Город засыпает

Вся следующая неделя оказалась одним большим ироничным средним пальцем планам Онни. Для начала, у него протекла крыша. Он узнал это ровно в тот момент, как в ливень вернулся домой и поскользнулся по дороге к столу. Онни ровным счётом ничего не знал о починке таких вещей, а в участке только говорили «да-да, сделаем», и в итоге через 2 дня (какая же дождливая, сука, эта неделя) он попросил помощи у Пелагеи Сергеевны. Недавно он узнал, что у неё вообще-то есть муж. Он работает на заводе, поэтому его нечасто можно застать дома, не очень многословен, но женщина, похоже, в нём души нечает. И вот она послала его с досками помогать. Это было неловко. Мужчина ничего нормально не объяснил, сухо кидался какими-то терминами и вообще делал вид, будто Онни и так знает всё то, о чём тот рассказывает, юноша стеснялся нормально спросить. По итогу он сам разбирался и залатывал дырку в крыше по меньшей мере неделю. Падал с лестницы и отбивал пальцы молотком регулярно. По ночам стало холодно, и он перебрался спать на печь. Параллельно с этим его как будто специально завалили на работе. Он ездил на завод проверять столовую и медикаменты в лазарете, и всё это надо было ещё в дневник практики параллельно с официальным отчётом записать. Не было времени докопаться до жителей с расспросами про раненных в плечо местных. Вот так после поездки, сидящего за этими самыми отчётами, до него вместо этого докопался Пепел. Засранца опять за что-то засадили (в этот раз это была даже не заслуга Онни), и он пинал решётку. До этого ещё пел какую-то матерную песню, да так, что все опять сбросили дежурство в участке на студента и свалили. — Мне скучно! — вопил хулиган. — Не могу сидеть в неволе! Моя душа требует приключений! — Дозировал бы свои грёбанные приключения, сидел бы в неволе не так часто, — прошипел Онни, пытаясь вникнуть в суть предыдущего написанного предложения. — Не знаю, что значит «дозировал», но явно что-то душное! — Он пнул решётку с силой, так, что раздался звон. — Свободу! Сво-бо-дууууу! Онни застонал, роняя голову в руки. Он так никогда не закончит дела. Не долго думая, юноша схватил с соседнего стола мозолившую глаза газету, а затем кинул её в Пепла. — Не мешай мне! Хулиган поднял газету с пола и притянул к себе за решётку, рассматривая. Онни мало что знал о воспитании детей, но точно помнил, что их рекомендуется занимать всякой хернёй, чтоб молчали. Блаженная тишина длилась минут десять. — О! Юноша раздражённо поднял взгляд, готовясь к очередному тупому комментарию, но тут Пепел сказал: — Здесь что-то про пиво! Алкоголь… — Ты… правда это читаешь? — нахмурился следователь. — А ты дал мне эту штуку, чтобы что? Я этим рот себе занял? — Не знаю… Ты умеешь читать? — спросил он. — Эээ… да? — И что там пишут про пиво? — Цены… эээ, что-то про цены. — Какой подробный пересказ. — Нха, отвали. Что знаю, то и прочитал. Онни усмехнулся. — Ты знаешь только слова «алкоголь», «пиво» и «цена»? — Щас как запою опять. Следователь вздохнул. — Делай, что хочешь, только тихо. И вернулся к работе. И снова тишина не продлилась долго. Пепел заговорил даже быстрее. — Я запомнил меню нашего бара… — сообщил он. Онни задумался. — Если ты запомнил, как пишутся слова, разве ты не пытался разбить их на слоги и запомнить хотя бы, как читаются они? И снова секунды промедления, прежде чем Пепел отозвался из камеры, едва слышно: — …а что такое слоги? Онни положил подбородок на руки. — Слог — это сочетание двух букв. Согласной и гласной. Если просто. Моё состоит из двух: «он» и «ни». Онни. — Что? Там две «н»? — «Эн». «Н» — это звук. Буква «Эн». И да, её там две. Это заметно по продолжению звука. — А моё имя? — Какое