«Одни объятия вместо тысячи оскорблений»

I wanna cry and I wanna love

But all my tears have been used up

      «В нашей семье успеха мы добиваемся сами. И от тебя ждём того же» — одна брошенная отцом фраза кардинально изменила жизнь Альберта. Он никогда не жаловался на собственный статус: наличие денег решает множество проблем. Нужно лучшее образование — заплатим, хочешь съездить отдохнуть за границу — устроим, утопишь или разобьёшь телефон — купим новый. Ноль ограничений, сплошная вседозволенность, да и родители неплохие, готовые поддержать при надобности. Мама с детства вносила разнообразие в развитие сына. Они ходили по театрам, музеям, учили французский и итальянский, объезжали Европу, обсуждая именитые памятники культуры на соответствующих языках. Папа — человек дела, настоящий бизнесмен, но при этом очень чуткий и внимательный. Он, как оплот их семьи, выслушивает, даёт советы, даже если темы кажутся чересчур личными. У Кости всё аналогично: добрая матушка, но суровый отец, упрекающий сына всякий раз, когда тот провинился. И, как бы неуёмный пыл друга порой не горел, всё равно их любит. Послушав Гречкина об его единственном родителе, Альберт удивлённо вскинул брови, не представляя, в каких условиях рос парень. Но в жизни ты либо счастливчик, либо неудачник, и до текущего года спортсмен относил себя к первым.       «Семирамида» — элитарное учебное заведение, предназначенное для лучших; иначе не объяснить бешеную сумму денег, отдаваемую за ребёнка. И здесь собрались все, кто только мог, из высших слоёв общества. Среди младших классов определённо найдётся сын депутата, в средних число возрастёт вдвое, что уж говорить про старших. Бытует стереотип о зазнавшихся богатых детишках, которым лишь бы тешиться над бедняками. Альберт, конечно, никогда не отрицал своего мнения относительно того же Макарова, однако оно мало чем отличается от его дружка Ильи, с которым тёрки уже давно, ещё до появления двух голубков. Пусть у них разница всего год, школьники то и дело ищут повод преуспеть друг друга: сначала уроки шахмат, потом — вышибалы, конкурсы, олимпиады, сейчас — гребаный баскетбол. Этот мальчишка всегда производил на окружающее общество порядочное впечатление, без сомнений. Один раз он крупно подставил Альберта, сказав учителям—они почему-то воспринимали их как хороших знакомых,—ищущим достойного игрока для международной юношеской команды, что тому «неинтересно, да и вообще просто хобби». Младший прекрасно знал, какими мечтами грезит соперник, потому лёгким словом перечеркнул шанс выбиться в люди. Всё то, к чему спортсмен стремился, оказалось разрушено. Обида теплится внутри сердца до сих пор, напоминая о себе во время тренировок, куда практически всегда уходят силы и энергия. Альберт мог бы простить ему детский поступок, совершённый с целью мести или из-за личной обиды, бог его знает, но не после того, как у парня забрали самое святое, ради кого он готов положить мир к ногам. Сложно вспомнить, когда организм впервые поддался искушению наркотиков. Возможно, в четырнадцать или пятнадцать. Главное отчётливо воссоздаётся причина — рассеять скуку. Погоня за оценками, символ отличия, заинтересованные девичьи взгляды — до ужаса банальная подростковая жизнь. Посещение вечеринок и употребление алкоголя тоже перестали приносить удовольствие, а потому захотелось внести разнообразия, прокатить себя на вымышленных американских горках и испытать нечто новое. Синтетика стала открытием, от какой кружилась голова и мир плясал яркими красками. Денег хватало сполна, чтобы обеспечивать себя дурью, пока родителей уверяли в частых школьных поездках. Потом закупались вещества покруче, медленно убивающие Альберта в течение двух лет. Героин — худшее, что могло придумать человечество, однако спортсмен самовольно нырнул, надеясь утопиться окончательно.       Единственным спасением послужила она: рыжеволосая—что-то этого цвета слишком много на один квадратный метр,—с серо-зелёными глазами-хамелеонами, тоненьким носиком и обворожительной фигурой. Парень и девушка познакомились случайно, когда столкнулись в коридоре четвёртого этажа. Тот возвращался после тренировки, тогда как Рита выходила от своей второй половинки, её одноклассника и ярого волейболиста. Им было по пятнадцать, пересекались они редко, но при удобных случаях Альберт невольно засматривался, мечтая сделать шаг и нормально познакомиться. Получилось даже лучше. Обменялись номерами, начали переписываться, болтая сутками напролёт. Медленно и верно парень сгорал, параллельно сжирая граммы наркотиков, черствея внутри. Они находили общие темы, коротали часы, помогали друг другу при надобности. Рита мечтала стать педагогом или, в крайнем случае, организатором мероприятий, и это нисколько не удивляло. Девушка узнала о пристрастии друга к баскетболу, желании играть, быть участником Единой лиги. Кто-то подобные фантазии осмеивал, кто-то называл Альберта наивным сказочником, получая ответное «пошёл нахуй»; агрессия выливается на тупых людей, причём не по меркам интеллекта, а наглости и узкого мышления.       