Vampire (Favorite)

      — Ты быстро вернулся.       — Помешал?       — Не настолько быстро.       Джисон лишь улыбается, снимает кепку с маской и убирает обувь. Что это сегодня с ним? Что за странный приступ меланхолии?       Джэхён сидел один, пил вино, бессмысленно переключая каналы. Джисон садится рядом и вздыхает.       — Что-то случилось?       — Расскажи, как я появился у вас.       Нельзя притворяться равнодушным, а после искать встречи долгие годы. Жалеть о последних, неаккуратно сказанных словах. Пить, в тщетных попытках доказать самому себе, что все равно уже не цепляет. Флиртовать, соблазнять и соблазняться, нависая над шеей молодого парня, пытаясь забыться. Ощущать обратный эффект. Его собственную шею терзали зубами, губами, обещаниями, произнесенными в ночи шепотом, чтобы никто не смог протестовать, усомнившись в его искренности.       «Тебе нравится писать. Наш дом всегда был похож на склад рукописей безумного писателя. Множество книг, ручек, бумаг и туши. Ты хмуришь брови, когда долго думаешь, знаешь об этом? Водишь кончиком ручки по губам, прикидывая следующую строчку. Сегодня я хочу написать письмо. Или исповедь? Как это назвать? Находясь на войне, я не понимал, что в них такого. О чём можно писать и для чего это нужно. Солдаты, сидя в окопах, строчили карандашом по клочку бумаги, сворачивали вдвое и прятали во внутренний карман. Мне не о чем было писать. Может, все из-за моей уверенности в собственной бессмертности? Мне нечего было терять. Теперь же мною движет отчаяние. Это очередной способ понять тебя. Прикоснуться к тебе хотя бы мысленно. Ты душишь меня. И я чертов мазохист, который желает этого каждый раз, стоит рукам коснуться. Свобода? Бывает ли она без тебя? Вот уже десять лет я подвластен лишь себе, и каждый день из этого долгого десятка проведен в страданиях и тоске. Когда мы встретимся, сделай вид, что не знал о моем возвращении задолго до этого. Удивись, будто и правда не ожидал встречи. Не ждал меня, как взбунтовавшегося пса, который всё равно прибежит обратно. Разреши мне быть первым, кто извинится. Скажет глупость, как и всегда до этого. Не говори мне о том, как был счастлив в моё отсутствие. Как вздохнул с облегчением и снова расстроился, потому что тебе положено нести ответственность за свое решение. Лучше поругай меня беззвучно. Посмотри на меня взглядом, кричащим «убожество», а потом разреши себя обнять, как всегда делаешь. Закати глаза, положи свои руки мне на шею и прижмись ближе. Я скучаю. Я сожалею. Я жду тебя».

1959 год. Сеул.

      Джэхён считает случайностью оказаться в одном городе в одно и то же время. Увидеть дом, в который недавно переехал Доён, и по вечерам проходить мимо него, чтобы скоротать время. Заглядывать во двор через щёлку забора, прислушиваться, прячась за углом, как он мило общается с соседской бабушкой. Принимает от неё кимчи в честь новоселья, спрашивает про здоровье и предлагает ей помощь во всех хозяйственных делах. Как всегда, вежливый и добрый сосед. Разве есть в этом хоть что-то странное? Находиться рядом, когда идут за покупками, мало ли, понадобиться помощь. Помощь кому? Джэхён знает лишь одного нуждающегося. Так же случайно в один из вечеров его приводит к чужому порогу. Дверь не заперта, и свет горит в дальней комнате.       — Ждал?       — Ты задержался. Я заметил тебя еще в первый день.       — Я…       — Прекрати. Не нужно. Я помню, о чем ты мне говорил. Каждый день прокручивал в голове. Ты прав. Мой опрометчивый поступок не должен был обязывать нас находиться вместе так долго. Ты не выбирал быть таким, и я благодарен за то, что не считаешь это ошибкой, и все же я сожалею. Несколько столетий я вынуждал тебя быть рядом, питался надеждой, что мои чувства делятся надвое. Это не правильно. Так нельзя. Мы уже расставались, и ты был счастлив, теперь таковым хочу быть я.       — Всё не так. Можешь меня выслушать?       — Не хочу. Давай остановимся. Мне потребовалось так много времени и сил, чтобы сейчас сказать тебе это. С этого момента мы свободны друг от друга. Ты не обязан мне за спасённую жизнь, я не обязан за отнятую. Живи так, как хотел с самого начала, хорошо? Я обещаю делать так же.       Доён остаётся один. Свеча, обнажающая душу своим светом, потухла. Звон битого стекла раздался в углу. Спина, что до этого была натянута как струна, предательски дрожала. Тело сопротивлялось каждому слову, сказанному ранее, стоило его скрыть во тьме. Вампиры не чувствуют боли, когда ломают кости, но человек внутри страдал так сильно, что даже мертвое тело ощущало влагу на холодных щеках. Ему не следовало возвращаться. Не нужно было покупать дом неподалеку, ходить за продуктами так часто и громко говорить с соседками. Не следовало держать двери незапертыми и читать оставленное письмо. Ему следовало признаться ещё тогда, под деревом, спихивая со своих колен настойчивого юношу. Перестать быть трусом и тогда не пришлось бы сейчас становиться смельчаком, делая больно друг другу.       — Позволь мне?       Доён уходит от неожиданных касаний, сдвигаясь по стене в угол. Почему он с ним так жесток?       — Не делай этого, пожалуйста.       — Посмотри на меня. Эй, посмотри на меня!       Джэхён держит за плечи, пытаясь поймать на себе взгляд.       — Ты сказал, что мы больше не обязаны друг другу, верно? Свободны? Я хочу быть рядом — это мой выбор. Моя жизнь не может быть счастливой без тебя. Позволь мне остаться до утра, а после я уйду, если ты этого захочешь.       Доён кивает, позволяет обнять себя, гладить по голове и без разрешения поцеловать в висок. Даёт себе шанс быть уязвимым, чтобы прилечь на плечо, касаясь мокрым носом чужой шеи. Наутро, когда Джэхён со всей осторожностью постарается встать, чтобы уйти, то почувствует, как край его рубашки сжимают в кулаке. Гордость всегда проигрывает любви.       — Что с посудой?       — Кажется, я случайно задел стол.       자살 означает самоубийство, но если поменять слоги местами, получится 살자 — давай жить! Маленький ребенок не мог знать значение этих слов, но то, как он отчаянно цепляется за ногу, заставляет думать об обратном. Прогуливаясь по окрестностям, к ним на встречу выбежал мальчик, вцепился в штанину Доёна и навзрыд начал плакать: настолько был напуган. Следом за ним прибежали дети постарше с палками в руках. Джэхён глянул на них в ожидании объяснений. В «мы просто играли» верится неохотно: слишком взволнованы перед взрослыми. Ему даже не пришлось говорить, лишь кивнуть в сторону, откуда они прибежали, и вот они стоят посреди дороги с маленьким ребенком, который своими слезами и, вероятнее всего, соплями вымочил половину штанины. Доён стоит не двигаясь, чтобы лишний раз не напугать, хоть сама ситуация пугает его не меньше.       — Иди сюда. Ну же, отпусти дядю. Тебя никто не обидит.       Джэхён садится на корточки, пытаясь оторвать мальчика от ноги. Лицо малыша заплаканное, с разводами на щеках от грязных рук, такое испуганное и потерянное. Он нерешительно разжимает руки и тянется к чужой шее, когда его поднимают.       — Смотри, какой крохотный, — Джэхён гладит мальчика по вздрагивающей спине. На лице улыбка, мокрый нос трется о его плечо, кого-то это напоминает.       — Отпусти ребенка, — отвечают ему сквозь зубы.       — Как я могу это сделать? Он же так напуган, — Джэхён, будто нарочно игнорируя, прижимает к себе по крепче. Покачивается из стороны в сторону.       — Мы не можем его взять.       — Почему? Вот. Я его держу.       Теперь он стоит прямо к нему лицом и демонстративно показывает ребенка. Почему нельзя, когда он буквально держит его, ощущает, как маленькие ручки перебирают волосы на затылке, как бьётся сердце не так загнанно, как несколько минут назад. Уже спокойнее, и даже частые всхлипы сменились на короткие шмыганья.       — Потому что это похищение. Отпусти, пока его не кинулись искать.       