laundry day

В первый раз было молчаливо-шумно. Сразу несколько машинок работало на отжим, раскручивая барабаны до максимальных скоростей и дрожа своими квадратными пластиковыми корпусами. Субину с порога захотелось забиться куда-то в угол — шум был такой оглушительный, что, казалось, ещё чуть-чуть, и что-нибудь взорвётся. На единственной свободной машинке, подобрав под себя ноги, сидел розоволосый паренёк. Его, кажется, прачечная вакханалия совсем не пугала. Если он и дома на стиралку залезает — неудивительно, что она сломалась, подумал Субин. Хотя, может, у него дома стиральной машинки тоже не было. Экономия места, как говорит его мать. На самом деле — просто экономия, потому что денег на технику не хватает. Розоволосый лишь на мгновение скользнул по нему взглядом и снова скучающе уставился в маленькое окошко. Субин успел разглядеть красный подтёк у губы и царапину на щеке. Стыдливо отвёл глаза, чувствуя жалость. Надо бы попросить его пересесть, но Субин совсем не хочет разговаривать с избитыми незнакомцами сегодня. И не только сегодня. К счастью, паренёк пересел на скамейку, пока Субин оплачивал жетоны. Оставшееся время молчали. Во второй раз было тихо. Убавилось количество работающих машинок — лишь одна медленно ворочала вещи в мыльной воде. Зато прибавилось свежих синяков и гематом на лице розоволосого. Он сидел на том же, видимо, излюбленном месте у окна и сосредоточенно отковыривал заусеницу на правой руке. Ноги в изодранных джинсах сложил по-турецки, и сквозь огромные дыры видны худые коленки. Тоже все избитые, в ржаво-красных засохших корках царапин, отмечает Субин. Ещё отмечает голубые прядки в лохматой розовой гриве, розовый пластырь на носу, блестящее колечко в крыле носа и несколько маленьких татуировок на худющих предплечьях. Весь он выглядит нескладно, потрёпанно, как брошенная детская игрушка с изломанными и изрисованными конечностями. И в то же время как-то по-бунтарски. Словно это не его бросили, а он сам сбежал. Субин решает, что парень похож на розового медведя из «Истории игрушек», и на этом подводит черту в своей мини-экспедиции по внешности и образу незнакомца. Пластиковый жетон падает в щёлку, мини-дисплей загорается синим. Субин загружает вещи, садится на лавочку и достаёт свои тетради. Что задали на завтра? Розоволосый вдруг шипит, и Субин поднимает голову. Тот морщится и прижимает палец ко рту, снова быстро косится на него, но на этот раз останавливается. Вспомнил. Узнал. Субин несколько секунд смотрит в ответ. Затем переводит взгляд на стену за чужой спиной. «На стиральные машины не садиться!!!» — противно кричит объявление, распечатанное на красной бумаге. Вряд ли он не умеет читать? — На них нельзя сидеть, — тихо сообщает Субин. Парень отнимает палец от губ, вытирает о джинсы и показательно устраивается поудобнее. — Пока никто не видит — можно. И улыбается. Улыбка у него приятная, так что Субин решает не возражать, что, вообще-то, он видит. В конце концов, не побежит же он жаловаться. Кому, куда? Только если звонить в техподдержку, номерами которой обклеена вся прачечная. А телефонный звонок — это выше его сил. Да и ему, если честно, всё равно, кто где сидит. Есть дела поважнее. Домашнее задание по алгебре, например. Музыка в проводных наушниках ничуть не заглушает шум прачечной. Удушающий запах чистоты и свежести, порошков и кондиционеров назойливо щекочет в носу. Тетрадь съезжает с коленей, спина и шея затекают. А ещё постоянные взгляды розоволосого в его сторону отвлекают, не дают сосредоточиться. В какой-то момент Субин устало разгибается, прислоняясь к стене, и начинает пялиться в ответ. — Тебе удобно? — парень словно только и ждал, пока на него обратят внимание, чтобы задать вопрос. Карандаш