До встречи с тобой

Темная пригородная трасса. Отбойники блестят от ярких фар, слепя в глаза, когда на скорости размазывается картинка. Окно открыто, от скорости ветер бьет в щеки, глаза вынуждено прикрыты. Волосы путаются между собой, где-то за плечами. Первые снежинки прилипают на лобовое стекло, мокрая вода оставляет капли, те в свою очередь превращаются в разводы. Дворники не перестают работать, сбивая зрение и в без того ужасной видимости. Кисти рук ватные, буквально проваливаются сквозь кожаный руль, который легко поддается всем поворотам. Сейчас кажется невесомый наклон правой рукой и следует резкий скачок всего авто на беспредельной скорости. Снежинки попадаются в салон под наклоном, на горячей коже влажными пятнами оседает снег. Голова тяжелая, глаза фокусируются на проносящейся мимо легковушке. Собственное авто качается, напоминая лодку, которая поймала отдачу от волны. Виски также пульсируют, лоб плавится от бесконечного мрака дороги. Громкий смех эхом заставляет покраснеть уши. Но губы сомкнуты, ни один звук специально не произносился. Лишь сузились глаза, щеки свело от улыбки. И появился дым. В нос ударил запах приятной гари. Горький огонь подступил к горлу, но словно испугавшись повторного эхо, осел где-то внутри лёгких, переходя в сдавленную боль. Звонкий голос по правую руку. Панель авто расплывается в темное пятно с подтеками, когда чугунный череп меняет положение. Ресницы мешают рассмотреть происходящие, руки остаются в невесомости. Больше ничего не сжимается в руках, пальцы касаются приятной, немного шуршащей бумаги. Она свернута как папироса, край горит красным, освещая весь салон в этой темноте. Так темно. И теперь холодно. Дым. Пряный, скользкий, душный, неприятный. Закрытые веки дергаются. Глаза жмурятся и в эту же секунду расслабляются. Уголки едва намокают, не пропуская полноценные слезы. Снова слабость и признак нездоровой сентиментальности. Челюсть сжимается, дрожащие пальцы продавливают ткань одежды. В ушах звенит и отголосками звучит симфония на пианино из юношества. Звуки города пробиваются в замыленный гипноз. Ветер гуляет в ветках деревьев и мужской бархат за стеклом с отрывистыми фразами. Тыльная сторона кисти неаккуратно проходится по влаге на щеках. Смятая рубашка быстро натягивается, чтобы избежать неестественных заломов. Тёмные волосы прячутся за уши. И легкий ветер по принципу веера из рук, воздействует на красноту щек. — да, я перезвоню, — дверь открывается чересчур громко, заставляя вздрогнуть на месте. Тёмные картинки превращаются в одну черно-белую массу, пропадая полностью, когда рядом оказывается Голубин, медленно падая в удобное кресло. Копается в телефоне, предоставляя пару секунд, чтобы до конца прийти в себя. — прости, — тянет последнюю букву, показывая белые зубы в оскале. — это было срочно, — отдает ей телефон, после блокировки. Заводит машину, пристегивается, натягивая ремень на брендовую мятую футболку. Волосы прикрывают глаза, руль выкручивается в сторону выезда с парковки. По правую руку лишь каштановый затылок, лоб содрогается от неровности дороги, прислонившись к холодному стеклу. Чацкая взглядом провожает офис, прикрывая глаза. — Саш? — замечает неладное, с опаской поглядывая на затишье. Девушка оглядывается, с уверенностью, что выглядит нормально. Но Голубин хмурится, правой рукой проводя по бедру. Утешительно гладит, стараясь не сильно отвлекаться на карие глаза, украдкой заглядывая в них между поворотами московских дорогах. — все в порядке? — взгляд исподлобья. Конечно, он чувствует, что воздух содрогается, только потому что девушка сегодня непривычно молчаливая. — да, да, — потирает переносицу, после полностью пряча лицо в руки на какое-то мгновение. Саша все ещё привыкла переживать все самостоятельно. Делиться она не собиралась, но зато привычно ругала себя за то, что снова дала слабину, привлекая к себе внимание. Нужно лишь улыбнуться, что сейчас она и делает. Глаза даже загораются поддельным блеском, татуированные пальцы