Вишня

***

      Эльф. Это понятно сразу, хоть кончики ушей и обрезаны. Эльфийские уши, конечно, уродливы, но кто решил, что грубые шрамы выглядят лучше? Волосы — грязные, спутанные — коротко подстрижены, по человеческой моде. Бледная спина с выступающими позвонками вся в крови. Кнут опускается ещё раз, и кожа снова рвётся, орошая всё вокруг очередной порцией красных капель. Эльф уже не кричит, не стонет — хрипит.              — За что его так?              Надсмотрщик, хозяин или распорядитель — не поймёшь эти знаки отличия — откладывает кнут в сторону и поворачивается ко мне. На лице написано недоумение.              — За что? Не добавил положенное «господин» к своей просьбе.              И если наказание будет продолжаться, то уже никогда и не добавит. Скорее всего, дело даже не в неподобающем обращении. Просто всех рабов раскупили, а этот остался. Кому нужен эльф? Они ведь слабые, лишённые мускулов, не способные к труду уродливые создания. Не обладают полезными знаниями, чтобы приставить их к какому-нибудь ремеслу. Даже на кухню не спровадить — жрут сырые фрукты, как животные, и не умеют готовить. А ещё натурально дохнут, пусть их и не трогают. Учёные твердят о связи с лесом и прочей чуши. Не в этом дело. Просто эльфы слишком слабы, чтобы желать жить.              — Сколько?              Губы хозяина растягиваются в хищной улыбке.              — Два сонтара.              — За это?              — Один.              Всё равно слишком много. Козу можно купить на эти деньги, и она будет полезней. И не жаль мне эльфа ни капли. И я думаю уже повернуться и уйти, но меня останавливает тихий хриплый голос.              — Пожалуйста. Я отплачу.              Оказывается, эльф не потерял сознание, как я думал. Поднял голову, уставился своими раскосыми, слишком большими глазами на меня — хоть пощёчину давай, чтобы не смел так глазеть на господина. Да только всё лицо и так в синяках и порезах. Не хочу пачкаться в чужой крови.              — И как же ты оплатишь? — недоверчиво хмыкаю.              — Узнаешь. Если купишь.              А выродок умеет дерзить… И даже все следы на его теле, указывающие на перенесённые побои, не научили молчать. И может быть, мне чуточку интересно. Самую малость. Вопрос лишь в том, стоит ли мой интерес одного сонтара?              Я лезу в кошель на поясе и достаю монету. Хозяин эльфа ловит её на лету, рассматривает — скорее по привычке, чем действительно сомневается в моей честности. Потом убирает монету и тянется к наручам.              — Оно твоё. Забирай.              Эльф, теперь не скованный и не поднятый вверх цепями, валится на песок, как куль с навозом. Я иду вперёд, к своей повозке, и не сразу замечаю, что моя покупка за мной не следует. Она продолжает лежать.              — Я что же, на себе тебя тащить должен?              — Мог бы и дотащить, человек. Сам я не дойду.              Дерзость. В словах, в тоне, с которым они произнесены, во взгляде — неприкрытая дерзость. Наступить бы на эту приподнятую шею и растоптать. Кости у них тоже хрупкие, ничего не стоит сломать позвонки. Но он стоил мне сонтара. Он мне любопытен. Пока ещё любопытен. И моя нога останавливается у лица. Я тяну за тяжёлую цепь, прицепленную к ошейнику, вынуждая эльфа встать. И подставляю плечо.              — Моя помощь дорого стоит.              Он сверкает глазами и только. Опирается — я почти не чувствую его веса. И переставляет ноги. Идёт.              

