звуки которой могли перебить только вопли Питера Стила на всю парковку, скрыться где-то в соседних кварталах, как все вокруг погрузилось в гнетущую мертвенную тишину. С лица спала всякая маска веселья, уже даже не было сил лепить на лицо какую-то другую эмоцию.       Монти обожал вечер пятницы, когда он уже выжат, как лимон, и плетется по ночным улицам, сквозь зубы скуля, что еще немного — и он дома. Свалится неприглядной кучей на диван, даже не раздеваясь, и наконец-то нормально выспится. Хотя даже это получалось через раз, из-за чего он глубокой ночью в ярости распихивает подушки, брыкаясь и тихо рыча на бессонницу, или просыпается, как старик, незадолго до рассвета. Конечно, после этого уснуть тоже не получается.       Он поправил лямку рюкзака и, еще раз шмыгнув, развернулся на пятках, чтобы уже пойти домой. Но наткнулся на Фредди, отлипшего от стены, на которую опирался. Он тоже собирался домой. В этот же момент.       Между ними давно сложилось негласное правило: они не ходят вместе домой, даже несмотря на то, что им по пути, несмотря на то, что от «Пиццаплекса» всего одна дорога. Гребаные окраины города. Когда Монти только устроился, проблем с этим не было. Было плевать. Когда он стал частью музыкального коллектива, было уже немного нервно и глупо, что ли, как будто бы он один из тех бешеных подростков-фанатов, следующих по пятам за звездой. А когда пропал Бонни и Монти за неимением других претендентов впихнули бас-гитару в руки, стало совсем не по себе. Это начинало порядком бесить его, а еще сильнее его бесило то, что он не мог понять природу этих чувств. Совершенно необоснованное раздражение, граничащее с ненавистью.       «Ненависть — это громко сказано. На Фазбера без жалости не взглянешь», — поправил себя Монти.       Его радовало лишь то, что это, видимо, взаимно. Фредди терпеливо ждал, пропускал вперед Монти, замедлял шаг, лишь бы не идти наравне, иногда и Монти позволял себе так сделать или задержаться в гримерке, намеренно тянул время, делая все так медленно, что уже сам начинал заводиться от того, как сильно это бесит.       Это бесит его и сейчас. Он даже не думал пропускать Фазбера вперед, пусть сам ждет. Монти хочет домой. Первый уверенный шаг, и он с ужасом осознает, что вокалист повторяет его движение. Они друг друга прекрасно поняли. Они это уже проходили. Той неловкости, которая появлялась в такие моменты, давно нет. Она сменилась раздражением. Монти закатил глаза, беззвучно цокнув языком, и, не сбавляя шаг, двинулся по тротуару вперед.       «Какой идиот придумал такие узкие тротуары?» — продолжал свирепеть парень, все поправляя рюкзак, будто назло пытающийся скатиться с широких плеч.       Но Фредди не отставал, шел по правую сторону от него. Не ускорялся — он просто был рядом, и от этого кожу покалывало, как от статического электричества. Фредди смотрел на него. Не в упор — короткими, скользящими взглядами, будто изучал. Эти взгляды впивались в висок, в скулу, в шею, оставляя невидимые ожоги. Монти стискивал челюсть так, что скулы заныли.       Он начал считать секунды, а затем минуты. Три минуты. Четыре.       Монти чувствовал его присутствие каждой клеткой кожи. Тепло, которое шло от Фредди. Запах — не парфюм, просто запах кожи, пота, сигарет, которые тот якобы бросил. И это бесило. Бесило до скрежета зубов.       Почему он не может отстать? Почему я не могу просто послать его и уйти?       Потому что тогда придется признать, что это что-то значит. Что его присутствие важно. Что он вообще есть.       Монти шумно втянул воздух.       — Да чего тебе? — выплюнул он, резко обернувшись. Голос сел, сорвался на хрип. Он ненавидел себя за этот хрип.       Фредди громко хмыкнул, приподняв уголок губы. Он помолчал пару секунд, кажется, обдумывая, что ответить. Но на самом деле, у него уже давно был подготовлен ответ на вопрос.       — Было интересно, на сколько тебя хватит. — У Монти задергался глаз в ответ на спокойный тон Фазбера. Голос низкий, тягучий, будто патока. От этого голоса по позвоночнику пробежал холодок.       Монти съежился. Плечи дернулись вверх, спина округлилась — он сам не заметил, как принял защитную позу, став на полголовы ниже.       — Хреновая проверка на прочность.       — Ты хорошо сегодня играл, — он будто бы смаковал эти слова, не замечая дерганности Монтгомери.       Вместо благодарностей Гатор издал тихое, почти беззвучное «угу». Морось становилась навязчивей, на лицо то и дело попадали особо назойливые капельки намечавшегося ливня. Такими темпами, волосы, над которыми так трудилась Рокси, скоро превратятся в комок прожженной пластмассы. Немного жаль, но укладка бы все равно не продержалась долго. Твердая подушка, от которой постоянно ноет шея, одолела бы любой лак и гель.       — Пока, Монти.       Они дошли до переулка. Тут их дороги расходятся. Фредди был… спокоен. Почему это спокойствие так раздражает? Возникает желание огрызнуться, накинуть на него, как мелкая шавка.       Днем они иногда нормально общаются — точнее, просто перекидываются короткими репликами о погоде или предстоящем выступлении, — а под конец дня гитарист уже чувствовал себя сорвавшимся с цепи зверем. С наступлением темноты все сразу теряют всякое дружелюбие. Разве они вообще когда-либо были друзьями? Разве они когда-либо хорошо проводили время вне этого гнилого общепита?       — Пока, — покрывшаяся от сырости мхом земля вместе с дождем впитала в себя этот вздох.       Фредди уже отошел на приличное расстояние, но, услышав это, на мгновение замедлил шаг, так и не остановившись. Плечо дернулось, борясь с желанием его обладателя повернуться.       Тело не слушалось. Руки дрожали, когда он доставал сигарету. Пальцы скользили по зажигалке, не могли поймать искру.       Внутри, где-то под ребрами, разрасталась тяжесть — та самая, что не давала спать по ночам. Та самая, от которой хотелось бить посуду и рвать на себе волосы. Монти закурил, глубоко затянулся, и пепел упал на мокрый асфальт, смешиваясь с дождевой водой.       Монти чувствовал себя побежденным.