оказываются поверх мужской руки. — почему ты спрашиваешь? — он недовольно дергает губами, даже не собираясь отвечать на эту банальность. Скорость снижается, так, что Голубин встревает в пробку на мосту из-за долгого светофора. — что случилось? — переспрашивает с нажимом. Делает глубокий вдох, чтобы только не сорваться на грубость. Ему ведь правда есть до этого дело. Только подобравшись к тайным страхом Чацкой, поборов с ней как минимум стадию отрицанию, Глеб не собирался бросать все на полпути. Сейчас, когда между ними только начала натягиваться тонкая нить доверия. — говорю же, — голос становится мягче, улыбка шире. Она переплетает пальцы, старается поднять взгляд, да так, чтобы действительно у Голубина развеялись подозрения. — ничего, — проговаривает по слогам. Отворачивается к окну, прогоняя из головы страшные нагнетающие воспоминания. Саша и сама не ожидала, что окажется такой зависимой от прошлого. В плохом в смысле, в смысле, что спустя время это не прекратит казаться кошмаром. Это не ностальгия, а тихий, не личный, ужас, про который, к счастью никто не знал. И справедливости ради, она даже не планировала об этом говорить. — я не идиот, перестань, — уже раздраженный. Парень выпутывается из кокона нежной руки и уверенно держится за руль. Подтягивается ближе к лобовому, сосредоточившись. — замоталась на работе, — это ведь правда, отчасти. — просто устала, — безобидно пожимает плечами, смотря исключительно перед собой. Пробка продвигается, справа проносится каменный Кремль с куполами. И Саша отвлекается, не замечая, как блондин сжимает челюсть, покачивая головой. — почему ты всегда пытаешься меня обмануть?! — его легко вывести из себя, особенно когда Голубина держат за дурака. А с Чацкой это происходило на постоянной основе. Она думала, что всегда умнее всех, и иногда, это работало, но только не на него. И если по началу это могло забавлять, то сегодня это исключительно злило. Веки нервно дергались, а язык завязывался в узел, только бы не ляпнуть что-то, за что позже придется извиняться. И если это произойдет, она снова будет права. — хватит выдумывать, — в отличие от парня, Саша спокойна. Щеки не краснеют, пелена давно уже растворилась. Сложив руки на груди, девушка откинула голову на спинку кресла, чуть спустившись вниз. Повернулась в его сторону, искренне улыбаясь. Он был не в себе, но это забавило. От осознание, что кому-то не все равно вперемежку с принятием того, что уже никак не изменить. А именно прошлого и этого устрашающего звона, который то и дело до сих пор отбивался в ушах. — даже сейчас, Саш! — Голубина брала дрожь от несправедливости. Он же делал всё, чтобы доказать, что заслуживает доверия, даже наверняка больше. И теперь сталкивался с сопротивлением, причина которого была непонятна. Дело в нём? Он недостаточно внимателен, недостаточно заботлив? Она ведь ему не доверяет и это была большая проблема. — я терпеть не могу, когда ты постоянно врешь, — были времена он даже имени его не помнил, зато прекрасно понимал, что делить сказанное нужно на трое. Но прошло время, много времени. И Чацкая перестала существовать отдельно от него, со вчерашнего дня, с дней их маленьких примирений, с момента, когда не хотелось её обижать, а наоборот стать опорой. Голубин поглядывает искоса, сходит с ума одновременно от её красоты и её резких перепадов настроения. Шатенка улыбается, а он не верит своим глазам. Саша не была приучена к открытым диалогом. Этому научил Глеб. Она не привыкала заливаться румянцем от смущения. Снова Глеб. Она не чувствовала себя в полной мере кому-то нужной. И он снова с этим помог. Чацкая излечилась радикальной терапией и была этому непременно благодарна, но не знала как об этом можно было говорить без стеснения. То есть, как правильно признаться не только себе, но и ему в своей неправоте, признать свои минусы, научиться с ними жить и приложить усилия к изменениям. — мы не сможем выстраивать отношения, если ты не честна со мной, разве нет? — парень разводит руками, все еще