Доён не прекращал взывать к здравому смыслу. Если кто-то их увидит, двух взрослых мужчин с ребенком на руках посреди дороги. Что подумают люди? К тому же они только недавно переехали в этот район.       — Не похоже, чтобы кто-то его искал. Разве ты не видел? Те дети плохо к нему относились. Что, если бы нас не оказалось рядом? Его бы избили или того хуже, попал бы под машину. Почему он не может стать нашим? Мы не самый плохой вариант для него.       Малыш цепляется за шею крепче, сжимая ворот одежды. Джэхён гладит его по спине, нашептывая успокаивающие слова.       — Твою ж… Проклятье!       Доён осекается, вздыхает, разводя руки в стороны.       — Это маленький живой ребенок. Мы даже не обсуждали наше дальнейшее будущее, не то что ребенка. Мы никогда не должны были обсуждать детей. Никогда. Что нам с ним делать? Только недавно помирились, а теперь ты хочешь завести ребенка. Он не щенок, которого мы тоже никогда не планировали заводить.       — Я знаю, но мы здесь, и он тоже, прямо на моих руках. Тебе не страшно за его жизнь? Если мы можем спасти хотя бы одну, почему бы не попытаться? Может, он тот, кто нам так сильно нужен?       — Прекрати давить на жалость и принуждать меня к действию. Этот ребенок нуждается в родителях, живых родителях, маме и папе. Мы не подходим на их роль. Он не должен становиться тем, кто держит наши отношения, это не правильно.       — Я обещаю, что всегда буду рядом с ним и тобой. Буду защищать его от любого, кто посмеет причинить вред, буду стараться стать хорошей мамой, если ты будешь папой. Пожалуйста, давай заберем его. Я готов взять ответственность за свои чувства в любом из случаев, но не готов отдать этого ребенка. Если мы вернем его туда, откуда он пришёл, моя жизнь наполнится ещё одним сожалением.       Доён трёт переносицу, пытаясь снять напряжение и в последний раз подумать. Он всегда выбирал неверный путь, как и сегодня, им стоило идти другой дорогой, но, видимо, у судьбы забавное чувство юмора. Приняв окончательное решение, протягивает руку, чтобы взять в свою ладонь чужую. У Джэхёна особенная способность: рядом с ним не чувствуешь страха, рядом с ним хочется идти на риск.       Если идти в том же направлении, откуда прибежали мальчишки, через десять минут можно выйти к небольшому двухэтажному зданию. Во дворе бегало много детей в обуви не по размеру и поношенной одежде. Рядом с ними возились женщины, которые, заметив двух мужчин с их подопечным на руках, тут же спохватились забрать его. Мальчишка стал громко кричать, уходя от чужих рук, сильнее сжимая Джэхёна за шею. Он отмахнулся от женщин, следуя внутрь здания. В кабинет директора Доён вошёл один.       — Здравствуйте! Чем я могу Вам помочь?       — Я хочу забрать ребенка.       — Вы имеете в виду усыновить?       — Можно сказать и так.       — Я могу Вам дать список агентств, через которые Вы сможете подать документы.       — Вы меня не поняли. Я хочу забрать ребенка. Сегодня.       — Извините, но я не могу этого сделать. Одного желания мало. У Вас должны быть документы.       — Сколько?       — Не поняла Вас.       — Назовите цену.       — Вы в своем уме? Вы хоть понимаете…       — Это Вы не понимаете. Назовите цену. Позвольте мне спасти не только этого ребенка. Назовите любую сумму, способную помочь вашему приюту. Мальчик, что сейчас сидит в коридоре и трясется от страха, мог умереть, забитый палками ваших же детей. Давайте поможем друг другу.       Женщина берёт лист, пишет, а после с тяжелым вздохом протягивает его Доёну. Он кивает. Сделка заключена, осталось лишь принести деньги.       — А теперь расскажите мне об этом мальчике.       