из? — усмехнулся следователь. — Оч' смешно. Нормальное. — Это не имя. Это кличка. Как у собаки, — свёл Онни брови. Вновь молчание. Вздох. — По-моему, подходит прекрасно. Юноша не знал, как на это ответить. Он ожидал, что Пепел начнёт протестовать и сведёт всё в шутку, а не… это. Что бы это ни было. Немного подумав, Онни сказал: — Ну… собаки не умеют читать. Из камеры послышался хмык. — Пепел — это тоже 2 слога, — продолжил предыдущую тему следователь. — «Пе» и «пел». — Как ты понимаешь, где заканчивается слог? — Дело… в дыхании. Ммм, ту часть, что ты можешь пропеть… она и есть один слог. — Пааааа-таааа-лооооок, — протянул Пепел, явно в этот момент глядя вверх. Наверное, лежал на скамейке. — Правильно? — По слогам — да, но в слове «потолок» все гласные — «о». — Гласные — это те, которые поются? — Да. — И в «потолке» все «о»? — Именно. — Значит «по-то-лок»? Как-то странно. Я же говорю «паталок» — зачем писать неправильно? Онни усмехнулся. — Я в этом не разбираюсь. Так принято. Это закон правописания. Чтобы все друг друга понимали, когда пишут, они и были созданы. Есть наречия, в которых и говорят «по-то-лок». Если бы все писали так, как слышат, никто бы не разбирал письменную речь. Мало ли что там слышат другие. У всех своя точка зрения и привычка. — Правилодрочер, ага, — ухмыльнулся Пепел в камере. — Я только что обосновал, почему правила нужны, — строже, ответил Онни. — Это относится ко всему. Если всем всё можно, то мир повергается в хаос. В системе анархии властвует сила, она жестока и несправедлива. — Это… имеет смысл. Юноша вскинул брови. — Серьёзно? Ты согласился со мной? — Да бляяяя, — протянул Пепел, — ты задрал. Кто я по-твоему? Тупица? Ты же блин объяснил, а не в тупую заливал: «правила — заебись, люблю правила, были бы правила женщиной, я бы их трахнул». Онни покраснел и цокнул. — Это называется «логическая аргументация». — Траханье женщин? Нет, я точно знаю… — Объяснения! — вспыхнул ещё сильнее юноша. — Подробные объяснения точки зрения! — Хм, всё-таки предпочитаю секс. Онни захотел кинуть в него ещё что-нибудь, но под рукой ничего неважного не нашлось. — Пошлятина, — пробормотал он вместо этого, утыкаясь в бумаги. — Зануда. — Мне надо… отчёт писать… — Ну и пиши. Кто т’е мешает? — Так ты и мешаешь! — О, правда? — судя по игривому тону, хулиган улыбнулся. — Сердечно извиняюсь. Онни сдавленно зарычал и взялся за перо. Следующий час Пепел пробовал читать по слогам, используя разложенные знакомые слова в качестве аналогий. Юноша, время от времени отрываясь от работы, поправлял и направлял его. Получалось сносно. Как было бы сложнее, не знай тот хотя бы пару слов… Только идя домой, Онни понял, что Пепел ни разу не назвал его «ваше говноедие». Утром юноша поприветствовал его и зачитал статью, над которой корпел, пока его не было. Это было странно, потому что в самом его взгляде Онни увидел ожидание похвалы и оценки и какую-то непонятную ему надежду. Такая бывает только в глазах… у собак. Следователь сказал, что он молодец, и сел за свой стол. Весь день Пепел пытался его разговорить, и весь день у Онни на душе скреблись кошки. Он ощущал себя как-то неправильно. Что-то было не так. Этот взгляд не выходил у него из головы. Пепел скоро замолчал. И это ощущалось ещё более преступно. Через неделю, когда Онни дочинил крышу и пришёл отдавать инструменты Пелагее Олеговне, та сообщила, что Пепел заходил и спрашивал о нём. Справившись с противоречивыми чувствами, юноша решил поинтересоваться о нём сам. — Почему он вообще шатается по деревне без дела? Где его родные? Что с ним… не так? Женщина опустила взгляд в коробку инструментов. — Это… не самая весёлая история, Онни. — Да