держа их на руле. Старается цепляться за её карие глаза, но она едва ли хочет поднимать голову. — разве я не прав? — продавливает, чтобы услышать хоть какой-то ответ. Не это молчание, что давило на виски. Голос не громкий, но повышенный. Голубин вымещает нервозность на дороге, подрезая всех, кто косо стоя и медленно ехал. — ты накручиваешь себя, — Саша приподнялась, замечая знакомые дворы по обе стороны дороги. Бетонный и холодный запад Москвы. Вот съезд, за ним будет ещё поворот, а дальше будет сложно не заметить дорогие апартаменты. — мне нечего скрывать, Глеб, — имя звучит как-то неладно. Потому шатенка решается приподнять уголки губ и дотронуться до его светлы волос. Заправляет торчащую прядь парню за ухо, которая все таки выбивалась из-за недостатка длины. — все, что следовало утаить, ты уже и без того знаешь, — морщинка между бровями парня расправляется. — разве нет? — игриво повторяет за ним, чтобы только сгладить это напряжение. Голубин поворачивается в сторону шатенки и смазано целует её пальцы. Повисает молчание. Солнце бьет в глаза, в носу запах сухости весны. Остановка с заездом на тротуар. Чацкая без оповещений дергает ручку двери, уже готовясь выходить, но слышит вопрос: — мне подождать тебя? — голос тихий и уже спокойный. Глеб ждёт, когда шатенка обернется, может быть, поцелует. — не стоит, — хлопок. Парень останется один на один, провожая взглядом силуэт, что скрывается за тяжелой подъездной дверью. Опустошение проявляется скребущим душу ощущением. Обида за теряющиеся результаты. И ведь не ради удовольствия он заводит машину, уделяет все свое свободное время только ей. Хочет работать над собой, но отдает все Чацкой. Слушает, помогает и все же остается недостойным банальной фразы о любви. И почему? Из-за ее страхов, которые поглощают не только ее. Солнце успевает мгновенно скрыться за домами. Тени накрывают район. Фонари освещают площадки и просвечивают фасад отделанного дома. Внутри него сверкает кафель на всех этажах, лифты блестят чистыми зеркалами. Двери открываются, Чацкая быстро ориентируется с какой стороны подходящая под её ключи квартира. Пару оборотов и апартаменты приветствуют приятным запахом свежести. С гостиной виднеется свет, звучит приглушенная музыка. Шорох, что-то падает и теперь слышны шаги. Знакомый голос, непринужденный смех, который обрывается без продолжения. Высокая фигура замирает в просторном коридоре. Он не подходит ближе. Лицо утопает в полумраке, цвет глаз не различим, волосы небрежно торчат, голые плечи содрогаются, когда руки переходят на грудь. Ракитин сосредоточен, едва хмурит брови, не выдерживая её спокойного вида. Девушка с осанкой, вольным взглядом и грустной улыбкой. Она не за тем, чтобы её приняли, и это понятно сразу. — и где ты была? — тихий знакомый голос. Это явный бессмысленный упрек, от которого сводит тело дрожью. Ему не все равно, но он старается делать отчужденный вид. Словно в порядке вещей потеряться на томительные недели. — думаешь это важно? — стоит не давать ему ответа, чтобы только выговориться, скачать все как есть и выдохнуть. Уйти с успокоенной совестью, отнять ложные надежды и подарить свободу. — наверняка, если мы играем в семью, — силуэт шатенки не двигается, руки уходят в карманы. Плечи вздымаются. Главное правило, не слушать все то, что будет сказано. Не поддаваться сомнениям. — я больше не могу, — пора заканчивать. Но голос немного фальшивит. Глаза на пару секунд закрываются. Выдохнуть и держать ответ. Как это было всегда, как и раньше, когда она любила препираться и на каждое слово находило ещё десять, чтобы только не позволить себя компрометировать. — надоело, да? — Егор подходит, делая два шага. В этом была вся его суть. Ты только начинаешь думать, что прав, только замечаешь, что теперь в тебе нет былой злости. Учишься любить, признавать ошибки, прощать. И все равно остаешься позади, потому что Ракитин принципиален. Сделай тому зло и он поймёт почему ты так поступил. — я догадался, — коридор между ними