С тобой или без тебя

      Стоял грязно-серый непроглядный день. Тучи покрывалом затянули небо и, по всей видимости, совсем не собирались отступать, пока не смоют весь город с лица земли. Крупные капли настукивали по металлическому козырьку отвратительный нервирующий мотив, который с каждой секундой, казалось, становился все громче, назойливее. И этот звук как нельзя лучше способствовал ощущению своего бессилия. Казалось, кто-то невидимый молотит по чугунному котлу в центре города, вместе с дождем сливает человеческие отходы в выгребные ямы, и все усилия городских властей ничего не могут с этим поделать. Никто не может противостоять стихии. Издевательство какое-то.       Уснуть не получалось, хотя Монтгомери очень этого хотел. Телу и мозгу нужен был отдых: мышцы ныли, как после очень активной тренировки, или как после концерта, что в целом одно и то же. Нервы на пределе. Любая мелочь выводит из себя, и как ни пытайся успокоиться, перевести дыхание, все равно все через жопу идет.       Намного проще винить в этом все что угодно, но только не самого себя. Дождь или непринятые таблетки — какая, в общем-то, разница, если в итоге мысли возвращаются к событиям прошлого. Вновь и вновь прокручивались болезненные воспоминания, мысли, в стиле «что было бы, если», выдуманные сюжеты, которым не суждено сбыться. Найти бы этого небесного мудака, который отвечает за бессонницу и навязчивые мысли, чтобы хорошенько выбить из него дурь, но Монтгомери не верил во все это. Получается, дурь нужно выбивать из него.       Дурь. Ему это нужно было. Транки, седативное, барбитураты, да хоть по вене пустить, лишь бы заглушить грохот в голове, нескончаемую хандру, неконтролируемое дерганье ногой и бесконечное желание навредить не только себе, но и любому, кто хоть мельком посмотрит в его сторону. Даже в если это сраный стул.       Наверное, у каждого человека было подобное состояние. Все бесит, практически без веских причин. В такие моменты обостряются все органы чувств. Ты слышишь завывающее гудение холодильника, щелканье стрелки часов, лай бездомной псины; сквозь прикрытые глаза, видишь белые мельтешащие пятна, кривые образы, рисуемые дремлющим, но не спящим сознанием; ощущаешь зуд в теле, требующий скорее расчесать до крови кожу ногтями, а каждая складка выцветшей простыни ощущалась так, словно лежишь на коврике с иглами. Но больше всего Монти изводил запах. Он часто задавался вопросом, какого вообще черта, здесь такая высокая влажность? Почему все вокруг покрывается плесенью и гниет? Ответа он пока не находил. Да и не искал особо.       Будучи ребенком, живущим на юго-западе Штатов, он никогда не замечал чего-то подобного. Не было удушливой обстановки, не было мрачной подозрительности ко всему. Родной Фармингтон всегда был очень дружелюбен к горожанам. А еще довольно солнечным. Юта сама по себе солнечная, но только не центр. Солт-Лейк-Сити был ужасен, как и весь пригород. И, подобно закону подлости, именно в пригороде этого поганого города он и живет, снимает квартиру, экономит на всем, лишь бы остались хоть какие-то гроши, и те вынужден регулярно высылать ненавистной наркоманке-сестре.       Ему было абсолютно плевать на что она тратит деньги. Честно говоря, даже не было интересно, что там с ней. Он выполнял договоренность, предпочитая верить в то, что она исправно приобретает незнакомые и безымянные препараты, продлевающие ее гнилую жизнь, а не спускает их в унитаз, предпочитая вместо них очередную дозу яда. Монти хотелось верить в то, что она стала жертвой новой чумы от какого-нибудь члена, а не от иглы. Эта вера была такой глупой и неоправданной.       Только нарики и шлюхи цепляют ВИЧ.       Неподдельная кислотная ненависть кипела в груди, ядовитые испарения отравляли всю жизнь. Если бы не Луиза, все было бы иначе. Может, он остался бы в своем настоящем доме, закончил образование. Был бы лучшей версией себя, незапятнанной веществами, приступами агрессии и паранойи. Если бы она не подсела на иглу, она бы со своим упорством много добилась. Если бы…       Монти крепко зажмурился отгоняя страшные и ласковые образы. Такие же, как и у него угольные локоны, смешные завитки над ухом, незнакомые ямочки на щеках, доставшиеся от матери. Стекающая по подбородку капелька слюны после лишней дозы и отвратительных звуков опорожнения желужка. Рвота так часто была просто на полу, Луиза уже и не пыталась добежать до унитаза, зная, что за нее все равно все сделают. Все будет так, как скажет она.       Как же он ненавидел ее.       Она испортила ему детство, а затем и дальнейшую жизнь. Быть бегунком было весело только сначала. До первой крови. До первого воя полицейских сирен.       Извечный страх оказаться на улице, и спать в подворотнях глушился низкопробной травой, а когда ее не было… Что ж, лучше не вспоминать. Под действием препаратов все страхи становились явью и нет никаких способов от них отделаться. Они и сейчас никуда не исчезли, просто чуть-чуть притихли. Главное — не думать об этом. Самое главное — сохранить ясность сознания, оставаться чистым, не возвращаться к саморазрушению. Однажды Монтгомери чуть было не поддался. Он был очень близок к тому, чтобы сорваться. Истерика его поглотила, не позволяла взять что-то под контроль, заглушала и топила все мысли. Собственноручно выдранные волосы клочками раскидались на липком из-за разлившегося пива полу. Но в последний, в решительный момент он остановился, не стал унижаться перед Луизой, не просил ее об услуге. Бонни не был бы рад такому. Он бы не позволил этому случится. Но если бы он не пропал, Монти бы не оказался в таком поганом положении.       Монти боялся стать ее копией. Он был близок к этому: связался с плохой компанией и творил то, за что мог загреметь в тюрьму и почти загремел. В ушах до сих пор стояли чьи-то вопли, от страха ли, от боли — уже и неважно. Шрам от ножа воткнутого куда-то под ребра частенько поднывал, будто бы после стольких лет так и не затянулся, гноился, заражал кровь. И все это опять-таки по ее вине. Она это допустила, это ее рук дело. Гнев, кажется, был их общей болячкой, переданной от кого-то по наследству.       Приоткрытое окно бахнуло от порыва ветра, настойчиво рвущегося внутрь. Сквозняк гудел сквозь усохшие щелки деревянных створок окна, рама устало поскрипывала в отчаянной попытке противостоять стихии. Но вынужденно отступила, проиграла, сдала крепость. Ветер ворвался с мелодичным звоном пыльного стекла, сдул с тумбы мусор и письма, и тихо осел, развеялся.       В гребаных письмах никогда еще не было хороших вестей. Какой смысл их вскрывать, в очередной раз читать и убеждаться, что жизнь явно его не любит. И все же он продолжал получать белые конверты, методично вскрывать их кухонным ножом, строя глупые надежды на хоть какую-никакую радостную весть в них. Да, перед вскрытием они лежат порядком несколько недель, а то и месяцев, частенько создавая проблемы в виде просроченных задолженностей по каким-то выплатам, но и это можно было пережить. Разве можно винить за это Монти? Он всего лишь боится узнать что-то, чего он не хочет знать. Бояться этого нормально, ведь у каждого свои страхи, а неизвестность всегда омрачала его будни.       Собирая всю волю в кулак, он рывком поднялся с постели, чтобы все же взять три последних письма. Два из них уже вскрыто. Уведомление, больше напоминавшее пассивную угрозу об отчислении, если он с понедельника не явится на учебу, лишь позабавило его. Всю неделю носил этот комок мусора в кармане фиолетовой жилетки, как что-то, что может его рассмешить в подходящий момент. Честно, было не до смеха. Кажется, она до сих пор так и лежала в кармане. А может, и нет — развалилась после стирки в выходные. Тот самый понедельник прошел недели две назад, когда письмо было еще запечатанным и непрочитанным.       Второе он решил открыть из скуки, придя домой от Рокси. Настроение позволяло: он был весел и полон сил, будто бы хорошо выспался, хорошо поел и провел весь день на свежем воздухе, как какой-нибудь веган, повернутый на здоровье тела и духа. Всякое веселье иссякло, когда он прочитал от кого оно и когда он снова может оказаться на скамье подсудимых. Мать Джереми продолжала писать. Угрожать. Запугивать. Каждый божий день.       Неровный почерк, вгрызающийся в лист, будто пытаясь его порвать автоматической ручкой, стал слишком знакомым. Он часто видел в каракулях Джерри похожие завитки, размашистые кривые линии.              И снова это имя. Не его. Но его фамилия.       «Готовься к аресту, ублюдок.       Я потратила тысячи долларов на детективов и юристов. Они сделают все, чтобы тебя засадить. Если не за моего сына, так хоть за то, что ты успел натворить до знакомства с ним, долбаный торчок.       Ты будешь гнить в тюрьме десятки лет. А потом вариться в котле за все свои грехи.       Мой сын не заслужил того, что ты с ним сделал. Как и не заслужили другие пропавшие, я знаю, что и это твоих рук дело!       Наслаждайся своими последними днями.       Встретимся в суде.       К. Бонифейс».       