Джэхён стоит на кухне, облокотившись о дверной косяк. Доён подходит к нему, терпеливо ожидая, пока на его плечо положат руку, и смотрит. В центре комнаты на тонком матрасе сидит трёхлетний ребенок. Такой худой, маленький, хрупкий и очень живой. Играет с тряпичным котом, которого он не отдавал и никак не мог оставить. Его бы постирать, пришить почти оторванный хвост и набить наполнителем, чтобы он действительно походил на детскую игрушку вместо тряпки. История этого малыша началась с женщины, находившейся в отчаянии. Из-за суровых нравов её семьи она не смогла оставить случайного ребенка, поэтому оставила его на пороге приюта для сирот. В военное время это не было чем-то необычным, каждый второй ребенок, находящийся в приюте, был следствием насилия или влюбленности между американцем и кореянкой. От таких детей избавлялись иногда не самым гуманным способом. Несмотря на свой слабый иммунитет, этому малышу удалось выжить и всё ещё сохранить веру в человечность. Всю дорогу он пробыл на руках, молчал, прислонившись лбом к шее. Директор предупредила: мальчик не говорит, но все понимает. Нужно чаще с ним общаться, и есть шанс, что он преодолеет свою травму и скажет хоть что-то.       — Мы правда это сделали?       — У нас есть ребенок. Наш ребенок. Получается, мы теперь родители?       Джэхён смотрит на Доёна. Тепло медленно заполняет грудь. Чувства такие странные. Прежде ничего так не будоражило и волновало. Страх и счастье одновременно смешались и не давали покоя. Это маленькое создание сейчас смотрело на них и искало поддержку, заботу, защиту. И ничего не могло остановить их. Они обязаны дать ему всё это и даже больше.       — Пойдём, мы нужны ему.       — Пойдём.       Джэхён садится по одну сторону, Доён по другую. Мальчик прижимает к себе кота, теребя его хвост, смотрит на них по очереди. Поджимает губы и молчит. Доён тянется к нему первым, стараясь не делать резких движений, чтобы не напугать.       — Привет, чертенок.       — Мы твои папы.       Вся их долгая жизнь приобрела смысл, и в ней появилось время, ощутимое, быстрое и беспокойное. Джисон плохо спал, часто просыпался от кошмаров, приходилось лучше укутывать его в одеяло, ложиться рядом и обнимать по обе стороны, похлопывая по груди, пока он не успокаивался и снова засыпал. Плохо кушал, выплевывая еду, и капризничал, стоило Доёну к нему подойти, чтобы вытереть лицо. Нужно было стараться ещё больше. Спросить у бабушек, как те растили своих детей, и, может, они знают секрет, как успокоить трёхлетнего ребенка и заставить его поесть хоть что-то помимо яблок. Дитя во дворе их больше радовало, чем раздражало, и они поделились парочкой рецептов, напрашиваясь понянчить малыша, если им понадобится помощь. К счастью, советы работали. Джисон не выглядел настолько болезненно худым и смог спать больше часа, не просыпаясь. Всё стало налаживаться, будто и не было ужасного дома с плохими условиями, и ребенок всегда был смыслом их существования.       Соседи, заметив изменения в жизни новенького, сначала переглядывались между собой, а потом и вовсе стали говорить в слух, не скрывая своих мыслей. Женщины выдумали жену, бросившую ребенка на попечение молодому мужу, перетирали ей кости с бабушками, которые спорили и выдвигали свои версии. Мол, не жена бросила, а родители оставили младшего сына на воспитание старшему. И те, и другие были не правы, никаких женщин даже рядом не стояло с ним. В любом случае никто не стал опровергать слухи: если кому-то от этого легче, то пускай, не за чем отбирать у людей досуг. Тем временем Доён готовил еду, следуя рецепту, прибирал в доме и ждал возвращения своей «жены» и сына с прогулки.       — Папа!       Джэхён оборачивается. Джисон взбирается по лесенке вверх, но руки соскальзывают, и он падает, начиная громко плакать.       — Тише-тише, дай я посмотрю.       У мальчика порвана легкая куртка на локте и запачканы штаны на коленке.       Женщины, гуляющие со своими детьми, обратили внимание, парочка из них предложила помощь, другие вернулись к своим детям. Здесь такое происходит каждый день. Падения, крики, плач, слёзы. Все прекрасно понимают и не осуждают, сами помнят, какого это: быть молодым родителем. Как сложно порой бывает уследить за маленьким ребёнком. Джэхён подхватывает мальчика на руки, утирает ему слезы, пока тот прижимается к нему. Больше испугался, чем поранился.       