уменьшается. — догадался, когда ты не отвечала мне по несколько дней, когда ни слово не сказала про патологию, когда не оповестила в какой больнице находишься, — и все это правда. Чацкая отводит взгляд, который и без того был плохо заметен без освещения. Она старалась не существовать, пропуская все мимо ушей. Только не сейчас показывать свою слабость, только не подтверждать, что она не виновата в том, что запуталась. — я догадывался, Саш, что я тебе не нужен, — смешок. Его рука проводит по подбородку, широкие голые плечи едва трясутся от грустных попыток смеха. — и ты кажется не представляешь, как я тебя люблю, — не злиться, не попрекает. Егор терпелив, очень. Потому сейчас медленно моргает, рассматривая девушку. Расстояние меньше вытянутой руки, за счет его очередных шагов. Он может её поцеловать, дотронуться до губ, заправить волосы ей за уши. Все что угодно. Но он этого не сделает, слишком правильный, воспитанный. — Егор, не начинай, я не хочу даже это слышать, — чуть повышает голос, чтобы разбавить смесь тишины с неловкостью. Легче было бы хлопнуть дверью, оборвать все связи, сказать, что теперь им не по пути. Но это по скотски, так, как настоящая Чацкая никогда бы не поступила с человеком, который ей дорог. — я не он, Саш, — делает акцент на имени, проводя параллель между их разной подачей. Она напористо раздражительна, он безразлично нежен. Девушка оживает, когда речь заходит за «третьего лишнего» и она внимательно слушает, чтобы наверняка осечь все паршивое, что мог бы высказать в его сторону Ракитин. — я не ставлю свои интересы выше твоих, хотя, как видишь, пытался, — разводит руками, не переставая намеренно заглядывать в чужие глаза. Егор и вправду не в себе был все те дни, когда вынужденно терпел, чтобы не написать. Отговаривался сложным переездом и все равно сдавался, не выдерживая тоски. И за это был стыдно. Была бы у Чацкой возможность что-то изменить в прошлом, она бы выбрала никогда не отвечать взаимностью тому, кто ей не любим. — если тебе он нравится больше, пожалуйста, — улыбается, пожимая плечами. Кто он против нее? — только один раз ты уже приползла ко мне с извинениями, когда понадобилась помощь, — облокачивается на комод, непринужденно вырисовывая на нём линии от переживаний. Саша закусывает щеку с внутренней стороны. Обида и злость за припоминание слабостей. И конечно, ей это не нравится. Пальцы гнутся от желания высказаться, но в горле сдерживающий ком. — из-за того, что я доверяю тебе больше чем себе, — оправдывается и стискивает зубы. Как у него получается каждый раз заставлять чувствовать себя виноватой? — и ты сейчас этим пользуешься! — не смеши, — уголки губ ползут вверх и голубые глаза остаются такими же добрыми. Вынуждают не смотреть в ответ, потому что в Чацкой при виде чужой доброты копится лишь ненависть. — ты доверяешь всем, с кем удобно. — ты так хочешь меня обидеть? — нападает, но все же не дотягивается до уровня достойного ответа. И самой противно, что аргумент звучит так по-детски и неестественно. Она же знает ответ и просто тянет время, для того чтобы услышать, что она права, что получит поддержку в случае чего, что не за что переживать. — я хочу открыть тебе глаза, пока не стало поздно, — Ракитин разочарованно машет головой, переменяя позу. Вытягивается во весь рост, что приходится приподнять подбородок. — хочешь узнать почему он с тобой? — внутри все замирает. Не слушать, не слушать, не слушать. Он хочет добиться слез, спровоцировать, посеять сомнения. И зная все это, Саша все ещё боится того, что может услышать. — потому что ты сложная, и над тобой приходится думать, — размеренный тон, без язвы, не подозревающий как больно звучит каждое слово, отзываясь головной болью. — не говори, чего не знаешь, — защищает, но без энтузиазма. Чацкая боится отвлечься на эмоции, показать, что все о чем идёт речь доставляет ей неприязнь. — к сожалению, я слишком хорошо знаю и тебя и его, — и это правда. Знакомство Ракитина с Глебом произошло в далеком семнадцатом году. Недолгое