***

      Служанка — не рабыня, ошейника на ней нет — смазывает мои раны. Я стараюсь не морщиться и не стонать. Кусаю тряпку, которую мне бросили, чтобы прикрылся. На самом деле не всё так плохо. Уже три дня я здесь, в этой комнате. Два раза в день мне меняют повязки. Приносят подогретую воду и чистую ткань. Еду. И я давлюсь этой едой — проваренное зерно и плавающие в жиру куски мяса. Справляюсь с отвращением и ем, потому что отказ означает смерть. А мне нужны силы. Я хочу жить.              И кое-как обтираюсь, чтобы от меня не воняло, как от людей. Сплю. И жду, когда же придёт купивший меня человек и потребует обещанную оплату. Я ведь соврал — не соплеменнику, это и за ложь-то не считается. Но что он сделает со мной, поняв, что я бесполезен для него? Я просто не хотел умирать в грязи на виду у всех под ударами хлыста. Схватился за единственную травинку. И, может быть, подписал себе приговор более страшный.              Человек заходит в комнату и взмахом руки отгоняет служанку. Его взгляд скользит по мне — тряпка-то подо мной, а не сверху, чтобы было проще обрабатывать раны. И я впервые смущаюсь своей наготы. Сам он весь одет и покрыт металлом: кольца, браслеты, наплечники…              — Итак. Что ты можешь дать мне за мою доброту?              Я так ничего и не придумал. И на этот раз я честен.              — Ничего. Нет у меня ничего, кроме самого себя.              В полуприкрытых глазах человека мелькает незнакомая мне эмоция. Рука, вся обвешанная металлом и камнями, крупная, тёмная, тянется ко мне, и я заставляю себя не зажмуриваться перед ударом. Сохранить последние крохи достоинства.              Но боли нет. Грубые пальцы скользят по предплечью — каким-то чудом избежавшему шрамов — и пропадают.              — Ничего, кроме самого себя, — задумчиво протягивает человек. Голос у него тоже грубый и низкий. Никакой мелодичности. — Значит, собой ты и заплатишь.              Я пытаюсь прикрыться. Не обращаю внимания, что повязок на мне нет и ткань обжигает оставленные кнутом полосы. Слова, эти слова… Немыслимы. Невозможны. Я понимаю, что наша физиология не так уж и отличается. Я знаю, что эльфиек иногда принуждают к сношению — одному-единственному, потому что они обрывают свою жизнь сразу же. Но я эльф, мужчина по их меркам. Это несмываемый позор не только по нашим законам, но и по их тоже.              — Этого не будет, — шепчу я.              — Я слышал, вы умираете от насилия.              — Верно.              Пусть мы не владеем металлом — мечами, кинжалами и ножами, пусть мы не владеем такой же силой, как они, но право пойти дальше, когда не желаем оставаться в этом мире, у нас не отнимет никто. Даже человек.              — Тогда всё произойдёт без насилия.              — Ты думаешь я захочу… с тобой… — мне тошно от одной мысли. Не буду произносить вслух.              — Мы искусны по части причинения боли, признаю. Но и по части удовольствий тоже. А теперь — лечись. На тебя и смотреть противно.              Человек уходит, бросив последний пренебрежительный взгляд на моё искалеченное ухо. Я закрываю глаза. Самое время отпустить, перестать цепляться, но не могу. Слишком слаб. Я продолжаю жить.              

***

      Служанка подталкивает меня вперёд.              — Иди же. Господин ждёт.              И я иду. Больше мне деваться некуда. Начну сопротивляться — скрутят и приволокут. Может быть, вернут на место тяжёлый железный ошейник.              Меня привели в купальни. Человек сидит в неглубоком бассейне. От воды поднимается пар. Пахнет какими-то маслами и благовониями. Слишком сильно, и хочется зажать ноздри.              — Присоединяйся.              Значит, сегодня. Моя смерть ждёт меня сегодня. Я сбрасываю ткань, в которую обмотался перед выходом из комнаты, и ступаю по плиточному полу. Лучше бы мне было сделать это под открытым небом. Но вода тоже подойдёт. Только войти в неё я не могу.              — И что тебе не так? — вздыхает человек с едва прикрытым раздражением.              — Слишком горячая.              Я привык к озёрной и речной воде. Эта же обжигает чувствительную кожу. Человек выходит из бассейна, и я напрягаюсь, но зря — его орган в расслабленном состоянии и сам он ко мне не приближается. Идёт к большому чану и наполняет в нём ведро. Выливает его в бассейн. И так несколько раз.              — Теперь лучше?              Я трогаю воду. Всё ещё не самая комфортная для меня температура, но терпимая.              — Лучше.              И я погружаюсь в неё. Это приятнее, чем обтирание. Можно закрыть глаза, откинуть голову на бортик и представить, что я в лесном озере. Оно нагрелось на солнце, и запах масел — это рассыпанные на берегу цветы и травы. Даже боль почти исчезает. Но когда я развожу руки в сторону и натыкаюсь на плитку, чудо пропадает.              Человек рассматривает меня. В этом взгляде нет похоти, я знаю, как отвратительно она выглядит. Ничего удивительного — едва ли меня сейчас можно назвать красивым, по каким канонам красоты ни суди.              — Справа лежит мыло. Бери.              Я качаю головой.              — Мне не нужно.              