я уже понял, — хмыкнул следователь. — Он не отсюда, — начала Пелагея Олеговна, отвернувшись к умывальнику. — Его забрали родственники из соседнего села. Там… пожар был. Два дома унёс. И жизни, конечно. А потом и здесь… Ты разузнал о первом появлении Зверя? — Да, есть запись 12 декабря 109 год. — Ему не понравилось, куда всё это идёт. — Там было… три погибших… — Семья, да. Пепла спасло его свободолюбие. Он, как ты говоришь, «шатался по деревне без дела». Он был трудным ребёнком. — Почему вы не сказали мне раньше? — Ты спрашивал о Звере, а не о Пепле. — Но это же важно! Он может быть свидетелем… — Ты не понимаешь сейчас, Онни, — покачала головой Пелагея Олеговна. — Он поджёг этот дом после расследования. Собственными руками лишил себя наследства и остался голодранцем. Я не знаю, что на душе у таких людей, но подозреваю, что вселенская пустота. Онни задумался. Однако, ни к чему так и не пришёл, помимо того, что теперь ясно, откуда «Пепел». И что он и правда… ничего не понимает. *** Через пару дней Онни вновь арестовал Пепла за дебош в пабе. В этот раз он был пьяным — довольно необычное зрелище, с ним такое случалось нечасто — и на глазах следователя с остервенением вливал какому-то сопротивляющемуся мужику, что лежал перед ним на столике, бутылку водки. Вообще-то, именно тогда Онни и понял, что до этого никогда не видел юношу злым — он давно уже воспринимался им, как легкомысленный и наглый проказник, никак не агрессор. Не часть… этого пьяного, бессмысленно-жестокого мира. В какой-то степени Онни даже был разочарован, оттаскивая яростного хулигана от пострадавшего. Пепел был так занят, крича на мужчину («ЧО БРЫКАЕШЬСЯ — ЭТО Ж ТВОЯ БЛЯДСКАЯ ЛЮБОВЬ НА ВСЮ ЖИЗНЬ, УЁБОК»), что не заметил появление следователя. И так зол, что одним движением локтя бросил Онни к стойке. Юноша стукнулся ребром об угол столешницы, тут же понимая, что заработал на ближайшие дни синяк. Также, Онни осознал, что никогда не понимал, насколько Пепел сильный. И что всё это время ему поддавались. Ничего он не понимает. Как он вообще мог быть так уверен в нём? Что он отличается? Боже, до сегодняшнего дня он даже не подозревал, насколько сильно выделял хулигана из толпы местной шпаны и пьяниц, насколько считал его… другим… особенным… Как же глупо. Потребовалось немало усилий, чтобы обратить на себя внимание Пепла, а потом — надеть на него наручники. Он всё пререкался с тем мужчиной, орал во всю глотку, сопротивляясь, и тот, весь мокрый, орал в ответ. Онни их не слушал. К чёрту этих пьяниц и их спиртовые разборки. Мог бы — забрал бы обоих, но для этого надо было прийти сюда с напарником. Самый буйный по мнению следователя был Пепел, он и оказался в камере. Полчаса ещё бил в решётку и как только Онни не называл. Придурок… Хорошо, что вырубился. Ещё обиженный такой был, алкаш. Извините, что выполняю обязанности, блин. И вот почему Онни чувствовал себя так скверно в тот вечер? Что-то ощущал, а понять — что, не мог. Что-то странное, именно что «скверное», это точно. Оно мешало ему работать! Ещё и никто из жителей не мог вспомнить, что было 5 лет назад! Если бы кое-кто вёл записи не на отъебись, может, Онни бы уже продвинулся! И ЧЁРТ ПОБЕРИ ВСЕХ ЭТИХ ЗАГАДОЧНЫХ «НЕ ТАКИХ» ХУЛИГАНОВ! Именно тогда и открылась дверь участка. Сотский Василий пропустил вперёд девушку, раскланиваясь. — Вот оно наше пристанище, ваше благородие, здесь вот мы обитаем, а вот и ваш братец, работает всё время. — И не говорите, — улыбнулась Мери, снимая шляпу. Если бы Онни в этот момент что-то ел, он бы непременно подавился. А так, только поперхнулся воздухом. Он вскочил и воскликнул: — Мери! Что ты тут делаешь? Девушка вышла к центру