Страшно оказаться на ее месте: гнев и отчаяние свели ее с ума. Даже хорошие люди в один момент могут озвереть. Может, она и чувствует себя, как гордая львица, защищающая свое потомство от стервятников, но рана ее была настолько глубока, что на самом деле она являлась не более чем глупым трусливым кроликом. Она не спасет своих крольчат. Не сможет. Ее спасением будет бегство от правды и последующих от нее проблем.       «Не бывает хороших и плохих людей», — запоздало одернулся Гатор не своим голосом. Мысль не была ничем подкреплена, он особо и не слушал ту лекцию по философии в колледже, просто запомнил это, прикрепил ржавым гвоздиком к пробковому мозгу. Конечно, легче всего судить с высока, выбирать, кто прав, а кто виноват, кто заслужил жизни, а кому голову с плеч. А кто осудит судью? Хороший это человек или плохой? Корыстный, подкупный? Или самый честный и справедливый?       Значения это не имело. В конечном итоге все сводится к тому, что все умрут, Вселенная бесконечно расширяется, чтобы однажды схлопнуться, разрушить все, чтобы произошел еще один «Большой взрыв», а после того зародилась новая жизнь и так по кругу. Монти понятия не имел, откуда все это знает. Информация совершенно случайным образом застряла у него в голове, зацепилась мелкими крючками за вязкий бесформенный мозг. Было ли это важно?       Нет. Однозначно нет. Монти пустым взглядом уставился на разбросанные по полу бумаги. Они белоснежным ковром разложились по гниющему дереву, прикрыв собой все то, что режет глаз. Снег никогда ему не нравился: холодный, колючий — как он сам.       «Луизу Сан-Феличе увели на эшафот», — грудь резануло. Снова заныл шрам под ребрами. Рубец словно набух, напитался кровью, сердце переместилось туда, качает кровь, которая в моменте взрывной волной накрыла бы все вокруг.       Каково вообще врачам или полицейским сообщать о смерти человека его родственникам? Может, им действительно было бы проще сообщить об этом на бумаге, не видя чьих-то заплаканных красных глаз, не видя их горя, не тратя свое время на то, чтобы успокоить безутешных людей. Монти не знает.       Каково же было людям, которым в лицо говорили о смерти близкого? Вот тут-то Монти уже было что сказать — он все знал. Воспоминания еще были свежи, раны кровоточили, под глазами все щипало и горело. Он никак не мог понять, как отец справлялся, как он вообще продолжил свою жизнь без мамы? Как столь слабый и никчемный человечишка, коих в мире миллиарды и больше, смог справиться с такой болью, как он нашел в себе силы растить детей: дочь, потерявшую мать, и сына, даже не знавшего ее.       Гатор считал отца слабаком и идиотом, пока сам не оказался на его месте. И тут-то и выяснилось, что на самом деле слабак — не отец.       Ему было девять, когда отец разбился. Всего девять лет — никчемный возраст, а мелкие мозги и полное отсутствие характера сделали свое дело. И вот на выходе получился непроходимый идиот с зависимостями.       Когда умерла миссис Моррисси, ему было шестнадцать. Она обещала зайти к ним вечером с пирогом, впервые за долгое время. Но не дошла. В тот день он обдолбался всем тем, что должен был продать. Луиза была не то что зла, она была в бешенстве. Нож. Кровь. Швы. Монти потерял еще одного человека, которому хоть капельку было не все равно на сирот без крова и родительской любви, и заработал тот самый шрам.       Луиза умерла, когда Монтгомери было двадцать три. Всего через два месяца, в ноябре, у него должен быть день рождения, и если отбросить всю внешнюю напускную обиду на сестру, он искренне надеялся, что она вспомнит. Что она как обычно позвонит, а он не возьмет трубку. Малодушно сбросит. Возможно настрочит глупую смску с просьбой перезвонить позже, и они поймут друг друга. Он бы поняла.       Этому не суждено уже случится. Вместо вибраций мобильника и мерзкой наискучнейшей мелодии звонка, Монтгомери слышит протяжные гудки. Раз, два. Тишина. Никогда бы ему в голову не пришло звонить кому-то из дружков этой идиотки, но отчего-то он все равно запомнил номер Кеннета. Разбуди его среди ночи, и он сквозь сон безошибочно промямлит нужный порядок цифр и с точностью сможет ответить через сколько секунд ему ответят.       — Кенни? — сухо произнес парень. Голос грозился надломиться и сорваться в любой момент. В груди образовался ком, не дающий даже вздохнуть. Он не думал, что это случится так быстро. Надеялся, что пронесет. Но в его жизни всегда все шло не так, по пизде.       — Малой, — раздался искаженный голос. Скрипучий, тяжелый, грубый, лишенный ободряющих ноток. Не такой, как раньше.       — Что с… Луизой? — глупо тлела надежда, что может быть еще не все потеряно. Действительно глупо.       — Лу-Лу? — томно, словно сквозь зев промямлил мужчина.       — Не тяни, блять, философ.       — Лу-Лу нет.       — Что случилось? Что именно? Как?       — Не маленький уже, сам должен понять, — неожиданно грубо вывалил Кеннет. Никогда еще на памяти Монти он не был таким. Мужчина всегда был очень дружелюбен и спокоен, повышал голос лишь тогда, когда разговаривал с полуглухой бабулей, предлагая ее перевести через дорогу. А еще всегда был угашенный травой. Как его только не выперли с профессорского кресла в университете? — От этой болячки нет лекарства. Если ты звонишь по поводу наследства, не переживай, я все подготовил. Дом твой. Приезжай, когда захочешь.       — Кенни, — голос его не слушался. Хотелось столько всего сказать, но слов просто не хватило бы, что описать все, что чувствует.       — Мог бы хотя бы на похороны приехать, говнюк. Она же твоя сестра.       — Я не знал.       — Не удивительно. Тебе всегда было все равно.       — Прости.       — Бог милостив ко всем, он простит, — голос мужчины тоже дал слабину. — А я не прощу.       — Кенни, — снова повторил Монти, уже желая отвесить себе пощечину. Он не знал, чего хотел, что спросить.       — Она много говорила о тебе перед тем как… ушла. Хотела увидеть тебя, — неожиданно смягчился он. Телефонный скрежет смешался с протяжным всхлипом. — Кладбище Фармингтона. Хотя бы на могилу ее приди.       И сбросил.              Это никогда не закончится. Повторяющиеся слова, страх и медленное принятие. Монти глубоко вздохнул, втягивая спертый воздух. Ежедневная печаль, скрывающаяся за неуемной яростью, утягивала на дно похлеще героина. Он не знает, что героин делает с телом и разумом, он не пробовал. Но точно знает, что нихера не помогает. Видел все своими глазами, что он делает с людьми.       Стул полетел в стену. А за ним и все, что попадало под руку. Зеркало наконец-то дождалось своего звездного часа и раскидало по всей комнате осколки. Босые ноги встречали боль, как самое лучшее наслаждение, которое должно было остудить, помочь прийти в себя. Но лучше не становилось. Мерзкий кусок впился в кожу, а Монти вместо того, чтобы достать его, лишь сильнее вдавил ногу в пол, будто бы тот мог прогнуться под его весом. Прокрутил, расковырял в мясо.       Он был подавлен, хотя всегда считал, что когда это день настанет, ему будет глубочайше похуй. Он чувствовал отвращение и к себе, и к сестре. Ему было жаль. Оглядываясь назад, и вспоминая каждый день, проведенный в обществе поехавших психов, Монти понимал, даже если соберет всю свою ненависть, гнев и омерзение к ней, то все равно бы никогда не пожелал Лу смерти. По крайней мере такой мучительной.       Невозможно было представить себя на ее похоронах. Это невыносимо — оказаться среди наркоманов, которые искренне скорбят о потере дилера, но не чувствуют ничего к самой Лу. На траурном сопливом мероприятием, где все делают вид, будто безумно любили этого человека, на самом деле собрались ее убийцы. Однако находиться среди этих людей все же лучше, чем в одиночестве топить свою тоску по близкому, пусть и никчемному человеку, в алкоголе и сигаретах.       На секунду Монти подумал, что готов отказаться от всего ради этих пустых стен и разбитых рамок с фотографиями. Вернуться в дом, который он никогда не считал своим после смерти родителя. Но потом он осознал, что это будет означать полный разрыв с прошлым. И он останется со всеми следами своих ошибок — то на прожжённом ковре, то на стенах, пробитых от ударов кулаками.       Монти присел на край дивана и крепко сжал в руках ткань постельного белья. Он провёл почти двадцать минут, глядя в окно и размышляя о том, что могло бы произойти. Он задавался вопросом, мог ли он изменить ход событий. Ведь прошлое, настоящее и будущее — все они влияют друг на друга, и никто не знает, какие последствия повлекут за собой те или иные действия.       От напряжения между лопатками у него выступил холодный пот. Мысли стали мрачными, он начал дрожать, а его лицо побледнело и стало неподвижным, словно у мумии. Монти осторожно лёг на спину, не отводя взгляда от открытого окна. На улице было пусто, ни одного прохожего, ни одного человека, который мог бы ему помочь. Время медленно тянулось, и лишь редкие ночные птицы лениво перелетали с одного столба на другой, с козырька на козырёк.       Уличный фонарь погас. Начинало рассветать. Это ли не знак?       Он не запомнил, как долгожданный беспокойный сон наконец-то его нагнал. Без таблеток.       