сотрудничество, затем конфликты и недопонимая. Саша не спрашивала причину, не говорила про это ни с одним из парней. — и как только он сточит зубы, ты останешься ненужной, — хочется возражать, но нет ни одного слова сказать что-то против. Она ничего не знала и полагалась на волю случая. — тогда ты придешь, — поражала уверенностью, с которой об этом говорилось. Егор ни разу не увел взгляд, не принимая даже решения закончить разговор на том, чтобы каждый остался при своём. — а если нет? Если ты ошибаешься?! — Чацкая хмурит брови, раздражаясь от самоуверенности, которая не была напыщенной, а наоборот, чересчур ровной. Это заводило больше всего, Егор не видел другого исхода. Парень отрицательно качает головой и цокает, приподнимая один уголок губ. Ухмылка отвратительная, поза до тошноты расслабленная. — придешь, и будешь разбивать лоб об этот порог, — Саша хочет как ребенок топать ногами и кричать, чтобы не услышали. Крылья носа раздуваются от злости, руки сильнее сдавливают пальцы. — не высоко ли мнение для Ракитина? — выплевывает ему в лицо, сталкиваясь с очередным безразличием. — думаешь Ракитин мало повидал? — ему наскучило. Шатен меняет позу и делает пару мелких шагов назад. Беспроигрышный вариант сбежать от диалога, когда твой же собеседник тебя не слышит. Ракитин все давно понял и не хотел уделять ещё больше внимание этому расставанию. — ты глупишь, Саш, и почему то игнорируешь, что я единственный, кто готов принять тебя любую, нужно тебе это или нет, — вальяжная стойка, прямая осанка. Домашний усталый вид, намекавший, что поздние гости должны были давно переступить через порог в обратный ход. — вот именно, что я не просила тебя об этом! — девушка говорит с расстановками, чтобы переварить самой, насколько грубо и правдиво это звучит. — мне нужно было, чтобы ты был моим другом, — делает акцент на последнем слове, подчеркивая главную мысль. — не осуждал, когда я делаю выбор! — тихая усмешка слетает с губ. Она точит в сторону крепкого корпуса Ракитина, активно жестикулирует и даже на лице слишком эмоционально двигает бровями. — готов меня принять? Тогда почему не хочешь, чтобы я была счастливой?! — впервые Саша призналась сама себе, что ей нравилось с Голубиным до такой степени. И она была готова рвать глотку ради отсутствия на её пути препятствий. Голос выравнивается, крик оседает, поражаясь кашлем. — мне жаль что я не могу быть той, кто сможет оберегать тебя так, как это делаешь ты, но я не хочу слушать о том что я постоянно ошибаюсь, выбирая не тебя. Виски колит, голова пульсацией раскалывается. А вместе с этим перед глазами появляется туман и далеко не из-за слез. Тяжелый день, постоянная эмоциональная нагрузка и вот результат в виде бесконтрольной тревожности и сонливости. — твое право, — мужская рука, на запястье которой повис массивный браслет, теребит волосы. Ракитин не двигается, но и не выгоняет. — я готов буду простить тебя в очередной раз после вашей любви, — последнее выделяет скобками в воздухе, звеня серебром на кисти. И это последняя капля. Чацкая опускает руку в карман, выдавливая там холодный металл ключей. С хлопком бьет по комоду, не разрывая дикого зрительного контакта. Это точно конец, позволяющий избавиться от тяжелого груза на душе, как только за спиной закрывается дверь. Шатенка прислоняется к ней спиной, выжидая пару секунд, чтобы прийти в себя. Готовится к худшему, жмуря глаза, но ни одна слеза не скатывается по щеке. И на темной улице, в свете фонаря, когда в лицо ударил вечерний ветер, легкие набрались свежего воздуха без тиснения впервые за сегодняшний день. Не хотелось слушать музыку в такси или смотреть в окно и любоваться ночной Москвой. Добравшись в тишине до дома, скрип родного лифта очень порадовал. К тому же согревали мысли о душе и теплой постели на фоне старомодной мелодрамы. Кроссовки остановились на ковре в прихожей, как телефон провибрировал. Пустые обои телефона украшало сообщение от Глеба: «Ты дома?». Быстрый честный ответ и рефлексия под