комнаты, осматривая помещение с руками на талии, будто ничего странного не происходило, и они были в Северграде. — Ты мне прислал столько жалобных писем — как ты думаешь? — Но, но ты же… зачем… и… — Я принесла тебе книги, — указала Мери на чемодан в руках сотского. — И свою приятную компанию, — сообщила она довольно. — Я не просил тебя. — Потому что ты никогда не признаешь, что тебе нужна помощь. — Это другой уровень, Мери — это забытая деревня у чёрта на куличиках, по которой ночами бегает чудовище! — всплеснул Онни руками. — О, значит, ты мне не рад? Значит, я приехала сюда зря? — Я… этого не говорил. — Поставьте здесь, пожалуйста, — мило улыбнулась Василию девушка, и тот поставил чемодан у стены. — Мой брат донесёт мои вещи сам, так ведь? — …да. — Отлично. Я думаю… — тут она заметила человека в камере и остановилась. Моргнула несколько раз, поражённая. — З-здравствуйте… Пепел, валяющийся животом на скамейке, вяло махнул ей, что смутило дворянку ещё сильнее. — Это Пепел, ваше благородие, — объяснил сотский. — Не обращайте внимания: он у нас хулиганить любит. Мери осторожно подошла к решётке. — Мери… — начал было её брат, но та заговорила с арестантом: — Сколько тебе лет? Её тон изменился. Из командно-дружелюбного стал вкрадчиво сочувствующим, чего Онни не мог понять. Лежит и лежит себе — слова не сказал — чего она прицепилась? И почему её заинтересовал именно возраст? Пепел… не выглядит, как малолетка-беспризорник — к чему этот тон? К изумлению Онни Пепел пьяно улыбнулся и, показывая зачем-то два пальца, сказал: — Семнадцать. Сегодня было. Челюсть следователя отвалилась сама собой. Не контролируя себя, он повторил: — Семнадцать? Пепел перевернулся на спину. — Пошёл ты, вынул говно из ушей наконец-то. — Ты не выглядишь на семнадцать! Да тебе двадцать — не ври! — Иди нахуй вообще — ты меня слушаешь, только когда я сообщаю нужную тебе срань. — Онни, он сказал «сегодня»! — прервала их перебранку Мери. — Сегодня семнадцать, дубина! У него день рождения, а ты запер мальчика в вонючей камере! — Он избил мужика в баре! Он не непонятый «мальчик», он общественно-опасный элемент! — Он говорит, что ты его не слушаешь! Вы знаете друг друга, и ты даже не удосужился ни разу спросить, что у него на душе! — Это вообще откуда взялось?! — День рождения, Онни! — Да какая разница — он заслужил это! — Живо пошёл купил торт! — махнула Мери на дверь. — Что?! Он дебошир и пьяница — какой ещё торт?! — Как у всех нормальных людей в день рождения, бессердечный ты сухарь! У тебя был торт в семнадцать лет? — Да, но какое… — У всех должен быть торт в день рождения! Живо! Она смотрела на него, смывая плещущим в глазах штормом, всё указывая на эту чертову дверь, и Онни, зарычав, сорвался с места, забирая пальто. И вышел на улицу, злобно размышляя, где здесь, чёрт возьми, можно достать грёбанный торт. Бессердечный блять. Свалилась, как снег на голову, никто её не звал, ещё и приказы раздаёт! «Мальчику» нужен торт блять! «Мальчику» нужна плеть, чтоб его! В Стоке не было пекарни. Тут вообще все всё делают сами. И едят сами. Онни пошёл к своей «кухарке», что готовила для него, и попросил по-быстрому сделать какое-нибудь пирожное. Видя его лицо, женщина не стала спрашивать, к чему спешка. Пока ждал, Онни успел проклясть всех известных ему сущностей, отвечающих за порядок во вселенной — кажется, это заняло не меньше часа. Торт блять для «мальчика». Потом Онни задумался. Пепел всегда представлялся ему совершеннолетним. Он не спрашивал возраст, потому что был уверен — подростка не оставят на улице. Подросток не выживет на улице. Кто-то ведь… всегда… должен о тебе заботиться… пока ты не станешь взрослым… Должно