***

      В темной подсобке, которую даже нельзя было назвать комнатой отдыха, тихонько, но надрывисто дышал человек. Здесь, вдали от любопытных глаз Монти проводил долгие часы перед или после выступлений, прятался от детей и их родителей, когда понимал, вряд ли сможет их развеселить. Кто бы развеселил его?       Роксана в этом деле не помощник, только больше в депрессию вгонит: ей бы самой помочь, а то в последнее время подойти даже страшно. Срывается на всякую ерунду. Что только на нее нашло? Ни с кем больше он особо и не общается. Днем. Даже с Ти-Джеем — он слишком увлечен подтиранием соплей малолеткам.       Закончилась ли смена, Монти не знал. Слишком темно, чтобы взглянуть на часы. Рано или поздно ему все равно придется вылезти из этой норы. Он лишь надеялся, что в этот момент не столкнется с кем-то вроде Фредди или Чики — от них всегда много шума и излишнего внимания. И при всем при этом они даже не приятели, так, знают, как друг друга зовут, и, может быть, иногда пересекались на детских утренниках или застольях взрослых. Общаться с ними не было желания, Монти даже не видел смысла в этом, через раз кивая при встрече. Чаще всего он просто не замечал их, не следил за их перемещениями, полностью сконцентрировавшись на своих задачах. Или просто делал такой вид.       «Проблемы с вниманием — очередная побочка твоего прошлого. Кто бы мог подумать, что оправиться после легких наркотиков не удастся спустя столько времени, да? А представь, что было бы, если бы ты сидел на чем-то другом. На ошибках учатся, Монтгомери. Однако ошибки нужно исправлять», — монотонным и убаюкивающим голосом протянул искаженный образ доктора Кэнди. Иронично, сука, что его так зовут.       «Что прикажете делать? Я чист. Не употребляю ничего», — Монти упрямо отвергал существование проблемы. Грудь сдавливало каждый раз так, что ребра треснули бы давно от этого вранья самом себе.       Воображаемый доктор несогласно покачал головой, словно пытается ребенку объяснить, что есть хорошо, а что плохо. И пока безрезультатно. Его лицо плыло, становилось то блеклым, то отвратительно контрастным, делая все возрастные морщины особо глубокими и жуткими, превращая мужчину средних лет в иссохшего старика.       «Я расскажу одну историю. Если хочешь, называй это притчей. Жил когда-то один мальчик. Брошенный и никому не нужный. Но он отчаянно верил, что однажды его полюбят. Очень долго он искал внимание и заботу, верил, что где-то есть кто-то, кому он станет нужен и важен. Долго шел он по дороге в поисках того самого человека. А потом он оступился. Споткнулся и упал в глубокую-глубокую яму. В этой яме было много таких же мальчиков. Все они тянули руки к солнцу, желали, чтобы нужный человек сам нашел их, протянул руку и вытащил из ямы. Дни шли, ничего не менялось, люди наверху лишь мимо проходили и даже не слышали крики из ямы», — усталое, но спокойное лицо почти не двигалось, даже губы едва шевелились.       От глупых сказок кипела голова. Посыл был абсолютно ясен, вот только какой в этом толк? Монти не идиот, он умеет анализировать ситуацию, может признать свою неправоту и прекрасно понимает, в какой момент жизнь пошла под откос. Так к чему эта бредятина?       «Все эти мальчики погибли, Монтгомери. Погибли по своей же вине. А могли бы вылезти самостоятельно. Если бы они поднялись на ноги, то поняли бы, что яма не столь глубока, как казалось, что деревья всегда тянули свои корни к детям, что камушки под ногами можно было сложить в ступени. Но они выбрали этот путь», — мозолистая ладонь громко ударила по столу. Коротко обгрызенные — почти до мяса — ногти оцарапали дорогое дерево. Еще одно слово, и Монти за себя не ручается.       «Если бы они все погибли, то тот мальчик бы не сидел сейчас здесь. Он бы гнил со всеми в той яме», — выплюнул Гатор, еще сильнее заводясь от понимающей улыбки психотерапевта. Тот словно специально продолжал давить на него, ковырять еще незажившие раны, забивая ржавые гвозди глубоко в тело.       «Все дело в выборе, Монтгомери. Это то, что нас определяет как людей. Изголодавшийся пес не будет выбирать, отдать косточку своему истощенному собрату или самому съесть. У каждого выбора есть последствия, считай, своя цена. Еще будучи кадетом, я выбрал принцип «не навреди», а не «убей всё, что движется». И вот последствия моего выбора», — доктор Кэнди поерзал на своем инвалидном кресле, расправил руки, указывая на военные трофеи-культи.       «Вы не отвечаете на мои вопросы! Что я должен делать? И не несите чепуху, что выбор есть всегда! У меня его нет и не было», — Монти кричал, хотя голоса почти не было, бежал за удаляющейся фигурой, но ноги не слушались, увязли в грязи. Образ дока рассеивался так же быстро, как и всякая надежда на решение проблем. Издеваясь, мужчина улыбнулся. Губы все тянулись и тянулись, походя уже на оскал. Лицо исчезло. Только в воздухе повисли остатки воспоминаний.       — Ох, вот ты где. — скрипнула дверь и послышался знакомый голос, вырывающий парня из неспокойных раздумий. Не успевшая сформироваться мысль вылетела так быстро из головы, что Монти даже чертыхнулся от этой неожиданности.       Джереми прищурился, вглядываясь в темноту, разбавляемую тонкой полоской синеватого света, пробивающейся сквозь образовавшуюся щель. И, конечно, из всех, кто мог сюда зайти, вплоть до заблудившегося стажера, которого Монти недавно чуть не прибил клюшкой, здесь оказался именно треклятый Бонни.       И он был рад. Этот придурок будто бы знал, когда наступает тот самый подходящий момент.       — И чего ты тут нос повесил? — луч света стал намного шире, уже задевая поджатые ноги Монти.       Коричневые вельветовые брюки почему-то казались грязными. Интересно, они всегда в таком освещении так выглядят? У всех была такая яркая одежда, даже у Ванессы — фиолетовый симпатичный костюмчик. Она в нем выглядела, как какая-то гламурная бизнес-леди, а не обычный администратор в пиццерии. Как бы он не был счастлив увольнению Фокси, но после закрытия пиратской бухты только Гатор выглядел, как какой-то оборванец. Местный клоун.       — Пойдем в боулинг? Или хочешь, поиграем в гольф? Может, наведаемся в детский сад и поползаем по лабиринтам? Мне даже как-то грустно, что в моем детстве не было таких крутых городков, я бы там проводил все свободное время, — из-за тусклого света Монти не видел, но точно знал, что тот улыбается.       Джереми расслабленно прислонился к опасно скрипнувшему металлическому стеллажу со всяким барахлом. То тут, то там были наставлены коробы с какими-то деталями из игровых автоматов, накиданы тяжеленные шестеренки и инструменты. А поверх груды металла раскиданы кучи шуршащих пакетов и сотни, а может и тысячи бумажных безделушек: от праздничных колпачков, до аппликаций из одноразовых тарелок. На кой черт они нужны, никто не знал. Но все знали, что если Санрайз увидит хоть одну выброшенную поделку, закатит такой скандал, что, возможно, даже сам Афтон сбежит из своего же заведения, поджав хвост.       — Я немного не настроен на игры, — он смущенно повел плечом. — День выдался тяжелый.       — Это из-за полиции? Не переживай, нас никто не тронет. Каким бы говнюком не был Афтон, терять деньги он никогда не захочет, всех прикроет, все покроет.       — Наверное не столько из-за этого, сколько… из-за пропаж.       — Да-а. Это знатно треплет нервы. Выпьем, может, тогда? Я договорюсь, чтобы это было за счет заведения, — он прошел вглубь подсобного помещения, замирая над Монти, который даже не думал вставать, лишь устремив напряженный взгляд куда-то в пустоту между потолком и макушкой Джея. — Если ты хочешь поговорить об этом, то давай поговорим. Мне есть что рассказать. Может, даже заинтересую. В поисковых отрядах всегда рады новым людям, никто не откажется от помощи.       — Не уверен, что это хорошая идея. Я даже не знаю, чем помочь, — хмыкнул сидящий на полу парень. — Почему ты вообще захотел присоединиться к поискам? Как ты вообще умудряешься совмещать все?       — Э-э, это сложно, не стану скрывать. Мы с Майком обычно ночью ездим по городу в надежде, что пропавшие могут выйти к дороге, — стушевался Джей, голос его потерял веселые нотки. — В штабе ребята работают с картографами, часто полицию подключают. Ну, когда человек только пропал, есть большой шанс найти его в округе. Чем быстрее и слаженней работа, тем лучше. Но сейчас все идет очень медленно…       — И нашли кого-нибудь? — предчувствуя что-то плохое, поинтересовался Монти, не сводя взгляда с пустоты даже когда Джереми присел на пол рядом с ним, касаясь плечом его плеча. Это было нормально.       — А тут как посмотреть. Мы находили разных потеряшек, от стариков, забывших, зачем и куда вышли, до подростков, сбежавших из дома. Ну, вообще мы не разглашаем этого, но, — Джей тяжело вздохнул, переходя зачем-то на шепот. Их же все равно никто не слышит? — конкретно по этому делу мы никого не нашли. Даже тела. Все… будто сквозь землю провалились. Нет никаких сомнений в том, что… это не случайности, в общем. За этим кто-то стоит. Но ФБР отрицает все, не понимаю я этого.       Голову обволакивало вязкими мыслями, она безвольно опустилась на поджатые колени. Что-то подсказывало Монти, что ничем хорошим все это не закончится. Ни для него, ни для кого-либо еще.       — Ты так и не ответил, зачем тебе это все, — пробормотал Монти. Его голос потерялся где-то в складках коричневых брюк.       — Ну как зачем, на месте пропавшего может оказаться кто угодно. И ты, и я, и моя сестра.       — Кэсси, да? Она здесь даже не живет.       — А Чарли всегда была на виду, всегда слушалась отца и никуда не уходила без его разрешения. И что? — даже в темноте было видно как потускнело лицо Бонни. — Невозможно уследить за всем. У всех свои причины. Я ищу потому что переживаю за близких, Майк пытается таким образом в какой-то степени загладить вину перед… отцом, думаю, за то что случилось с его младшим братом.       — Думаешь, что-то поменяется? Эти ваши поиски…       — Каждое действие имеет последствие. Люди не в праве вершить чью-то судьбу, но могут облегчить кому-то жизнь. Даже если никого не удастся найти, мы хотя бы попытались. Все равно лет через двадцать крутые детективы с новомодными приспособлениями смогут раскрыть это дело, правда спасать уже некого будет.       — Говоришь, как мой психотерапевт. Или как Ти-Джей.       — Приму за комплимент! — Джерри даже слегка подпрыгнул от какой-то необузданной и необоснованной радости, практически прильнув всем телом к приятелю.       — Как хочешь. Мне кажется, приятного в этих словах мало, — Монти поерзал, в попытке отдалиться от разгоряченного тела.       Возможно, в коморке просто не хватало кислорода, а может, Гатор и вовсе сходит с ума, но человек не может поддерживать настолько высокую температуру тела. Органы Джереми уже должны были свариться, а он сам расплавиться.       — Монти.       — Что?       — Некоторые люди исчезают потому что сами этого хотят, и это даже не всегда самоубийцы. Они просто пытаются… убежать? В лучшее место, думаю.       — И к чему ты клонишь?       — Ни к чему. Мысли вслух, — прочистив горло, басист поднялся на ноги. — Так странно возвращать людей туда, откуда они бежали. Пойдем, Мо. Надо размяться перед выступлением. Хочешь посмотреть?       — Как тут не посмотришь… Мне жизнь еще дорога.       