***

      Эльф совершенно дикий. Нет, он, конечно, неплохо выучил язык. Он не удивляется окружающим предметам. Но он совсем не понимает их ценности. Отказывается одеваться как человек. Отвергает принесённые мной украшения и ароматические смеси. Кривится при виде запечённой в винограде индейки. Выплёвывает лучшее вино на самую красивую мою скатерть и заявляет, что оно испорчено. Вино в моём доме — и испорчено!              Он обходится мне куда дороже уплаченного сонтара. Одно только блюдо с диковинными ягодами стоило столько, что и вслух произнести страшно. Не знаю, как эти странные ягоды довезли в сохранности. Но глаза эльфа загораются при виде них, и я впервые вижу, что он отправляет еду в рот не с таким видом, будто над ним заносят плеть, а с удовольствием.              Он меня даже не привлекает. Худое нескладное тело, сплошь покрытое шрамами. И эти уши… Хоть бы волосы поскорее отросли и скрыли их. Эльф меня не привлекает, не возбуждает ни капли, но я продолжаю приносить ему подарки.              Давно можно было бы его взять и не заморачиваться с ухаживанием. Он — моё приобретение, моя собственность. Но обладать мёртвым телом мне не хочется, вот я и терплю. Сегодня я принёс ему черенок вишни в горшке. Нездешнее растение. Но эльфу явно знакомое, не соврал торговец. Трогает тонкие листья и улыбается. И на меня смотрит. Ждёт.              Вместо хламиды теперь завёрнут в тонкий атлас. Да только кожа у него — там, где не испещрена шрамами, — нежнее и шелковистее атласа. Всего один раз дотронулся, но помню.              — Спасибо.              Надо же, соизволил поблагодарить! Да только не то мне от него нужно. Не слов. Прикосновений тонких пальцев и горячего языка. Неизведанного наслаждения.              — По-другому отблагодаришь.              Эльф кривит губы. Гордый. Дерзкий. Сломать бы, растоптать эту гордость, но я лишь вздыхаю и оставляю его в одиночестве.              

***

      — Ты чей?              Окрик останавливает меня слишком быстро. До конца улицы не добрался. Зря надеялся, что без рабского ошейника сбежать будет проще. Такие, как я, свободными быть не могут. Такие, как я, тут вообще не выживают. А я вот выжил.              Отворачиваюсь, но меня крепко хватают за подбородок и рассматривают. С отвращением и презрением рассматривают.              — Беглый?              — Нет.              — Не смей врать, собака! Опусти глаза, пока не выколол!              Трость бьёт под коленями, и устоять невозможно. Оказывается, я уже успел забыть, как это больно. Теперь приходится вспоминать. Снова сжимать зубы.              — Быстро признавайся, кому принадлежишь!              Выплёвываю имя купившего меня человека. И вот меня уже волокут обратно. Бросают под ноги того, кого я должен называть хозяином.              — Сбежал, урод!              Трость, готовую опуститься на мою спину, перехватывает в воздухе тёмная рука.              — Будь любезен, не порти моего раба. А что насчёт побега… Сам отпустил. Прогуляться.              Я и слух потерял? Знает ведь, что я сбежал под покровом ночи. Знает, что не вернулся бы по своей воле. Но защищает от положенного наказания. Сам наказать хочет? Или новые раны залечивать не желает?              Схвативший меня стражник уходит, и я поднимаюсь с колен. Человек смотрит на меня строго.              — Ну, нагулялся?              — Нет, ещё хочу.              И он не кричит, не гневается. Только головой качает.              — Да как ты вообще с языком ещё остался? Укоротить бы его тебе, как уши.              Я вздрагиваю. Никакая пережитая боль не сравнится с той. Не хрящей меня лишили — мою суть обкорнали и грубыми стежками прикрыли.              — Непривычно тебе, наверное, спать в доме?              Я пожимаю плечами. Под покровом звёзд спится лучше, конечно. Но я уже привык и к тому, что люди называют постелями, и к потолкам, и к стенам.              — Иди за мной.              Человек поворачивается, доходит до арки, потом вздыхает. Понял, что я за ним не следую.              — Я что, опять тащить тебя должен? Хуже ребёнка малого. Даже тот бы уже сообразил, что лучше смириться и вести себя как следует.              — Не нужно. Тащить не нужно.              Мы выходим во внутренний дворик. Я здесь несколько раз был. Фонтан, кустики, цветы — и всё такое ненастоящее, по плану посаженное, искусно подрезанное. Но вот сейчас вид другой. Вместо плитки — земля с травой. Вместо фонтана — вырытый прудик. Маленький, едва ли окунуться можно. И вишня. Молодые саженцы вишни. Я даже и двинуться не могу. Только смотрю, а в голове одна мысль: зачем? Вот зачем он?              — Можешь лечь здесь. Вы же на траве спите, я узнавал. Если чем накрыться надо — попросишь. А то и так возьмёшь, от тебя и просьбы не дождёшься…              Он узнавал. Он узнавал, а потом велел перекопать весь свой садик. И ради чего? Я ведь не отказывался и в комнате спать. Я не просил. Ничего этого не просил. Только купить меня. Горько вспоминать собственное отчаяние, но никуда от этого факта не деться. Просил купить и обещал отплатить. Обещания людям ничего не стоят, но…              — Подожди, человек. Так сильно меня хочешь, что ли?              А он задумывается, тянет с ответом. И смотрит не на меня, на вишню. Что же, на меня смотреть противно? Мне на него тоже. Я разматываю укрывающую меня ткань. Бросаю ему под ноги. И вот теперь его взгляд останавливается на мне.              — Ладно, человек. Бери.              