выпадает из разворота учебника, отскакивает от пола и катится к противоположной стене. Останавливается у крайней машинки. Субин вздыхает, откладывая книгу. — Нет, — поднимает карандаш и оказывается лицом к избитому лицу. Любопытство побеждает. — А тебе не больно? — Нет, — врёт розоволосый. Конечно, отвечает он сразу и очень решительно, но Субин уверен, что врёт. Не может такое не болеть. Если бы признался, что больно, было бы не так грустно. Субин снова чувствует накатывающую жалость и садится обратно, утыкаясь в тетради. Молча забирает вещи, когда машинка достирывает, и уходит. На третий раз Субин узнаёт его имя. Не то чтобы он спрашивал. Просто спустя полчаса молчания парень зачем-то сообщает: — Я Чхве Ёнджун, — смотрит на значок на его пиджаке. — А ты Чхве Субин. Мы однофамильцы. Половина Кореи — однофамильцы, думает Субин, но кивает. Закладывает страницу карандашом, отрываясь от домашнего задания, и Ёнджун, кажется, принимает это за зелёный свет. С улыбкой свешивает ноги с машинки, болтает ими в воздухе. — Почему ты в форме? Занимаешься в академии? Кажется, этот розовый медведь довольно внимательный. Субин снова кивает. Ёнджун спрыгивает на пол, подходит, слегка хромая. Может, ноги затекли, а может, болят на самом деле, учитывая, сколько на них царапин и синяков. Плюхается на скамейку рядом с Субином и смотрит вопросительно. — Красивые очки. Можно? Субин кивает в третий раз. Ёнджуна, кажется, такое общение ничуть не смущает. Он осторожно стаскивает очки с его переносицы и надевает на себя. — Ну как? Серебряная металлическая оправа так нелепо смотрится на его лице в гематомах, с растрёпанными розовыми прядками, свисающими на глаза. Не говоря уже о мультяшном пластыре на переносице. Субин сдерживает усмешку. — Тебе не идёт. И это его первые слова. А, нет, было ещё наставление о правилах пользования прачечной. Ёнджун дуется, и Субин выдыхает носом, чувствуя, как уголки губ ползут вверх. Розовая голова возвращает очки и обиженно топает обратно к своей машинке, снова залезая с ногами. Оттуда показывает язык и беззвучно что-то говорит, усиленно округляя губы. «Субин дурак». Субин быстро показывает язык в ответ и утыкается в свою тетрадь. Улыбается тихому смешку, доносящемуся сквозь шум работающих машинок.

***

В следующие разы тетради всё чаще остаются закрытыми. Потому что болтать с Ёнджуном гораздо интереснее, чем горбиться над домашним заданием. Субин узнаёт, что Ёнджун приходит в прачечную почти каждый день, тоже учится в выпускном классе, но в другой школе, не занимается в академии и не собирается сдавать экзамены. Субина это не удивляет. Было бы странно, если бы Ёнджун шёл по проторенному пути, когда он даже объявления на стенах не читает. Он весь какой-то не такой — наперекор и наперекосяк, полон шалостей и смешных выходок. Ёнджун зовёт к себе, хлопает по соседней машинке и дразнит Субина за его правильность, когда тот отказывается. Ёнджун подсаживается и забирает один наушник, надоедливо заглядывает в его записи в те дни, когда Субин порывается сесть за учёбу. Ёнджун просит включить музыку, и Субин сдаётся, отключает наушники и прибавляет громкость на максимум. А потом запрокидывает голову от смеха и хлопает в ладоши, когда розоволосый парень начинает танцевать прямо посреди прачечной, вворачивая какие-то немыслимые движения и скользя кедами по блестящему полу. И пока какая-то аджумма отчитывает их после очередной глупости, Субин послушно складывает руки на коленях и опускает голову, скрывая улыбку. Толкает локтем Ёнджуна, который смешно кряхтит, пытаясь сдержать смех. Субин спрашивает, настоящие ли тату, и Ёнджун с озорной улыбкой проводит пальцем по своему исцарапанному предплечью. Рисунок стирается, оставляя