быть, Онни просто из слишком благополучной семьи. Слишком благополучного края. Он не знал лишений. В его жизни всё соответствует эталону, и он ожидает того же от остального мира. Если парень бродит по деревне совершенно один, напивается и бьёт людей в пабе, значит, он взрослый. Значит, он не может быть потерявшимся ребёнком. Если так подумать, Пепел и вправду напоминает подростка. Все его пакости, ужимки, желание приключений — он же ребёнок, чёрт возьми. Ребёнок, которому не на кого равняться, у которого нет наставляющего родителя, нет жизненных ориентиров… Может быть, это Пепел и увидел в Онни? Родительскую фигуру? Её подобие? Снова тот взгляд, полный надежды и ожидания, врывается в память… Блять, Мери, ну вот какого хрена ты пришла и всё усложнила? Когда Онни вернулся, то даже не удивился, что Пепел сидит на его столе, болтая ногами, и мило беседует с Мери. Ох уж эти дружелюбные люди — час и они все друзья. — …а потом я забрался на крышу. — Забрался на крышу? — Это легко, если знаешь, где. Бочки там всякие стоят, забор, эээ, кривой. — Значит, ты у нас используешь окружение? — Было бы тупо его не использовать. — Вот видишь, вроде умный мальчик, а занимаешься глупостями. Разве тебе не говорили, что красть — это нехорошо? — Нехорошо, — фыркнул Пепел, складывая руки. — Нехорошо — когда жрать нечего, леди. Очень нехорошо. — Что ж, тогда сегодня ты точно ничего не стыришь, — угрюмо обозначил себя Онни и направился к столу. С чрезвычайно гордым видом следователь протянул юноше коробочку. — Серьёзно? — тихо спросил тот. Ожидая, что наглый хулиган опять издевается, Онни сжал было челюсти, но затем встретился с полными тоски и трепета глазами. Пепел взял коробку и открыл. — Я думал, ты… психанул… Он определённо сегодня слишком много выпил, потому что иначе это выражение Онни никак не объяснить. Уязвимость, вот какое выражение. Обнажал слабое место… которое… одиночество?.. И снова это чувство, скверное чувство, как и пару дней до этого, с газетой. Онни никогда не пинал щенков, так откуда же оно? — Торт так быстро… не сделаешь… знаешь ли… — пробормотал следователь. — Нет, не знаю. Я никогда не ел торт. Онни не представлял, что сказать, а Пепел продолжал смотреть на это несчастное пирожное, будто никогда такого не видел, и вообще это — сокровище. Зато Мери знала, что сказать. Слава Богу. — Ничего, вот сейчас и съешь, — улыбнулась она, касаясь колена юноши. — Онни, принеси ложку. У вас здесь есть самовар? — обернулась она к всё ещё не ушедшему Василию. — Да-да, — тут же засуетился мужчина. Мери. Вечно всех очаровывает. Пепел был необычайно молчаливым, пока заваривали чай. Наверное, Мери хотела что-то сказать, но всё не решалась — по лицу было видно. Онни же сам по себе не мастер слова. Василий, должно быть, не желал встревать в дела господ, однако наблюдал из любопытства. Когда чай был готов, Мери заговорила: — Скажи ему то же, что сказал мне. — Про что? — как-то угрюмо (вновь так явно напоминая ребёнка) отозвался хулиган, отламывая от слоёного пирожного кусочек. — Про драку. Пепел ещё сильнее нахмурился. — Что про драку? — спросил Онни. — Скажи, — мягко настояла девушка. Прожевав кусок, Пепел мрачно бросил: — Он ублюдок. — Это твоё мнение. И оно не даёт тебе право… — Он сломал своей дочке руку, потому что она встала между ним и дверью, она мне плакала, а я не знаю, как… — он сглотнул, губы плотно сжаты. — Я с этим помогу, я обещаю, — опять пригладила его колено Мери. — Онни только нужно… — Зачем ему делать такое? — свёл брови следователь. — Это называется «пьянство», — фыркнул Пепел. — Таким насрать на всё, кроме бутылки. — Почему ты мне не сказал? — Ты меня не слушаешь! — воскликнул