***

      Кожа эльфа ещё нежнее, чем я запомнил. Даже в тех местах, где должна быть грубой и шероховатой. Кажется, я его и пальцами поцарапать могу. И так пришлось снять все перстни.              Он не сопротивляется. Позволяет исследовать его тело. Но сам не тянется. Не шевелится даже. Только ресницы иногда дрожат, и невозможно понять — то ли я сейчас чувствительную точку нашёл, то ли, наоборот, неприятно сделал.              И весь он неправильный. От волос — слишком светлых и тонких, до пальцев — слишком длинных. В паху ни волосочка, у женщин волос на теле больше. Одним словом — нелюдь. Я оглаживаю косточки бёдер, веду рукой дальше, обхватываю вялый член. Сжимаю его и провожу ладонью вверх-вниз, да только никакой реакции это не вызывает. Как статую гладить. Не очень красивую статую.              Хочется оттянуть ему волосы, заглянуть в глаза и пообещать, что если будет лежать так и дальше, то живьём псам скормлю. Вот только для этого их и заведу. Но вместо этого я шепчу:              — На бок перевернись.              Губы касаются уха, и эльф дёргается. Не от удовольствия, но хотя бы одна живая реакция. На спину смотреть не хочется. Такого количества пересекающихся полос ни у одного раба ещё не видел. И сейчас мне трудно поверить, что передо мной эльф. Давно сдохнуть должен был бы, а он всё дышит. Грудная клетка — все рёбра пересчитать можно — поднимается и опускается под моей ладонью. Пальцы второй облизываю — нет рядом масла — и провожу меж ягодиц.              Он дёргается снова, но не отпихивает руку. Терпит. И когда пальцы скользят внутрь, преодолевая сопротивление тугих мышц, продолжает терпеть. Не охает, не стонет, не ругается. А ведь действую я вовсе не так бережно, как мог бы. И эта покорность хуже его дерзости. Пресная, скучная, абсолютно мне ненужная.              — Да провались ты!              Я откатываюсь от эльфа. Поднимаюсь на ноги, подхватываю одежду и ухожу не оборачиваясь. И даже затраты в уме не подсчитываю. Что мне деньги, их много, так много, что и тратить некуда. Нужно мне другое, а оно — как я уже убедился — не покупается.              