чёрные катышки на коже. — Хочешь тоже? Субин сгибается от смеха пополам, пока Ёнджун тянет его к раковине, посмеивается и просит стоять нормально. Прикладывает фантик от жвачки с переводной татушкой к его запястью и разглаживает мокрыми холодными пальцами. Довольно любуется, когда бумажка соскальзывает с кожи, оставляя на ней аккуратное чёрное сердечко со стрелой. — А кольцо хоть настоящее? — Субин с улыбкой касается холодного металла и Ёнджун смешно морщит нос. — Конечно, за кого ты меня принимаешь? Субин думает о том, что тату на руках спрятать гораздо легче, чем кольцо в носу. Было бы логичнее, если бы они были настоящими, а пирсинг — обманкой. Но Ёнджун не глупый, наверняка решил сделать так специально. Наперекор школьным правилам и… — Тебе родители разрешают? Парень качает головой. Улыбка его выцветает, и Субин решает больше не спрашивать про родителей. Проходят дни, и Субин понимает: Ёнджун — как шкатулка с сюрпризами. Никогда не знаешь, что он выкинет дальше: рассмешит до слёз или сам будет тихонько хихикать над его покрасневшими глазами, поглаживая по плечу и говоря, что Субин слишком ранимый для будущего прокурора. Потому что с каждой новой встречей в ослепительно-белом электрическом свете прачечной разговоры становятся доверительнее. И пусть Ёнджун всегда яркий и веселый, несерьёзный и шумный, Субин ещё в первую встречу всё понял. Боль рвётся из Ёнджуна так же, как набивка из мягкой игрушки. Просто он сдерживает её, зашивая шкуру рваными стежками и нацепляя улыбку. Розовый медведь из «Истории игрушек». Субин помнит, как плакал на третьей части. Монотонно гудят стирающие машинки. Ёнджун, обхватив колени руками, смотрит в темноту сентябрьского вечера за окном. Субин крутит пуговицу белой рубашки, оперевшись на соседнюю машинку. Рассматривает его профиль. На скуле и у губы алеют новые ссадины. — Что с твоим лицом? Ёнджун поворачивается, замечает робкий взгляд. Виноватый, как будто Субин сам его избил. Хотя нет. Те, кто такое делает, вины обычно не испытывают. Ёнджун фыркает. Демонстративно оглядывает себя с головы до ног. — Некоторым не нравится розовый, — пожимает плечами. Субин чувствует, как болезненно сжимается сердце. Почему он говорит об этом так просто? — Мне жаль. Некоторые ребята… просто ужасны, — произносит так тихо, что приходится напрягать слух. Очевидно, Субин имеет в виду буллинг в школе. Нельзя сказать, что он совсем не угадал. — Не переживай. Я даю им сдачи, — подмигивает Ёнджун. Кому он не может дать сдачи — так это своему отцу. И удар у него посильнее, чем у сверстников, так что ребята из школы не так уж ужасны, думает Ёнджун. Хотя постоянные стычки в коридорах и драки на заднем дворе тоже порядком выматывают. Ёнджун слабо улыбается Субину, который заламывает брови и поджимает губы, словно вот-вот расплачется. Такой хороший мальчик. — Эй, не грусти, — Ёнджун мягко нажимает подушечкой пальца, разглаживая складочку на его лбу. — Иначе я не буду чувствовать себя крутым. Ты не крутой, ты глупый, думает Субин. И бедный. Но вслух решает не говорить. Некоторые люди держатся на плаву только благодаря своему образу. Стоит его раскрыть, как человек ломается. Субин не хочет разрушать его стеклянный колпак. — Почему только нос заклеиваешь? Шрамы останутся, — он несколько раз сильно моргает, чтобы глаза перестало щипать. Разглядывает привычный розовый пластырь на переносице. На нём узор из крошечных белых сердечек. В прошлый раз был горошек. Или хэллоу китти, Субин уже не помнит. Ёнджун пожимает плечами. Какой смысл? Обрабатывать свежие раны больно, это он понял давно. А у него почти каждый день что-то новое. — Это вообще для красоты. Нос у меня пока цел, — смеётся он. Субин с содроганием повторяет про себя: пока.