Переступить порог дома страшно, Доён тут же оказывается рядом, перехватывает мальчика с рук и усаживает на мягкий матрас. Осматривает его с разных сторон, подмечая испачканную одежду.       — Что с твоей ручкой? Сильно болит? Давай полечим скорее.       Снимает с него куртку, осторожно придерживая руку, кофточку стягивает через голову и, наконец, добирается до ранки, которая оказывается всего лишь ушибом. А вот с коленкой дела обстоят хуже. Доён стягивает осторожно штаны, осматривая со всех сторон ногу, нет ли еще каких-то ссадин.       — Он упал случайно. Я правда был рядом. Просто он залез и хотел показать… Прости, я не уследил за нашим сыном.       Доён лишь смотрит. Он не сказал ни слова. Принес аптечку и оставил Джэхёна наедине с ребенком.       — Кажется, я попал. Чертёнок, в следующий раз давай будем осторожнее, хорошо? Не залазь так высоко, ты можешь пораниться ещё сильнее, а папа этого не хочет. Видишь, как он ругается на меня? Давай свою ножку, я полечу, но будет чуть-чуть щипать, потерпи, хорошо?       Ребенок кивает. От мокрой ваты больно, но на ранку тут же дуют, и холодный воздух делает легче.       — Очень важно иметь кого-то, кто сможет залечить твои раны. Сможет так же подуть на них, чтобы не болело, и наложить бинт, чтобы прошло. Мы с папой всегда будем рядом, чтобы это сделать, пока ты не найдешь своего человека.       Джэхён заканчивает с перевязкой, откладывает всё в сторону и надевает уже новые теплые штаны, чтобы уложить спать. Джисон засыпает легко, потратив всю энергию за два часа прогулки, пока он набирается новой, кому-то предстоит серьезный разговор.       — Задвинь дверь.       — Давай, я готов. Только тихо, он только что уснул.       Доён сидит в их комнате, аккуратно складывает постиранное белье по разным стопочкам. Отдельно их личные вещи, тоже разделяя на две колонны. Он не выглядит рассерженным, скорее уставшим, если так можно сказать. Больше морально, чем физически. В его стиле ударить полотенцем, а не хлопать по месту рядом с собой. Джэхён подходит ближе, садится, опираясь спиной о стену.       — Ты не устал?       — Издеваешься? Давай как обычно, ты поругаешь меня, а потом я тебя поцелую, и всё будет хорошо до следующего раза?       Доён тянется сам. Целует чувственно, удерживаясь, чтобы не углубить поцелуй и не поддаться на уловку избежать разговора.       — Теперь всё хорошо. Так, ты не устал? Джисон с нами уже пять месяцев. Как ты себя чувствуешь?       — Иди сюда.       Доён откладывает белье в сторону, подвигается ближе к стене.       — Сегодня Джисон назвал меня папой, — в глазах напротив читается немой вопрос: «Что?» — Может, поэтому я не успел его поймать. Я был так удивлен. Мне так жаль, что тебя не было рядом. Я видел, как в его голове формировались эти слова. Девочка рядом все время повторяла: «папа, смотри, как я умею», «папа, лови меня» и не унималась. Кажется, Джисон понял, что может так же. Захотел показать этой девочке, что у него тоже есть папа. Стоит извиниться перед ним, в следующий раз я точно поймаю. Моё сердце вдруг так сильно забилось. Я никогда еще себя так не чувствовал. Знаю, мы не должны были так поступать, но я не жалею. Этот ребенок — лучшее решение в нашей жизни. У нас не было шанса на семью. Кто бы мог подумать, что у сына чиновника и писателя будет общий ребенок. Безумие. Я сижу на полу со своим возлюбленным, а за стеной спит наш маленький ребенок, называющий меня отцом. Как думаешь, Ромео и Джульетта завидуют нам?       — Не знаю про них, но сын писателя Кима завидует Ким Доёну. У него впервые есть что-то своё. Он впервые настолько счастлив.       Джэхён целует в висок. Размышляя о прошлом, можно уверенно сказать, он был тем, кто, совершая самоубийство, получил жизнь от человека, умершего за неё.