***

      Вишня зацвела. Я сам поливаю её каждый день, но листья всё равно желтеют на концах. И мои волосы, хоть и отрасли до плеч, потеряли блеск и живость. И весь я ссохся и потух. Я живу, сам не зная зачем. Пусть на мне нет ошейника и цепей, пусть меня не наказывают за непослушание, пусть не принуждают работать — я раб. И никогда мне не стать кем-то иным.              Человек, кажется, потерял ко мне всякий интерес. Больше не приходит, и даже когда к моему обеду добавляются ягоды с моей родины, никто не смотрит на меня ожидающе. Я этому рад. На самом деле рад, только… говорить мне теперь не с кем. Люди сторонятся меня, словно я не эльф, а прокажённый, разносящий страшную хворь.              На вишне появились ягоды. Мелкие ещё, зелёные. Но я не могу удержаться и срываю парочку.              — Кислые же…              Оборачиваюсь. Вот он. Стоит. Пришёл.              — Соскучился.              — По вишне? Покупал ведь. Скажешь, не та?              И снова кривится весь, как будто это он незрелую вишню себе в рот затолкал.              — По дому, — выдыхаю едва слышно.              — А если отпущу… — Я не смею поверить. — На что ты готов ради свободы?              Я знаю, чего он хочет. И второй раз предлагать своё тело уже не так страшно. Я даже готов подыграть. Научусь и его в ответ ласкать, и извиваться, и всему, что он пожелает. Ради свободы можно и через гордость переступить. Да и сколько от той гордости осталось? Всё перемололось в песок и осело на плитах, по которым я хожу.              Я тянусь к завязкам туники. Приучился же… И к одежде их, и к еде, и к песку вездесущему.              — Отплачу, чем скажешь, — шепчут губы.              Да только ничего не мелькает на лице человека: ни похоти, ни интереса. Пусто.              — Оставь себе свою плату. Пойду распоряжусь, чтобы проводили тебя. А то сгинешь где по пути…              Я не верю его словам. Кто же бескорыстно отпустит эльфа? Но утром моего пробуждения ожидают два стражника. В подготовленной повозке запас еды и сменной одежды. И деньги. Много денег. Различаю я их плохо, но как выглядит монета, уплаченная за меня на рынке, запомнил на всю жизнь. В расшитом вишнёвым цветом кошеле таких монет десять.              Но самое драгоценное — свёрнутая бумага. Разворачиваю, читаю — несколько раз, не доверяя своему знанию людской письменности, — и опять не верю. В ней написано, что я свободный эльф. И печатей понаставлено столько, что в глазах от них рябит.              Долго мнусь на пороге. Неужели настолько мой вид ему опротивел — даже не выйдет попрощаться? Я ведь и поблагодарить не успел. Человек не выходит. И я уезжаю так.              В повозке жарко и тряско. Дорога предстоит дальняя. Я её не запомнил, когда меня сюда гнали — по большей части на носилках в забытьи валялся после очередной порции кнута. Теперь могу рассмотреть, да не хочется.              — Я ведь свободен? — спрашиваю у сидящего рядом стражника. Тот хмуро кивает. — Значит, и ехать могу, куда пожелаю? — Ещё один кивок. — Поворачиваем назад.              Стражник хмурится пуще прежнего, но мой приказ выполняет. Вот ведь как бывает: раньше рабом был, а теперь сам имею право указывать.              Вернулись уже ночью. Свечи погашены. Спят все. Только служанка дверь отворяет да так и замирает с открытым ртом.              — Где комната господина?              И не господин он мне больше. Никогда я его таковым не считал. Но срывается это слово с губ легко и привычно. Девушка явно не знает, позволена ли мне подобная дерзость — ох, милая, и не такую он мне дозволял… — но послушно ведёт по бесконечной анфиладе до хозяйских покоев.              Вхожу тихо, а сам думаю — и как же я так, после дороги, даже не ополоснувшись?              — Чего стоишь? Проходи, раз зашёл.              Разбудил? Комната большая, темно, но мои глаза хорошо приспособлены к ночи, вот и сейчас аккуратно огибаю мебель. Подхожу к постели, опускаюсь на шёлковые подушки. Раздеваюсь.              — Говорил же, не нужна мне твоя плата… — ворчит по обыкновению.              Я провожу пальцами по обнажённому плечу человека. Чувствую, как напрягаются мышцы. И весь он такой — как каменный. Твёрдый, огромный, тёмный. И голос рокочущий под стать. Я наклоняюсь к его губам и шепчу в них:              — Это не плата. Я сам хочу.              