***

Странно, что человек привыкает ко всему. К хорошему и к плохому, и что из этого страшнее — Субин не знает. Он привык терпеть, когда ему что-то не нравится. Молчать, когда хочется злиться и кричать от безысходности. К тому, что взрослым плевать на его мнение. И когда родители развелись, к слезам матери тоже привык. Видеться с отцом раз в полгода, забивать на чувство тоски по прошлому. Экономить, потому что мать зарабатывает меньше. Ходить в школу, после школы на подработку, потом в академию. Делать домашку в автобусе, в метро, за прилавком магазина. Пару раз в неделю — в прачечной. Может быть, поэтому к Ёнджуну он тоже быстро привык. Как бы сердце ни сжималось каждый раз при виде новых побоев, Ёнджун продолжал улыбаться. Отмахивался от предложений рассказать обо всём кому-то из взрослых. Переводил в шутку все разговоры о себе и тихонько смеялся, когда Субин слишком поддавался эмоциям. И Субин смирился. Стал подыгрывать. Совесть притёрлась, жалость притупилась. Если человек добровольно отказывается от помощи — нельзя же его заставлять. Пока Ёнджун смеётся, всё в порядке. Может быть, он тоже давно привык? В тот день всё было по-другому. Субин, кажется, впервые увидел машинку у окна без восседающего на ней Ёнджуна. Внутри кольнуло смутной тревогой. Спустя двадцать минут ожидания Субин достал тетради. Спустя сорок закончил с домашним заданием. Ещё через полчаса машинка достирала. Субин какое-то время смотрит в стену. «На стиральные машины не садиться!!!» Куда он пропал? Пальцы начинают деревенеть от холодной влажной ткани, но Субин всё равно достаёт вещи максимально медленно. Снова садится на скамейку и сидит без дела. Если бы сегодня всё было как обычно, то они бы разошлись по домам ещё полчаса назад. Субин со вздохом подхватывает сумку с вещами и бредёт к выходу. Тихонько клацает ручка входной двери прачечной. Ёнджун замирает перед ним на пороге. — Ты всё ещё здесь? — спрашивает тихо, быстро опуская голову. На блестящий пол падает капля крови. Тело его мелко подрагивает. И губа нижняя тоже начинает дрожать. Под ослепительно-белым светом прачечной Субин успевает разглядеть каждую свежую рану на его лице. Чувствует, как глаза разъедает солью, и выпускает сумку из рук. Ёнджун плачет беззвучно, сотрясаясь всем телом. Ему так больно, больно везде. Гримаса искажает лицо, и разбитая губа трескается, щиплет в уголке. Ноет исцарапанная об асфальт скула, которая упирается в тёплое плечо. Ёнджун боится замарать белую рубашку Субина и хочет отстраниться, но тот сжимает сильно, и отбитые рёбра тоже болят. Режет где-то в грудине, потому что последняя машинка, как назло, заканчивает стирку, и в непривычной тишине отчётливо слышно, как всхлипывает Субин. Горячие капли его слёз скользят за шиворот широкой ёнджуновой майки. — Нужно в больницу, — жалобно просит Субин в который раз за последние полчаса. Сжимает руку Ёнджуна, который сидит на скамейке, прислонившись к стене. Кожа на ладонях тоже содрана, а под ногтями грязь. Ёнджун с закрытыми глазами качает головой, и Субин чувствует себя ужасно беспомощно. Слёзы снова собираются в уголках глаз. Он впервые видит его таким — обнажённым, вывернутым напоказ со своей болью. Раньше Ёнджун вёл себя так, будто все свои побои заработал давно, и они не болят. Не обращал на них внимания, словно в самом деле был в порядке. Теперь Субин понимает, что не должен был принимать