струей воды. В дверь позвонили, когда Саша вдумчиво выбирала, что поставить для скорейшего сна и какой сюжет можно было бы в этот раз прослушать сквозь дремоту. Тапки осторожно шаркали по кафелю, пока в голове не укладывалось кто мог наведаться в такое время. И хотя одна мысль все-таки была, она казалось чем-то безумным в столь ужасный день. Но на пороге Голубин. Он скромно скрывает лицо букетом цветов и аккуратно выглядывает из под розовых альстромерий, ожидая приглашения. Чацкая не робеет, делает пару шагов назад и намеренно опускает кисть с дорогими часами, что удерживала подарочную бумагу с лентой. Кроткий поцелуй без продолжения. Теплые объятия и его равномерно вздымающаяся грудь, очень успокаивали. Его губы касаются её уха, медленно проговаривая, как сильно он успел соскучиться за это время. И Саша отвечает взаимностью, будто пробуя на вкус эти слова, посвященные как-никак самому Глебу. Ведь кто бы вообще об этом мог подумать. Блондин, давно освоившийся в этой квартире, теперь полноценно чувствовал себя как дома. Сменил джинсы на те самые большеватые ему шорты, и снял толстовку, падая на кровать. Шатенка свалилась на старенькое кресло напротив, скромно отвечая, что все хорошо, на вопрос как все прошло с Ракитиным. Беседа вывела на бутылку вина, фильм включился самый первый без выбора. Глеб развел руками для объятий, на что девушка хитро посмеялась, покрывая отточенное лицо мелкими поцелуями. — Слушай, я тут подумал, — Глеб откинулся на подушку, глядя в потолок, на предплечье раскинулись длинные волосы шатенки. — если у тебя отпуск, так может быть, мы улетим куда-нибудь вместе? Отдохнём, пока есть время. — он знал про необратимые изменения в её графике ещё с сегодняшнего обеда, когда она писала ему из офиса. Вперемешку с жалобами на дурацкие отчёты и начальника, который опять сморкался. — у тебя же много работы, — Саша поджала губы, что для блондина было незаметно. Ее пальцы рисовали узоры на торсе Голубина, который иногда перехватывал женскую руку и подносил к губам для поцелуя. — да и мне домашки дали на целые каникулы, — напоминает себе же про список заданий, стараясь отгонять любые неприятные мысли. — давай хотя бы глянем цены, — парень потянулся за телефоном, принимая более удобное положение. Он чуть опустился, склоняя голову в сторону Чацкой, а та в свою очередь приподнялась, чтобы лучше видеть экран. Она щурится от яркого света дисплея. Замечает пару знакомых названий стран, которые хотелось бы посетить. Тяжелый вздох и зрачки снова отслеживают кнопки, которые нажимает Глеб. Он недолго листает предложенные варианты с фильтром Южной Америки, обсуждая красочные картинки и предложения, которые входили в цену туров. — ой, — выдыхает он спустя минуту, медленно поворачивает к ней голову и округляет глаза, отыгрывая испуг. Брови взлетают вверх, ресницы хлопают с преувеличенной невинностью. Чацкая непонимающе хмурится. — я кажется уже случайно купил билеты… Саша, которая только что расслабленно теребила край его шорт между пальцами, замирает. Её рука застывает в воздухе, и она приподнимается на локтях, вглядываясь в его лицо, пытается понять, где начинается правда. Но Глеб умело держится. — Ты серьёзно? — её голос скачет между смехом и паникой. Она не верит и щурится, предполагая, что это все большой нелепый розыгрыш. А Голубин начинает улыбаться одним уголком рта. — Саш, рука соскочила, — он встряхивает кистью, будто её свело судорогой. — тремор после алкоголя, видимо. — Глеб, хватит шуток, — она резко выхватывает телефон у него из рук чувствуя, как его тёплые пальцы скользят по её запястью, пытаясь то ли удержать, то ли, наоборот, подтолкнуть. Она смотрит на экран. Внимательно смотрит, вчитываясь в каждую буковку. Подтверждение бронирования высвечивается крупным шрифтом на белом фоне, и цифры там совсем не шуточные. Её зрачки расширяются. Сумма списана. Места существующие. Настоящие билеты в Рио-де-Жанейро. Туда и обратно. На её и его имя, с датами, которые аккурат ложатся на её отпуск