***

      Утро, как и весь день, прошло слишком быстро. Назвать это полудремой Монти не рискнул бы — уж слишком его все раздражало, — но ощущалось все именно так. Он и не спал, и не бодрствовал. Ему не снились кошмары, что очень даже неплохо, но и сонливость не давала нормально что-то делать. Голова была пустой и, хотелось бы сказать, что легкой, но это было совсем не так.       Всякие мысли, подобно мутной густой жидкости, стекли к затылку, бултыхались там, не беспокоя Монти, но стоило бы ему подняться с постели, как вся эта гадость перемешается, растрясется, превратится в самый настоящий шторм.       Монти устало прикрыл ладонью глаза, прячась от яркого света из окна. Жалюзи и так почти не держались, а после недавнего срыва и вовсе растянулись кривой гармошкой на полу, в объятьях осколков и щепок. Тонкие лучики, крадущиеся по полу, отражались незатейливой мозаикой на потолке, как калейдоскоп. Было солнечно. Синоптики крупно облажались.       Руки начали затекать и Монти лениво поворочался, в надежде устроиться поудобнее, располагаясь лицом к стене. На ней красовалась внушительная пробоина, оставленная то ли кулаком, то ли стулом.       Кто придумал воскресенья? Этот человек был точно мазохистом. Монти ненавидел этот идиотский день недели больше, чем понедельники.       «Когда уже закончится эта черная блядская полоса?» — прорычал он в подушку, оставляя последнюю надежду на здоровый сон. А сон не придет без темазепама, организм слишком привык к этому.       «Кажется, у кого-то проблемы, не так ли? Горбатого только могила исправит», — мерзкий чертенок с голосом доктора Кэнди пропищал точно над ухом, тут же прячась под диваном, среди мусора и грязи.       Конечно же, у Монти еще были таблетки, он бы никогда не оставил себя без стратегического неприкосновенного запаса. Где-то они точно валялись. Не мог он все просрать. Нет.       Монти не знает где и что искать. Раньше у него с этим проблем не было: все, что обычному человеку было недосягаемо, Монти получал по щелчку пальцев, то от доктора, то от Луизы.       А теперь все иначе.       Неприятная, гадкая мыслишка, что теперь у Фреда есть компромат, не давала покоя. У Монти будут очень серьезные проблемы, если этот придурок соберется пойти в полицию. Отболтаться не выйдет, никто не станет слушать, что все принимаемые Монтгомери таблетки — легальны, никто не посмотрит на рецепт от врача, никто даже не подумает найти этого хуесоса, который бы подтвердил, что действительно все это выписал своим ебанутым врачебным почерком.       К этой истории бы обязательно подключилась бы безутешная мамаша Джереми и все ее связи. Без всяких сомнений, она бы все обыграла в свою пользу, настроила бы всех против него, а Монти и до всех разбирательств не пользовался особой симпатией у легавых. Он усмехнулся, представив заголовки газет:       «Наркоман и педераст, похищающий детей и взрослых, пойман! Солт-Лейк-Сити и вся Юта могут спать спокойно! Все жертвы будут отомщены», — и это только при хорошем раскладе. Мало ли что еще придет в голову желтой прессе. Начнут еще сравнивать со всякими психопатами типа Гейси и Дамера. И ладно он козел отпущения, но следователи и ФБР вряд ли оставят в покое его друзей и знакомых. Рокси однозначно упекут за пособничество, Ти-Джея тоже вряд ли по головке погладят. Возможно, даже Сьюзен прилетит, как излишне сочувствующей. Хотя с деньгами ее папаши ее быстренько отмажут. Один только Фредди останется невинным и светлым мальчиком, который, несмотря на угрозы и страх быть убитым, решил все же обратиться в органы.       Монти подавил в себе желание рассмеяться. Хоть рядом никого и не было, но чувствовать себя психом, смеющимся над сумасшедшими сценариями в голове, как-то тоже не хотелось. Его фантазия слишком богата, и зачастую это так плохо влияет на работу мозга.       А какие лица будут у всех этих уебков, когда спустя какое-то время исчезновения продолжатся, и они поймут, что поймали вообще не тех. Наверное.       Все-таки Монти не мог дать гарантий своей невиновности. Он точно не ответственен за всех, не мог просто. Но действительно ли он так чист на руку, как предпочитает считать? Что если Бонифейс…       Стоп. Он отвесил себя мощную пощечину, в попытке прийти в себя, оборвать эту мысль. Выходило лишь отогнать, уж слишком глубоко она пустила корни в его голову.       День сменился тревожной ночью, полной всплывающих образов и воспоминаний, терзающих душу. Может быть, в какой-то момент он наконец-то провалился в недолгий и хрупкий сон. На смену ночи пришло излишне ясное утро. И так, блять, постоянно. Будильник трезвонил будто бы в голове, с первой секунды стало очевидно, что не спал он вовсе и даже не дремал, а так, всего-то потерялся во времени, пока лежал с закрытыми глазами.       Мерзко. Хотелось провести еще один день в одинокой тишине и собственном неприкосновенном мирке.       Холодный душ неохотно освежил окоченевшее тело. Бодрости это не принесло. Как и горький растворимый кофе. Когда он вообще нормально высыпался?       Ах, точно. Недавно.       «Блять», — в очередной раз взвыл Монти, когда его мысли снова вернулись к гребаному Фреду Фазберу. Глубокий вздох.       Работа не ждет, по крайней мере Монти. Может, кому-то вроде Фредди или Чики простили бы миллионы пропусков и опозданий, которых они никогда не допускали, то к Монтгомери Гатору всегда было предвзятое отношение. В особенности после всех его погромов. Начальство, давно сытое по горло подобными выходками, с очень малой вероятностью сможет закрыть глаза на очередной косяк Монти.       Лишаться работы не хотелось, а за аренду платить чем-то надо. Поэтому он плетется в кишащий сопляками гадюшник, игнорируя отвратительную духоту, наступающую после долгих дождей. Неприятно ощущалась на теле одна из немногих чистых футболок, отрытых в картонной коробке, являющейся заменой некогда целого комода.       Время тянулось со скоростью черепахи, и это очень раздражало. Не хотелось ни бродить по темным закоулкам пиццерии, ни на сцену подниматься для отыгрыша тупых детских песен. Неужели за столько времени начальство не обратило внимание, что утром никого нет? Диджей Эм-Эм мог бы поднять свою задницу и включить запись, а не изредка наблюдать, как четыре придурка с кислыми минами скачут на сцене, будто бы их всех разом током шарахает. Как собак на привязи.       Ноги его сами привели в гримерку Рокси. Если это узкое помещение, почти что непроветриваемое, из-за сомнительной вентиляционной сети вообще можно так назвать. В «гримерных» комнатках всегда темно и валяется куча сценического барахла. Ванесса часто негодует из-за огромных счетов за электроэнергию, а с другой стороны, что она вообще хотела? Как в полностью изолированной ото всех, в том числе и света, комнате можно экономить электричество? Да от вентиляции толку больше будет, чем от их бюджетной импровизации в виде тусклой гирлянды.       — Воскресенье ты тоже провел в пьяном угаре? — безэмоционально спросила девушка, обхватив голову Монти пальцами и скептически разглядывая его отражение.       Чика, сидящая на неудобном пуфике, сильно согнулась в плечах, полностью концентрируясь на своем нелегком деле — заточке пилочкой отросших ногтей. Но на слова подруги отвлеклась и негромко хихикнула, моргнув в их сторону, и снова вернулась к маникюру.       — Конечно, — Монти бросил нерешительный взгляд в сторону Чики. Ему было что рассказать Рокси, но точно не в присутствии этой несмышленой дурочки. Она воспримет все слишком близко к сердцу, и не отлипнет до конца недели. — А как твое воскресенье? Секс-марафон прошел удачно? — Я же сказала, что гуляла со Стивом, — она грубо пихнула его, заставляя наклонить голову, почему-то находя необходимым подровнять ему виски. Прошло не так много времени с того момента, когда она стригла его в последний раз. Волосы не могут отрасти настолько быстро. Но это же Рокси, ей же всегда «лучше» видно.       — Ну и? Это разве что-то меняет? — он нагло мотнул головой, пытаясь увернуться от очередного тычка. Очень хотелось подразнить ее. Немного, совсем по-детски, но чтобы это вывело ее из себя. Она такая сексуальная, когда злится. — А, погоди, так он типа импотент? Не-не, стой, он сказал, что у него ВИЧ? Может, он вообще педик? Боже, еще и на меня что-то наговаривала. Я с тобой больше не…       В груди что-то екнуло от упоминания столь… неприятной темы. Сам же ее завел, теперь и расхлебывать. В собственной голове это казалось неплохим таким намеком, но на деле, все прозвучало не больше, чем шутка. Странно. Почему Рокси не понимает, к чему он клонит? Разве не очевидно, что ему плохо? Разве он не заслуживает поддержки от, наверное, единственного близкого человека?       — Господи, да заткнись ты, пока я тебе голову не открутила, — конечно, она ничего не поняла. Монти бы и сам не понял настолько тупых намеков.       — Нет, у него настолько малюсенький член, что ты даже не заметила, как этот марафон прошел мимо тебя, — протянул тоненький голосок за спиной. Глаза Монти расширились от неожиданной колкости, что он даже не совсем понял, как на это реагировать. Сьюзи не могла такое сказать. Это не может быть правдой. Или он действительно настолько плохо ее знает? — А хотя знаете, я бы не удивилась, что он своей тыкалкой натыкался до проблем.       Нечасто можно услышать что-то подобное от всеми любимой милашки Сьюзи. Даже в не лучшие свои дни, она не разбрасывается такими словами направо и налево. Что-то было не так, почему-то разговор о ее вроде как лучшем друге, уж слишком развязал ей язык. Не в хорошем смысле. Хотя кому как, Монти только рад послушать гадости об очередном тупорылом ухажере Рокси. Все лучше, чем говорить о себе и своих проблемах.       С другой стороны, Монтгомери совершенно не интересовали причины, ему было откровенно плевать на невеселый настрой коллеги. Не то чтобы он часто видел ее подавленной или что-то в этом роде, чаще всего он даже не обращал внимания на все эти сопли. Он никогда не отличался особой внимательностью к остальным. Но случайным образом возник беспричинный интерес, что же послужило такой перемене в поведении девушки. Неужели ее действительно задевает эта тема? Она беспокоится о чем-то? Ревнует? Монти не знает, какие отношения связывают этих двоих, да и не хотел особо знать.       — Сучка ты! — Рокси вспылила, с силой отталкивая от себя кресло на колесиках, в котором расположился Монти. Оно проехало какие-то жалкие сантиметры, вызывая у девушки еще одну бурю агрессии из-за неудачи. Ей явно хотелось, чтобы Монти на большой скорости влетел в блондинку, упал, побарахтался вместе с ней на полу и желательно умер. — Так, все! Выметайтесь оба.       Никто из них даже не думал покидать гримерку, заливаясь негромким злорадным смехом.       — Говори такие вещи почаще, наггетс.       — Лучше редко, но метко. Хотя, кому я говорю об этом. У тебя все настолько редко случается, что ты уже и не умеешь метко, — с трудом преодолевая смешки поддевала и его Чика. Но смешки были несколько неестественные, несвойственные ей. Тяжелые, грубые, наигранные. Будто бы смеялась и шутила она через силу, будто бы ее каким-то образом задевал этот разговор. — Не так ли, Роксана?       — О, ты сегодня в ударе, — ее слова больше подзадоривали Монти, чем дразнили и обижали.       Ему нужна была разрядка. А смех был лишь короткой передышкой, этого не хватило бы, чтобы обуздать ту пустоту, образовавшуюся в груди и с каждым днем, продолжая все больше разрастаться. Даже если этот смех был не так уже и искренен.       — Я просто говорю правду, пытаюсь переубедить человека, которого невозможно переубедить. Стив не тот, с кем можно строить какие-то планы на совместное будущее. Поиграет и бросит.       — Ты так говоришь, будто бы он тебя бросит, а не меня, — вздохнула Рокси, поправив пышную прическу. Голос был спокоен. Ее действительно не переубедить.       — Он гондон, — вставил свое Монти.       — Бабник.       — Индюк самовлюбленный!       — Член у него реально маленький, — со знанием дела закивала Чикс.       — Хватит! Вы просто завидуете мне, — Роксана с особой жестокостью кинула на туалетный столик фен, что с болезненным завыванием стукнулся о плохо обработанное дерево и тут же заглох.       — Тут нечему завидовать, — Сьюзи пожала плечами, возвращаясь к своему первоначальному делу. Маникюр никто за нее не сделает, особенно после таких фраз. — Если ты решишь, что быть с ним — хорошая идея, то я тебя огорчу. В этом плане даже Монти лучше, не в обиду тебе, Мо.       — Да какие обиды могут быть, — Монтгомери повел плечами. На самом деле эта фраза оставила неприятный осадок. Даже жизнерадостная и ищущая во всем только хорошее Сьюзен, считает его лишь немногим лучше Ренара. — Тут я полностью согласен.       — Так, все. Мы взрослые люди и сами во всем разберемся. Советчики мне не нужны, поэтому убирайтесь отсюда. Вы меня нервируете, а мне еще нужно поговорить с Афтоном о недоплаченной зарплате. Я с такими приколами даже за аренду квартиры не могу заплатить.       — Ха, удачи, — практически в унисон сказали Монти и Сьюзи, отчего последняя широко заулыбалась. Так прошел понедельник. Фредди даже не смотрел в его сторону, подтверждая догадку Монти, что ему крайне неловко и он сожалеет обо всем. Осознание того, что Гатор оказался в очередной раз прав, резало ржавым ножом душу на куски. Почему ему нехорошо от этого — он сам не понимает.       На следующий день он вместе с остальными поплелся в буфет, Рокси настаивала на том, что ему просто необходим обед. Может быть. Экономить уже особо не было смысла. Но аппетит от этого не появился, от голода уже начинало подташнивать. Надо поговорить с Вульф. Он так и не рассказал, что Луиза… Ее нет.       Монти угрюмо клевал носом, совсем не стесняясь ковырялся пальцем в кусочке пиццы, потроша ее, откидывая на край бумажной тарелки грибы. Все между собой оживленно разговаривали, к ним даже Ти-Джей присоединился — как он только нашел время на это? Он продолжал игнорировать существование Монти. Что ж, это взаимно.       «Видеть тебя не хочу. Знать тоже. Лучше бы ты не появлялся в моей жизни», — в сердцах крикнул когда-то Тимоти, а Монти даже и не вспомнит причину по которой они в очередной раз разругались. Не вспомнит и когда они нормально общались. Кажется, это было так давно, еще когда он только сбежал из дома. Или позже? Все воспоминания перемешались в голове, не позволяя создать общую картину. Плохо. Он все очень плохо помнит. Чертова химия расплавила ему мозг.       Хотелось бы и дальше так сидеть, дождаться окончания нелегального и непредусмотренного начальством перерыва, но на что он только надеялся? Завидев заскучавшего друга, Роксана посчитала забавным пихать его ногами под столом. В первый раз, он просто поднял голову, активно демонстрируя своей мрачной миной незаинтересованность. Во второй раз, он уже начал раздражаться. Она вывела его из более или менее спокойного состояния. Теперь каждое брошенное слово звучало громче, осмысленнее. Даже бубнящий зомбоящик, больше направленный в сторону кухни, на которой кипела работа, начинал бесить.       Шла какая-то сомнительная передача, которая даже не напоминала новостной репортаж — скорее теории заговора и освещение всего говна, что удалось выцарапать у каких-то несомненно важных для расследования, но безымянных людей.       Когда Рокси задела его в третий раз, Монти подскочил на месте, сжимая кулаки. Ему нужно было выпустить пар, но не здесь и не сейчас. Ему нужны его гребаные таблетки. Он попытался расслабиться, безмятежно развалиться на стуле, но поза была зажатой и скованной.       — Перестань, — утробно прорычал он, почти не шевеля губами. Рядом сидящий Фредди тут же повернул в его сторону голову, и с интересом, будто впервые за весь день его увидел, начал изучать напряженный профиль. Монтгомери чувствовал это на периферии зрения, и это тоже бесило. Но пока весь его гнев исходил в сторону девушки.       — О чем ты? Я ничего не делаю, — губы растянулись в поганой улыбочке. Она снова его пнула.       — Я не шучу. Просто хватит.       — Я предельно серьезна. У меня вообще нет никаких представлений, о чем ты… — она с наигранной застенчивостью похлопала глазками. У нее сегодня хорошее настроение. Кто-то явно начал день не с кофе.       — Да пиздец!       В этот момент по телевизору лающим смехом пронеслись самые ненавистные слова: «Несколько подозреваемых до сих пор живут, как ни в чем не бывало. Убийца все еще на свободе, похищения продолжаются, но никто даже не думает задержать их всех снова для допросов. Один из них точно должен оказаться за решеткой!».       Крикливый скрипучий голос срикошетил точно в голову Монти.       Что ж, во вторник он чуть не разбил телевизор на кухне. Его выбесили очередные «правдивые» новости и раскрытые тайны от местных СМИ и любителей детективов. К счастью, никто не пострадал и телевизор почти цел. Претензий к Монти не было ни у кого, кроме немолодой темнокожей поварихи, громко ругающейся на родном языке. Какой это? Французский или какой-то непонятный диалект, на котором говорят коренные жители африканского материка? Без разницы, он видел ее в первый и в последний раз. Ноги его не будет там. Фредди разочарованно помотал головой, находясь в тот момент в эпицентре событий, но так ничего и не сказал.       Тело требовало свежего воздуха, гнев тягуче расплывался по телу, стекал, как подтаявшее сливочное масло на сковороде. Небольшой перерыв-перекур ему был просто необходим. Опираясь спиной о кирпичную стену, приносящую долгожданную прохладу, веки опустились, но ресницы продолжали неспокойно дрожать. Дрожь нервировала, но подавить ее не выходило. Все, чего сейчас хотелось, это покурить, желательно траву.       «Уже забыл о своих обещаниях? Все ясно с тобой, слабак», — с каких пор он начал слышать в голове чужой голос? Навязчивый, гнусавый, даже можно было представить, как изо рта невидимого доктора Кэнди гнилостно несет.       Нет. Монти не вернется к тому состоянию. Какой бы безысходной не была ситуация. Даже маленький срыв сломает его. Он не спустит все коту под хвост. Табак — ради бога, таблетки, прописанные врачом — замечательно. Но ничего более.       Очки давили на переносицу, потом обязательно останется красный след. Но лучше так, чем кто-либо увидит загнанную физиономию. Загнанного своими же эмоциями и ненавистью к себе парня. Никто этого не должен видеть, никто не должен знать, что он на самом деле тряпка. Никто не должен знать, что дело даже не в очках.       Послышались приближающиеся в его сторону робкие тихие шаги. Монти лишь надеялся, что это не Сьюзен со своим соплежуйством. После серьезных разговоров с ней хочется блевать или спать — становилось только хуже. Случайно ли это или она намеренно вскрывает самые глубокие раны, но делала она это с особой жестокостью. За последнее время ее было слишком много, и только завидев желтые растрепанные волосы и яркие обтягивающие леггинсы, Монти становилось плохо.        Если же это Роксана… Что ж, им предстоит очередной долгий разговор. Было бы славно, если бы это был Эммануэль. Вот кому на самом деле было плевать на все и всех. По-настоящему, без притворства, как это было у Монти. Диджея заботила только музыка. Он всегда был не особо разговорчив: вышел, подышал воздухом, послушал свою музыку, да и пританцовывая пошел дальше к стойке диджея. Никаких тебе вопросов и бесполезного общения в стиле «как тебе погодка».       Правда глумливо посмеялась над надеждами Монти. Рядом возник точно не кто-то из его мыслей. Господи, это был даже не Фреди.       Этот кто-то нервно теребил рукава с колокольчиками, отчего в ушах звенело так, будто зубами обхватил оголенные провода.       — Чего тебе, Тимо? — он оскалился, хотя и не хотел этого. Тело всегда реагировало быстрее мозга. — Отправили успокаивать меня?       — Никто меня не отправлял, это моя инициатива. Хотя подразумевалось, что я передам тебе, что если хоть кто-то или что-то еще пострадает от твоих рук, то ты будешь уволен, — он произнес это так воодушевленно, будто бы в его словах и не было никаких угроз, а самая настоящая поддержка. Как только тот открыл рот, Монти понял, что у того хорошее настроение. Санрайз редко бывает таким. Уж кому как не Гатору это знать.       — Отлично. Привет Ванессе от меня.       В ответ парень лишь скривился, светлые кудри, завязанные в небрежный пучок, спали на лицо. Колокольчики продолжали брякать и нервировать, а Ти-Джей будто бы и не заметил этого. Впрочем, ничего удивительного, учитывая его странности: всегда был немного отчужденным, держался особняком, что в колледже, что на рабочем месте. Невротик он и в Африке невротик. Не на пустом же месте родители пишут жалобы на некомпетентность воспитателя? Ти-Джей и в колледже вел себя частенько, как какой-то сумасшедший, поэтому Монти даже не удивлен, что именно он без всякого страха, что ему может прилететь по морде, пошел на встречу к одногруппнику. Бывшему.       — Еще один человек попросил сказать тебе, что ты импотент с недотрахом, как бы странно это не звучало. И еще один, что ты воспринимаешь все близко к сердцу. Но он… она не просила этого передавать. — Санрайз по-детски начал загибать пальцы, продолжая перечислять.       — Ты че посыльным заделался? Нечем занять себя? — грубо ответил гитарист, стараясь не обращать внимание на то, как насупился коллега.       На опыте он знал, что Тимо заводился слишком быстро, даже быстрее чем Монтгомери И у кого тут взрывной характер?       Тимоти недобро цокнул, нахмурил прозрачные брови, но не спешил отвечать на колкость колкостью. Неужели назревает нормальный диалог? Или же это всего-навсего бомба замедленного действия — подожги фитилек, и взрывной волной выбьет стекла. Глаза сверкнули сталью, Тим прищурился, будто ища точку, куда побольнее можно ударить.       — К слову, о том, чего не стоит говорить… Там еще один человек мнется у пожарного выхода, ожидая моего вердикта. Так не хочется его расстраивать, он заслуживает большего, чем… это. И Ванесса еще сказала, чтобы ты почистил гитару свою — она вся в кровавой мазне. И руки у тебя тоже. Дать пластырь? Смотри какой, — в подтверждение он порылся в скрытом нагрудном кармане, продолжая бренчать маленькими колокольчиками, — тут крокодил нарисован. На тебя похож. Такой же злой, зубастый и…       — Славно, передай им всем, что мне плевать.       — Глупый, — закончил парень. С лица сползло раздражение, сменившись беспокойным разочарованием.       «Ну, началось. Сначала ругаешь, потом жалеешь», — подумал Монти, прикусив язык, чтобы уже точно не ляпнуть это вслух.       — Тебя отчислили, ты же в курсе? — Монти проследил за руками, даже не заметив, когда они дразняще сжали пачку сигарет, едва не пища от боли. Что за дела? С каких пор Тимо курит? Пачка раскрыла картонный рот с кривыми помятыми зубами-сигаретами и требовательно затряслась в чужих руках. Отвергнуть подобное предложение было бы чистой воды оскорблением. — Кенни… То есть профессор Лебовски до последнего бился за тебя. Таскался там постоянно с твоими долгами. Но ты же ничего не делал, да?       — Ага, — он поддался навстречу зажигалке, прикуривая, с удивлением отмечая на что пал выбор Тимо. Тонкие, с кнопкой. Слишком женские. Такие больше подходят Роксане, если бы она курила, но никак не Ти-Джею, будь тот хоть тощей балериной. — Да и как-то не нуждаюсь я в подачках хахаля Луизы.       — Он ее муж, Монти, — Тимо забавно приподнял брови, говоря это то ли с осуждающей, то ли с удивленной интонацией.       — Да похуй.       — Мне жаль. Я соболезную.       — Ты знаешь? Откуда? Какого хуя? — слишком много вопросов. Он точно не сможет сегодня уснуть, и дело даже уже не в лекарстве — даже если бы он сожрал тройную дозу, эффекта бы не наступило. Мозг слишком загружен всяким барахлом.       — Ну, — воспитатель поежился от колючего, угрожающего взгляда, — думаю, все об этом знают. Кто знал ее. Или Кенни.       Монти сплюнул. Ничего нового. Все новости, даже самые важные, проходят мимо него. Виноват ли он в этом? Очевидно, да. Безучастие и уныние — вот его главные пороки, но как искупить грехи, он не знал. Не пойдет же он в церковь.       «А может, не такая уж это плохая идея», — дым приятно разгружал мозг. Ему действительно нужно было покурить.       — Знаешь, это не мое дело, но…       — Что бы это ни было, но да, это не твое дело, — сквозь сжатые зубы согласился Монти.       — Я тебя слишком хорошо знаю, — он сделал размеренную затяжку. — Займись своей головой сам, а не скидывай обязанности на кого-то. Ты знаешь, никакой крутой психотерапевт не поможет тебе, пока ты сам этого не захочешь. Хоть тысячу баксов ему отвали, только толку?       — Хорошо, доктор Джекил.       — Сейчас с тобой мистер Хайд. — отчего-то горько усмехнулся Тимо. — Фигня, а не неделя. Сплошная нервотрепка. У тебя тоже?       — Типа того. — Как-то не выходило выдавить из себя фраз, состоящих более, чем из двух-трех слов.       — Захочешь поговорить, ты знаешь, где я. — Больше половины сигареты — даже не назвать это окурком — полетело на асфальт. — И, эм, ты не безразличен некоторым людям. Мне-то на тебя сто процентов по барабану, даже двести! Но есть же кому интересно, что там у тебя и как.        Звучит очень наигранно. В голосе отчетливо слышится тревога. Кому он только врет? Но все же вопрос открыт: давно ли Санрайза волнует, что происходит в жизни бывшего друга. Их пути разошлись, думать о чем-то поздно. По крайней мере, Монти готов признать, что он — говнюк, ему и не было интересно, как сложилась жизнь человека, не захотевшего разрухи и непробудной тоски. Все лучше, чем общество психопата, и раз тот нашел в себе силы уйти, значит, нашел и на то, чтобы найти что-то новое и жить спокойно.       «Два психа не могут ужиться вместе», — так он когда-то ему сказал. Монти не видел в этих словах ничего плохого, просто сказал правду. Ти-Джея же это задело.       — Просто… хватит отталкивать всех.       — Почему вообще решил поговорить? Какой пиздюк тебя за член укусил? Ты же видеть меня не хотел больше, — еще один бычок приземлился на землю.       — Я вижу проблему. Наверное, я не просто так поступил в этот обосранный колледж, на совершенно невостребованную специальность. Кому вообще нужны психологи? И, наверное, я все еще надеюсь на извинения. Ладно. Забудь, что я сказал, — он вытянулся по струнке, расправил плечи и придал голосу бодрости. — Пойду успокаивать этих оборванцев. Там уже, кажется, Рагнарек начался в мое отсутствие.       — Как ты вообще с ними справляешься?       — Никак, — а затем загадочно и как-то жутковато улыбнулся, — Я их наказываю.       Вечером его мысли снова вернулись к этому разговору. Вот и поговорили. Сколько они друг друга игнорировали? Полгода? Год? Больше? Что за хуйня происходит в его жизни? Может быть, это не такая уж и черная полоса, как он прежде думал. Возможно, все налаживается. Бога ради, ну после стольких ужасных дней, заслужил ведь он хоть что-то хорошее? Хоть капельку.       В среду он был готов придушить помощника, решившего провести стажировку именно в день, когда больше всего гостей. В день, когда этот олух должен помогать Монти, а не возиться с новенькими слюнтяями, которые в итоге даже не явятся на следующий день. Он сломал очередную клюшку и получил в спину плевок гадких фраз по типу «психованного убийцы», от чего пострадал уже и стажер, ловя лицом пластиковый обломок. И даже после этого ему не приписали выговор. Так, провели тупую беседу, будто бы он какой-то ребенок.       Монти кивнул, выдавил из себя «больше такого не повторится» и разгромил свою гримерку, разбил еще одно зеркало и уже, как реальный псих, ходил с окровавленной рукой. Успевшие покрыться корочкой порезы от струн вскрылись, рядом с ними появились новые, от осколков. Возможно, крупицы стекла так и остались в коже и совершенно не позволяли без боли сжать руки. Сейчас бы он не отказался от пластыря. Даже если тот с крокодилом.       Рокси довольно ясно дала понять Чике, что лезть к нему сейчас не нужно. Но кто вообще ее послушает? В момент, когда он думал, что уже успокоился и спокойно может приступить к выполнению своих обязанностей, все пошло по пизде.       Следовало бы уже задуматься, а все ли нормально с Монти? Может, он на клоуна какого-то похож или кто-то ему на лбу написал «утешь меня, утешь», пока он спал? Иначе как объяснить то, что весь день от него либо шарахаются, как от приведения все, либо лезут со своими тупыми вопросами и желанием помочь. Далеко от локации уходить он не собирался. Плевать на зудящую болью руку, плевать, что с его-то настроем он вряд ли хоть кого-то сможет развеселить. Плевать на все. Ему просто нравился зеленоватый полумрак гольфа. В спокойной, почти убаюкивающей обстановке было хорошо, а когда он забирался на мостки под потолком, где зачастую даже обслуживающий персонал побаивался находиться из-за сомнительной конструкции, становилось еще лучше.       Именно туда он и шел. Там никто не потревожит. Оттуда всегда было все отлично видно. Ему это место очень напоминало детский городок, со всякими тросами, сетками и потайными лазами. Или разваливающиеся заброшки, в которых он ошивался в юности.       Дорогу преградила решительная и непонятно откуда взявшаяся морда Фредди. Он не менее решительно сжал его плечо и насильно без вообще каких-либо объяснений увел даже не сопротивляющегося Монти куда-то вглубь почти опустевшего под вечер гольфа. Конечно, Монти понимал, куда его ведут. И понимал, что это уже десятая за день попытка успокоить его. В ход пошла тяжелая артиллерия, раз сам Фазбер снизошел до него. Долго он в молчанку играл.       «Да ебанный ты в рот, всего полчаса до закрытия осталось-то…», — мысленно, а может и не совсем, сокрушался он, понимая, что с замашками Фазбера, он скорее встретит рассвет так и не покинув здание, чем уйдет домой, как смена закончится.       Подсобка, в которую Монтгомери старается заходить как можно реже, встретила их тусклой мигающей лампочкой, вот-вот готовящейся отправиться в лучший мир. Отступать было некуда, да и был ли смысл? Он не собирался и думать об этом.       — Монти, — очень многозначительно произнес Фредди.       — Двадцать с хером лет как Монти. Чего тебе? Фредди замер посреди комнаты, отрезая всякие проходы к выходу — лишь напролом. Единственный выход, но Монти им пока пользовать не будет. Простое человеческое любопытство все-таки брало верх над негодованием, запуская цепную реакцию вопросов-ответов. Прислушиваясь к самому себе, Монти особо не подметил угрозы, исходящей от парня напротив, но что-то нехорошее точно было. Предчувствие беды? Не о ранках на ладошках говорить, тот утащил же его.       — Я просто… — он на мгновение опешил из-за колкости Монтгомери, но довольно быстро взял в себя в руки. Лишь легкий румянец отразился на лице в мелькающем свете. — Все как-то так навалилось. Я хочу поговорить о том… обо всем. Все вышло так скомкано и неправильно! Просто хреново.       — Хреново, да.       Руки не находили себе места, было жизненно необходимо с ними что-то сделать. И тут даже не понятно, что лучше: оторвать или позволить им жить своей жизнью. Позволить потерять связь с собственным телом. Или дать им делать все те гадкие вещи, о которых порой даже думать страшно. Монти перекатился с носков на пятки, пытаясь унять себя.       — Ничего особо не произошло, и говорить не о чем, — он не смотрел в лицо Фредди, сосредотачиваясь на шнурках зеленых кожаных ботинок, отчего-то ставших такими интересными. — Мы вовремя притормозили. Это была просто какая-то хуйня по пьяни.       — Что? — он переспросил немного хриплым голосом. — Нет, я не об этом. В смысле…       Плечи расправились, он одним вздохом стал выше Монти на несколько сантиметров. Всего самая малость, но Гатору это пиздец как не нравилось. Чувство какой-то нависающей угрозы потрошило сознание.       Решительный взгляд светло-голубых глаз устремился вперед, поражая грудь огнестрельным ранением. Какой бы пуля не была — мелкого или большого калибра — она намертво вонзилась в кость, дробя ее, разрывая мышцы и пробивая насквозь кровеносные сосуды, вены. Он не видел, не мог точно знать, когда произошел этот выстрел, потому что он не был быстрым и безболезненным. Отвратительная пытка.       Сердце сделало кульбит, а разум унесся куда-то в стратосферу. Плохо, все идет пиздец как плохо. Со всеми этими аккуратными и скользящими словами и вопросами. С неумением нормально держать лицо, показывая все эмоции моментально. У Монти действительно очень яркая мимика, даже слепой увидит весь спектр его тревоги.       — О чем тогда? — вопрос не требующий ответа прозвучал излишне дерзко, что почти физически ощущалась эта детская наигранность.       — Об этом.       Мир зациклился на двух идиотских словах и кривого ломаного жеста. На свет явился помятый и довольно потрепанный пакетик с темазепамом. Какие-то редкие и особо невезучие кругляши были раздавлены, частично поломаны, разукрасив прозрачный пакет белым порошком. Они лежали в раскрытой руке, как самая настоящая издевка — протяни руку в ответ и забери свое лекарство. Ведь это действительно лекарство, в первую очередь.       Но он ведь это не знает. Придурок конченный.       — Отдай, — он недружелюбно нахмурился, напустил на лицо маску гнева.       — Это то, о чем я думаю? — он посмотрел на Монти, ища реакцию, а затем двумя пальцами ухватился за край зиплока и безучастно встряхнул им. — Ты поэтому такой? Ломка?       — Давай, скажи это. — помедлив колко ответил Монтгомери. — Называй меня наркоманом или, что ты там себе выдумал. Мне похуй.       — Ты хочешь, чтобы я назвал тебя так или действительно так считал? Может, для начала попробуешь объясниться?       — С хуя ли я должен это делать? Ты же у нас такой умный, сам додумай, — широкий шаг в сторону Фредди. Монти почти что вплотную встал перед Фазбером. — Или тебе нужно историю болезни почитать?       — Мне достаточно твоего слова. — напряжение между ними ощущалось электрическим током на коже. — Я тебе верю.       Что-то в хрупкое и невесомое треснуло в груди, рассыпая стеклянный колючий песок по всему нутру. Было не больно. Дыхание сбилось, и, почему-то после очередного судорожного глотка воздуха, дышать стало намного легче. Как будто бы треснуло что-то, что не давало ему все это время дышать, будто бы через тонкие щели трещин наконец-то пошел чистый, неотравленный собственным гневом воздух.       — Это седативное. Док выписал. Надеюсь, вопрос решен.       Резким движением, Монти вырвал из рук злосчастный пакетик. Может, если бы он носил сраные таблетки в длинном пузырьке с именной наклейкой, на него бы сейчас так косо не смотрели. Может, если бы он мог поумерить свой пыл, он бы просто взял и ушел, не заботясь о мнении этого дурака. Может, если бы Фазбер не был таким упертым бараном, Монти бы не оказался в такой отвратительной ситуации.       — Не совсем.       Рука, секундой ранее держащая зиплок, дрогнула, будто бы Фредди потерял равновесие. На самом деле он крепко стоял на ногах. От него исходило такое тепло, больше напоминавшее бурлящий кипяток.       Монти ощутил несильный, но уверенный толчок в грудь, оттесняющий его к стене. За толчком последовал шаг вперед. А затем на плечо опустилась ладонь, так близко к шее, что Фредди спокойно провел большим пальцем по линии подбородка. Или же сдавить сонную артерию, чтобы прекратить его мучения.       Сопротивлялся ли Монти? Он представил эпичную мясорубку, в ход шло все: от всякого хлама, валяющегося в подсобке, до целого железно стеллажа, способного расплющить крепкое тело. В реальности дело обстояло совершенно иначе. Он был податливым телом. Безвольный.       «Впрочем, неудивительно, да? Слабые люди винят во всем обстоятельства, а не то, как они дошли до этих… скажем так, обстоятельств. Выбор, Монти. Всегда есть выбор», — злорадно хохотал доктор Кэнди. С каждым его всхлипом голос становился глубже, моложе, опаснее. Добродушное умное лицо мужчины перестало быть таким. Стало меньше, иссохло, глаза потеряли цвет. Это говорил уже не Кэнди. Кэнди умер. Его место безосновательно занял мистер Афтон. Пугающий. Где же он? Куда исчез?       Так странно это все было. Это определенно не был какой-то природный магнитизм Фредди, он никогда не обращал на это никакого внимания. Но все повторяется вновь. И в этот раз оттолкнуть его сложнее.       — Хуйня по пьяни, говоришь? — слова неприятно царапнули шею, Монти поежился, слегка поворачивая голову. Он не мог точно знать, как сам сейчас выглядит, но отмечал бледность лица Фредди. Не было никакого румянца или иных признаков растерянной неловкости, даже губы посветлели, делая его похожим на утопленника. И почему-то Монтгомери мог с уверенностью сказать, что и он выглядит также.       — Именно, — его шепот прозвучал так глухо, будто бы они находились под странным куполом с сильной звукоизоляцией. — Ты прилип ко мне как пиявка.       — Ну, действительно, а кто тогда ты? — с иронией ответил Фредди. Также тихо. — Сам полез и сам все обломал.       — Вот и найди подходящее слово, умник.       Монти нервно провел языком по сухим губам. Откусить бы его нахер, чтобы больше никогда не нести такой бред. Он уже представляет, как глубокой ночью будет прокручивать этот диалог в голове, а под конец кричать в подушку от стыда и ненависти к себе и к этому идиоту.       Они оба прекрасно осознают, что просто провоцируют друг друга, но остановиться, как в прошлый раз никто не решается. В этой борьбе отступление невозможно. Только вперед, только в объятия самых страшных ночных кошмаров.       — Позер. Вот ты кто, Монти.       И Монтгомери не отрицает этого. Принимает как должное. Какое бы наказание он не получил, Гатор согласен, учтиво поклонится судье и пойдет в камеру смертников.       Они поддаются навстречу друг другу почти в один момент, сливаясь в неспокойном и нетерпеливом поцелуе. Горьком, с послевкусием сигарет. В этот раз Монтгомери позволяет себе прикрыть глаза, не смотреть на дрожащие ресницы.       Фредди ласково провел ладонью по напряженному лицу, будто пытаясь разгладить каждую складочку на лбу, каждую морщинку, образовавшуюся от хмурости Монти.       В какой момент собственные руки принялись изучать чужое лицо и тело, Монти так и не понял. Это было и неважно. На первом месте сейчас стояла все та же борьба, стремление перехватить инициативу, которая чуть ли не каждую секунду переходила с одних губ на другие. Монти также не ощутил, как неприятно приложился головой об стену, криво переступив с ноги на ногу, и, конечно, не заметил, как успокаивающе Фазбер сжимал его запястье.       Воздух в легких давным-давно закончился, но им будто бы и не нужно было дышать в самом деле. Особенно, когда Монти как-то излишне трепетно, будто бы с намеком на нежность прикусил его губу. Когда Фредди жадно углублял поцелуй. Когда холодные пальцы касались горячей кожи, а Фредди принимал эту ласку, притягивая еще ближе к себе Монти.       Неожиданно Фредди отстранился. Что-то в груди неприятно сжалось, сдулось, как воздушный шарик. Монти поджал губы, помрачнел, без слов спрашивая, что не так и требуя продолжения.       — Все еще хуйня? — с дразнящей хрипотцой спросил Фред.       — Полнейшая.       Монти обхватил его лицо обеими руками, в попытке воскресить тот огонь на губах, и Фредди даже и не был против, но в миллиметре от этого чувства, он замер.       Где-то далеко приглушенно играла музыка. Где-то очень рядом с бешенной быстротой билось чужое сердце. Или это было собственное сердце?       Но эту симфонию однозначно нарушил хлопок железной двери вдалеке. Совсем неожиданный и так сейчас неподходящий. Где-то у входа, рядом с баром. Басист с трудом, но мог определить откуда и куда может кто-то идти. Научился уже, на горьком опыте знает, что если его поймают в развлекательном центре после закрытия, то от штрафа не отделаешься.       Монти дернулся, оставляя Фредди еще один короткий почти что целомудренный поцелуй, касаясь больше не губ, а воздуха близ них, а затем отстранился, отступил в сторону, с силой отталкивая от себя. От стены. Тот едва не завалился на спину, чудом утихомирив непослушные ноги.       И в этот момент дверная ручка дернулась.       Свет продолжал мигать, одним только чудом не вызывая эпилептический припадок. В подсобку сначала вошел огромный короб, полный всякого хлама, а за ним показалась растрепанная макушка светлых с рыжеватым переливом волос.       Короб с характерным грохотом плюхнулся в угол комнаты, к остальным своим кровным родственникам: ящикам и стеллажам. И только после шумного облегченного вздоха вошедший подпрыгнул на месте, как мячик какой-то, завидев присутствие Монтгомери и Фредди.       — Вы… чего тут делаете? — в голосе воспитателя присутствовали нервные почти что истеричные нотки.       Ти-Джей смешно выпучил светлые глаза, будто бы увидел самых настоящих динозавров, которые в идее должны были не просто вымереть, но и даже праха после себя не оставить. Он уже был одет в повседневную одежду — темно-синие джинсы и очередную пеструю толстовку с глупыми надписями. В колледже он слыл странным парнишей, слишком нервным, слишком навязчивым в общении, и в то же время довольно закрытым, местами грубым и в обоих своих ипостасях абсолютно нелюдимым. Все как один твердили, что с ним неспокойно на душе становится, сбежать всегда хочется, не попадаться на его умные, слишком много видящие глаза. Может, именно это и привлекло Монти?       — Тот же вопрос и к тебе, — убирая на дальнюю полочку сознания ненужные мысли, поинтересовался Монти. Отвлечь внимание воспитателя всегда было не сложно, он и сам будто бы поддавался этим манипуляциям.       — Плановый обход по пиццерии перед закрытием. Ищу жмущихся по коморкам болванов, — загадочно протянул он, как бы смакуя каждое слово. Глазки сверкнули подозрением. У любого бы возникли некого рода подозрения, но он точно ничего не видел, и это успокаивало колотящееся сердце. — Ну, я инструменты занес. Кто-то из персонала в очередной раз утащил ящик из детского сада. Вот и таскаюсь туда, где ближе всего есть еще один.       — Мы уже собираемся по домам, Ти-Джей… — неожиданно подал голос Фредди. К чему это было, Монти так и не понял. Будто и так не ясно, что им всем давно пора валить с «Пиццаплекса».       — Правильное решение, мальчики, — он активно закивал и быстро глянул на дверь. — Ванни сегодня совсем не в духе, до сих пор возится с записями видеокамер. Не хотелось бы попасться ей под горячую руку.       — С записями? Зачем ей оно надо? — Фредди приподнял бровь, услышав очевидный вопрос от Монти.       — Это для следователей. Не удивлюсь, если сюда еще и ФБР явится.       — О, я в этом сомневаюсь, — Ти-Джей замер в проходе, отстав от своих коллег на пару шагов. — Уж они-то закроют эту шарашкину контору и затаскают нас всех. Если, конечно, найдут что-то.       — Думаешь, закроют? — любезно поинтересовался Фредди, однако выглядел он максимально незаинтересованно. Будто бы даже обижен, как ребенок, у которого отобрали леденец.       — А то! Опять-таки, если найдут что-то.       — Мистер Мудак не позволит кому попало рыть что-то на него, — сипло произнес Монти, мысленно ругая себя за слабость в голосе.       — В этом-то и дело. Никто ничего не найдет, потому что просто не доберутся до сюда. Я поражаюсь умениям мистера Афтона торговаться. Он, если захочет, и с Джорджем Бушем побратается. — Воспитатель нагнал их и в пару прыжков оказался впереди, сопровождая их в сторону выхода.       — Только вот он не договорился с Генри, — Фред озлобленно толкнул очередную дверь.       Неужели он злится? Смешно даже. Монти расплылся в злорадной улыбке. Не то чтобы он хотел останавливаться, ему пиздец как необходимо было продолжение того цирка — уж слишком неудобными стали брюки. Однако игра стоит свеч: он готов потерпеть легкий дискомфорт в паху, лишь бы почаще видеть Фазбера таким.       При упоминании бывшего начальника кости заскрежетали от неприятного давящего чувства несправедливости. Уход мистера Эмили из компании дался тяжело для каждого. Причин никто не знал, кроме, очевидно, его партнера по бизнесу, но решить вопрос не удалось никому. Даже Джереми пытался поговорить с Генри, вправить ему мозги на место, но тот даже слушать не стал, прямым текстом посылая всех подальше и желая всего самого наилучшего.       Все считали, что все пойдет по пизде и развалится за несколько месяцев. Но ситуация оказалась еще хуже. «Пиццаплекс» с таким руководством не закроется никогда, он будет гнить изнутри, но каким-то чудодейственным способом продолжать функционировать. Вокруг имени их директора будут крутиться огромные деньги, важные дяди будут постоянно приводить сюда своих отпрысков, отдавая почтение и скрытое содействие управлению. При Генри такого не было.       При Генри было лучше. Была какая-то надежда на искренность, все держалось на его энтузиазме и благих намерениях.       Винить его в уходе не хотелось. Все понимали, что после пропажи его дочери что-то в мужчине переменилось. Он стал скрытен и незаметен. Агрессивен. Но даже переживая такую страшную потерю, он стойко защищал честь своей франшизы, продолжал что-то делать, а не сидеть на месте.       Что он не поделил со своим товарищем, никто не знал, но после его ухода, никто и не знал, где сам Генри. Он будто бы просто испарился. Пропал, вслед за дочерью.       На улице было душно, но ночная тень уже успела остудить прогревшуюся за день землю. Тонкая резиновая подошва впитывала в себя прохладу земли, пальцы замерзли. Неспокойный настрой свежей волной вновь подхватил Монти, закручивая вихри шальных мыслишек.       — Я недавно пересекался с Гиперионом. Монти, ты должен помнить, он руководил кружком «Час философии», — неожиданно протараторил Ти-Джей, даже не посмотрев на коллегу. — Ну, правда эти встречи не длились час, а могли растянуться на три и более, он слишком увлекается и его не остановить и…       — Тимо, я помню. Этот кружок курировал мужик моей сестры. К чему ты клонишь?       — Ох. Он спрашивал о тебе. — Фредди попытался скрыть заинтересованность, но отходить от них не решился. Любопытный придурок. — Профессор Лебовски тоже. Кеннет.       — С чего бы? — нетерпеливо похлопал по карманам Монти, в поисках сигарет, игнорируя последние слова. Сигарет, конечно же не было. — Мы с Гипом никогда хорошо не общались. — Гиперион попросил подойти тебя перед началом заседания его клуба, но, когда я сказал ему, что тебя отчислили, он так расстроился! Я думал, что он знает… Но ладно уже, — Ти-Джей весело пожал плечами. Все действительно было как раньше, как будто бы они только познакомились в вонючей забегаловке у дороги. — Минут двадцать точно говорил, какая это трагедия, представляешь? Я даже пропустил обед, слушая его, и чуть не опоздал на экзамен по инклюзивным взаимодействиям с детьми дошкольного возраста и…       — Тебя отчислили? — Ти-Джея снова нагло прервали. Голос Фредди на первом слове прозвучал неуверенно, но к последнему интонация стала жесткой и в какой-то степени возмущенной.       Потребовалась секунда, прежде чем Монти смог переварить услышанное. Конечно, этому болвану невдомек, что однажды этот его длинный язык отправится в свободный полет. Шумно вздохнув, Монти запрокинул голову, взывая к небесам, будто бы был самым набожным фанатиком.       — О, и ты не знал? — нагло улыбнулся блондин. — С треском и фанфарами!       — Хватит. Давай ближе к теме.       — А, ну, я, возможно, не до конца понял, что он имел в виду… Говорил то ли о проблемах с его бизнесом, то ли наоборот, хвастался, как все хорошо идет, — быстро и нервно перебирал слова Тимоти.       — Ближе к теме, — требовательно повторил Монти. Фредди стоял рядом. Слишком близко для «просто знакомых», но слишком далеко для «друзей». Другим словом он не рискнул бы обозвать их взаимоотношения.       — Боже… Он сказал, что ему срочно нужны люди в «Зуландере». И что был бы рад повидаться с тобой.       — Ясно, — раздраженно вздохнул Гатор, запрокинув голову. — Меня устраивает моя работа, и я не планирую пока что-то менять.       На втором этаже, в третьем окне сбоку, зажегся свет. Единственное светящееся окошко, выходящее на парковку, сразу бросилось в глаза, вызывая неподдельный интерес. Это точно был кабинет директора. Что Афтон может делать там в такое время? Он по обыкновению покидает свой пост в три часа дня, а то и раньше, сваливая все обязанности на бойкую, но уже прилично сдававшую в силах Ванессу.       — Ладно. Я бы вернулся туда. Все-таки детский сад немного не мое. Но пока мне не найдут замену… Ладно, забудьте. Я еще ничего не решил. До завтра?       Взгляд опустился ниже, Монти повернул голову, осматривая парковку. Ти-Джей, хоть и попрощался, продолжал мяться на месте, как ожидая разрешения уйти. Затем многозначительный взгляд метнулся к Фреду, тот мотнул головой, выражая высшую степень негодования, трактуя этот взгляд как-то по-своему.       — Что Афтон тут делает? — он во второй раз поднял голову, сосредотачиваясь на одной светлой точке и мелькавшей внутри тени.       — Работает? — предположил Фредди, мельком взглянув на окно. Взгляд вернулся к непривычно задумчивому Монтгомери.       Всего секунда, и Фазбер, расширив глаза и удивленно приоткрыв рот, устремил взор в ту же точку, точно запоздало осознавая значимость этого света. Однозначно ответить было невозможно, но все трое прекрасно понимали, что это было совершенно странным и нетипичным явлением.       Кто-то может сказать: «Ну что таково в том, что директор приехал ночью в свое заведение. Может, у него появились какие-то неотложные дела?». А любой работник «Пиццаплекса» ответил бы, что он не такой человек. За всю историю не было ни одного настолько беспрецедентного случая, из-за которого он бы явился ночью на работу.       — Здесь нет его машины, — подал голос Ти-Джей.       Парковка была действительно пуста, но он ведь мог оставить авто на подъезде к пиццерии. Хотя какой в этом смысл? Зачем ему скрываться? Если только…       Свет погас. Это был прямой призыв к действию.       Монти протяжно зевнул, раскинув руки в стороны, хрустнул шеей, и с этим действием будто бы всякие посторонние мысли мигом вылетели из головы. Наконец-то горький мерзавец Филип Моррис, великодушно протянутый Фазбером, захватил власть над легкими Монти.       — Давайте расходиться уже. Хватит на сегодня теорий заговоров. — Фредди похлопал по костлявому плечу Тимоти, который тут же поморщился то ли от неприятного табачного запаха, то ли от крепкой хватки Фредди. Скорее, от второго, Монти не понаслышке знал, насколько у Фазбера крепкая хватка. — Завтра пятница.       — Последний рывок, — согласился Монтгомери, пуская клубы дыма сквозь сжатые губы. — Готов к еженедельному позору?       Ти-Джей скривил лицо, становясь похожим на карикатурный набросок и еще раз попрощавшись, двинулся торопливым шагом в противоположную им сторону.       В этот раз они не ждали, когда кто-то из них пойдет первым. В этот раз они двинулись в сторону дома вместе, соблюдая лишь молчаливое соглашение «не ебать друг другу мозги». В этот раз Монти не хотелось придушить это придурка. Разве что совсем чуть-чуть, но не из-за того, что они идут по одной дороге и дышат одним воздухом.       Спокойствие растекалось по венам. Никотин затуманил голову, не давая ненужным мыслям добраться до нужной точки, путая их в клубах серого дыма. Успокоительные ощущались приятным весом в кармане, заверяя, что в этот раз он выспится.       Было бы им обоим так спокойно, задержись они еще на минутку другую у пиццерии? Точно нет. Никакая таблетка бы не помогла выбросить из головы образ темной фигуры, с головы до ног одетой в черное. Натянутый на голову капюшон скрывал лицо, и без того спрятанное под детской пластиковой маской, которые раздают именинникам в пиццерии. Темнота не могла скрыть шальной удовлетворенный взгляд, обращенный к постепенно уменьшающимся двум теням.       Человек, покинувший заведение крепко прижимал к груди кипу бумаг. Шаг за шагом ночь укрывала его, пока совсем не поглотила. Кто бы это ни был, он скрылся.