***

      Проклятый эльф… Всю душу выпил. И даже сейчас, когда он в моей постели, не получается радоваться. Боюсь всё испортить, напугать, оттолкнуть невольно. Каждое прикосновение — по шрамам, любое движение напоминает о том, какой же он хрупкий. Не сломать бы, случайно боли не причинить…              Жаль, что не видно лица в темноте. Приходится ловить эмоции губами. Считывать их поцелуями: подрагивающие веки, приоткрытый рот, так быстро бьющаяся венка на шее… Задеваю ухо — стон в ответ — и я сразу же отстраняясь.              — Прости. Прости, не хотел сделать больно.              — Не больно. Приятно. Уши — самая чувствительная часть. — Я слышу в его голосе улыбку, но она тут же гаснет. — Были…              Разорвал бы собственными руками того, кто это с ним сотворил. И ведь кажется — я богаче любого царя, весь мир скупить могу и к ногам его бросить, но есть вещи, неподвластные даже мне. Не повернуть время вспять, не стереть следы пережитых ужаса и унижения, только и остаётся, что целовать каждый шрам и шептать:              — Прости нас, уродов неразумных. Прости нас, что на такую красоту покусились. Прости нас, людей. Прости нас…              Он вытирает мои слёзы. У него и прикосновения не земные — эльфийские, легче бабочкиного крыла порхают пальцы по коже. А проникают глубже калёного железа. Метят подобно клейму. Это я — его раб. Отныне и навеки. И страшно, что когда-то я мог считать иначе.              Спускаюсь ниже и ниже, обхватываю стройные бёдра и зацеловываю их. Веду языком к затвердевшему члену, облизываю, посасываю, ласкаю языком и руками. Его стоны приятнее любой музыки. Всё тоньше, всё протяжнее, всё желаннее. И понимаю — не смогу я в него войти. В первый раз это больно, да и мне уже не нужно. Сам подставлюсь, если захочет. Ласкать буду, любить буду — лишь бы позволил. Хоть на одну ночь — позволил…              Дышит эльф всё быстрее, рукой цепляется за мои волосы, и я послушно стараюсь взять глубже, чтобы не пролилось мимо рта ни капли. Даже вкус у него не человеческий — сладкий мёд.              Собственный член стоит колом и уже весь истёк смазкой. Я тянусь к нему, но эльф успевает быстрее.              — Я тоже хочу тебе сделать приятное.              И я кончаю не от его пальцев, обхватывающих головку и скользящих вниз, а от одного этого «хочу». Изливаюсь на шёлк его бёдер. Растираю своё семя всё ещё не опавшим членом, помечая — моё. На сегодняшнюю ночь — моё. Потому что он сам захотел.              

***

      — Уедешь?              Солнце робко заглядывает в окно. Я, кажется, и не поспал вовсе. Все мышцы ноют, как после долгого забега или плаванья. Я поворачиваюсь к человеку, киваю.              — Уеду.              Глаза у него печальные. Руки продолжают гладить меня по волосам — за ночь не наласкался, что ли? Но я подставляюсь, щурюсь. Мне давно не было так хорошо.              — Когда?              Я хочу домой. Хочу в свой лес, под свод знакомых крон с пеньем птиц. К своим товарищам — не всех тогда уволокли. К своему любимому озеру. А вот вишня в моём лесу не растёт, за ней нужно идти…              — Дождусь, чтобы вишня поспела. Наемся до отвала и тогда уеду.              — Ты ведь понимаешь, что я всю её оборву сегодня же? Что каждый год обрывать буду, лишь бы остался…              Надоело мне лежать без дела, и я тянусь к нему. Бездумно вывожу узоры на коже и понимаю, что вовсе люди и не воняют. Запах у них, конечно, непривычный, но хочется вдыхать его ещё и ещё. И я зарываюсь лицом ему в волосы и дышу этим ароматом. Человек целует изуродованный кончик уха. Я соврал ему ночью — людям лгать можно, даже если этому конкретному и не хочется, — это немного больно. Но больше приятно. Потому что не кривится, потому что не отводит взгляд, потому что хочет доставить мне удовольствие. И если постараться, то я могу представить, как бы это чувствовалось, если бы не шрамы… И шепчу:              — Оборви.