это за данность и притворяться слепым. Что всё не в порядке и никогда не было. Всё просто ужасно, отвратительно, мерзко. На некоторые вещи нельзя закрывать глаза. — Прости меня. Вместо голоса выходит шёпот, и Субин прикладывает запястья к глазам. Дорожки слёз бегут по щекам, и он с силой прикусывает язык. Не ему здесь больно и не он должен плакать. — Ты ни в чём не виноват, Субин, — рука Ёнджуна ласково гладит его тёмные волосы, и Субин изо всех сил пытается утереть слёзы. — Виновны только те, кто это сделали. Ты же будущий прокурор, тебе ли не знать? В его голосе наконец слышится слабая улыбка, и Субин громко всхлипывает. Бездействие тоже бывает преступным, думает он, а Ёнджун продолжает успокаивающе поглаживать по голове. Время как-то схлопывается, и за окном уже давно темнота. Двое остаются в бело-жёлтом тепле помещения. Какой-то мужчина врывается с улицы, запуская за собой свежий вечерний воздух, загружает две машинки, косится на них и уходит. Ёнджун передразнивает выражение его лица, и Субин тихо улыбается. Ёнджун смотрит на ямочку. — Знаешь, есть ещё одна, — он нарушает долгую тишину. Субин поворачивается. — Ну, причина, по которой меня… По которой я… Субин кивает, подбадривая продолжать, а взгляд его снова наполняется жалостью. Ёнджуну становится противно от самого себя. Почему он хочет это рассказать? Из-за того, что в последнее время слишком часто чувствует желание коснуться его щеки? — Забудь. Наверное, Ёнджун бы всё рассказал, будь он уверен в реакции Субина. В том, что он скажет, если ему будет неприятно. Или накричит, или даже врежет по лицу. Это не страшно, многие любят так делать. Ёнджун вообще редко о своей ориентации говорит, но всё равно находятся желающие высказать своё мнение или полезть в драку. Но Субин слишком хороший и правильный, и слишком его жалеет. Побоится обидеть, даже если самому будет омерзительно. Признаваться человеку, который не сможет постоять за свои чувства, было бы слишком нечестно, думает Ёнджун. Субин продолжает смотреть вопросительно, и он с улыбкой качает головой и лохматит его волосы. Ёнджун просит включить музыку, и они снова слушают какие-то песни через проводные наушники Субина. Ёнджун снова дразнит его за правильность, когда после звонка матери Субин начинает неохотно собирать вещи. Ёнджун с трудом встаёт со скамейки, чтобы проводить. На просьбу съездить в больницу часто кивает, отводя глаза, и Субин смотрит с тревогой. Он уверен, что Ёнджун никуда не поедет. — Я приду в пятницу. Ты же будешь? — ему страшно уходить и оставлять розоволосого парня одного в этой ослепительно стерильной белизне прачечной. — Конечно. Куда я денусь. Ёнджун улыбается так же, как когда упоминает про своих родителей, или про школу, или про очередную драку. У Субина щемит сердце. Дома темно, лишь на кухне горит свет. Мать выходит, чтобы сорвать своё беспокойство в очередной истерике. Субин закрывает дверь в комнату на замок. Устало подходит к шкафу, стаскивает пиджак, чтобы повесить на плечики. Из кармана выпадает что-то белое, с лёгким коротким шорохом опускается на пол. Субин дрожащими руками разворачивает мятый фантик жвачки. Рассматривает аляповатое сердечко переводной татуировки. Розовое, с шипами тёмно-зелёного плюща вокруг. К глазам почему-то подступают слёзы. Его накрывает горькая уверенность: Ёнджуна не будет. Ни в пятницу, ни в любой другой день. Это последний раз.