юноша. Секунду Онни попытался осмыслить обвинение, но её было недостаточно. — Я тебе говорил, я пытался тебе сказать, но тебе же похуй. Я же нарушитель порядка. Я же дворовая шавка, — оскалился Пепел, откладывая тарелку, — я всегда виноват. — Я не… это не… Мысли путались. Онни хотел оправдать себя, но не находил правды в подготовленных словах. Он действительно забрал именно Пепла, потому что знает, что он проблемный. Он не стал ничего выяснять, просто потому что был зол. — Вот видишь, — сделал за него вывод юноша. Он спрыгнул со стола протянул Онни тарелку с недоеденным пирожным. — Спасибо, мне ничего не надо. Мери раскрыла было рот, но её брат был первым. Он подвинул тарелку обратно к груди беспризорника. — Нет, это извинения. Не одолжение. — Следователь через силу вздохнул. — Мне жаль… что я пренебрёг своими обязанностями. Я должен извиниться. Пепел угрюмо смотрел ему в глаза несколько мгновений. Затем забрал пирожное и доел в пару кусков. И отдал тарелку. — Спасибо, — бросил он. — Ага, — неловко отозвался Онни, пялясь в крошки. Мери хлопнула в ладоши, прерывая угрюмую тишину улыбкой. — Вот и замечательно! Завтра будем разбираться с местными проблемами. Ты же этого хотел, Онни? — Да. — Пепел — хороший источник информации. Я думаю, ты не откажешься помочь нам навести порядок? Юноша согласно покачал головой. Он не сводил глаз со следователя, что последнего почему-то нервировало. — А теперь мы пойдём. Уже поздно. Можешь остаться здесь, — обратилась девушка вновь к Пеплу. — Тут тепло. А Василий будет тебя охранять, так? — Но я… — Сегодня ваше дежурство, — напомнил Онни, оставляя тарелку на столе. Сотский скорчил недовольное лицо. Это «но я» очевидно заканчивалось как: «хотел сегодня домой пойти». Нет уж. В участке всегда должен быть полицейский. Он взял грязную посуду и скрылся в подсобке. — Не буянь, — улыбнулась Мери хулигану, оставшемуся посреди комнаты с руками в карманах. — Завтра встретимся. Пойдём, Онни. Она вышла на улицу. Онни неловко стоял возле двери, перебирая пальцы на ручке чемодана, не зная, хочет он что-то сказать или нет. Он чувствовал себя виноватым. И не мог разобраться в том, что он думал о Пепле. Почему он поступил так, как поступил? Почему чувствовал то, что чувствовал? С любым другим человеком он бы остался в пабе и разобрался, но этот… срубил сгоряча, и почему? А то разочарование? Онни ничего не смыслил в чувствах, и прямо сейчас их было слишком много, чтобы анализировать каждое по порядку. Наверное, стоило начать раньше — такого беспорядка бы просто не произошло. Что сказать? Что ему сказать, кроме очередных извинений, если Онни не может разобраться? Потом произошло то, чего юноша меньше всего ожидал. Как будто подливая топливо в огонь сомнений, Пепел подошёл ближе (следователь ничего не заподозрил — он подошёл медленно, постепенно, как бы желая чётче слышать последующие объяснения) и, схватив его за воротник пальто, притянул к себе. Целуя. Все подогревающиеся чувства взорвались внутри черепной коробки. Мгновение. Это длилось мгновение. Вспышка. — Прошу простить за запах, ваше говноедие, — сквозь пелену остаточного после неё тумана услышал Онни. Влажные губы ощутили каждую букву. Пепел отстранился так же быстро, как и приблизился. Мельком мазнул взглядом, а после отвернулся, складывая руки в карманы. Онни не придумал ничего лучше, чем на инерции попятиться к двери. Он не понял, как оказался на улице, только постепенно до него стали доходить слова Мери, идущей рядом. Она спрашивала, чего так долго, о чём говорили, чего такой бледный, «всё хорошо?» Онни не мог сложить в ту ночь ни одной связной мысли, кроме: «Он точно не видит во мне родительскую фигуру».