И она поверила: в способности, которыми тот обладает, рвение, в него самого. Сердце забилось чаще, а при каждой мимолётной встрече спортсмен замирал, пытаясь вытянуть из себя хоть слово. Безумное, опьяняющее чувство, засевшее внутри на несколько лет. Парень прекрасно понимал, что Рита не полюбит наркомана, потому решил искоренить проблему радикальными методами. Родители ужаснулись, узнав о тайне, хранимой их «порядочным» сыном, однако смягчили наказание ввиду добровольного признания. Они подобрали специалистов, психолога, приложили все усилия, дабы нормализовать состояние. Почти шестимесячное отсутствие, наполненное мучениями, отрицаниями, гневом, преображает Альберта, ставит на колени. Ему пришлось подчиниться, пока в голове выстраивались картинки, как девушка встретит его, расспросит о случившемся, быть может, ужаснется, узнав правду, но примет новый, выверенный до идеала образ.       Реабилитация вследствие длительного приёма, так ещё и героина,—последняя вещь, которую спортсмен пожелает даже врагу, да и обойдись процедура одной ломкой было бы легче. Разум мутнеет, дни повторяют друг друга, перед глазами лишь собственная комната, разгромленная и перевёрнутая вверх дном. Злость появлялась по инерции, обрушиваясь на родственников, друзей, вещи вокруг, какие нужно разбить, разбить, разбить… бесконечное колесо, гнилая пропасть, откуда не выбираются. Альберт смотрел в потолок, ощущал нахлынувшую апатию, нежелание продолжать борьбу ради того, кто поверил. Слово потеряло значение: такие люди единичны, и какова вероятность, что его продолжат слушать и любить? Рита изредка писала, задавала бесчисленное количество вопросов, проявляя заботу?.. парень перестал считывать как собственные, так и чужие эмоции. Картинка обрела два цвета: чёрный и белый. Смотрел в окно — ярко, отвратительно, изучал содержимое собственной души — тонул, лишаясь света. Голоса родители стали задним шумом, к которому не хотелось прислушиваться. Спортсмен разделял одиночество, отвечал сухо, продолжая терять связь с реальным миром. И эта далёкая влюблённость переставала иметь смысл, будто уже никакой якорь не вызволит его со дна.       Он вернулся почти под конец первого учебного семестра, выглядя до одури безумно. Знакомые и близкие знают, как Альберт заботится о внешнем виде, а потому потрёпанный, сломанный образ некогда властительного друга застал их врасплох. Костя, пусть и знавший обо всём с самого начала, не сдержал протяжное «о» при секундном приветственном рукопожатии. Девушка, греющая мысли в течение долгих шести месяцев, встретила его улыбаясь, скрывая за незамысловатым жестом очевидное волнение. И если многие смотрели презрительно, словно сами несли статус безгрешных, то она — нет. Ласково, заботливо, по-своему нежно — про неё. Парень таял на месте, игнорировал чужие комментарии, оставляя место чутким высказываниям единственно важного человека. Не составило труда отмахнуться от публики, уединиться и поговорить по душам, изредка касаясь лечения и больше рассуждая над возможным концом света. Рита, помимо прочего, любительница писать сценарии для собственных — авторских — фильмов. Слушать её — одно удовольствие, отчего время летело вспять, а солнце стремительно преодолевало небосвод. Жизнь налаживалась, в памяти стирались ненужные воспоминания, какие приносили боль, и появлялись новые, преисполненные искренними эмоциями. Пропала агрессия к Илье, который первый месяц сторонился врага, и заодно к его друзьям Саше и Лёше, вызывающим куда меньше отвращения. Учёба порой откровенно не радовала, но рядом находилась она, чей голос пробуждал мурашки. Её парень, заметивший их слишком тесное общение, пару раз возмущался, выводя и себя, и Альберта. Спортсмен желал забрать девушку себе, послав к чертям любого возможного претендента; единоличник, никак иначе.       Однако всё чаще разговор сходил на нет, пути расходились, а между ними строились стены и мосты, превращающие сантиметры в целые километры. Спортсмен тосковал, часами пронизывал потолок усталым взглядом, и внутри догорали последние спички. Костя называл это «временным помешательством», которое рано или поздно должно пройти. «Ты ведь не можешь вечно бегать за ней» — и он ошибался, неверно выстраивая суждения о лучшем друге. Реальность искажалась, а угрюмые фантазии периода лечения, когда пробуждалась надежда на их отношения, била током в слабые места, разрушая неуязвимость. Нелепыми казались фантомные облики, являющиеся во снах и мешающие покою: в параллельной Вселенной они наверняка вместе. Уже пропала всякая вероятность, какую любят высчитывать отчаявшиеся. Альберт изредка продолжал курить косяки, поглощать литры спиртного, придерживаясь нормы, и жить мечтами. Появление Гречкина несколько разбавило ежедневные мучения, привнеся неплохого друга — такого же потерянного, как и он. Не то чтобы парень завидовал Кириллу, хоть тому и удалось завоевать любимое сердце, принадлежащее сиротке Макарову. Их дуэт спортсмен предугадал ещё в сентябре после назначения куратора. Якобы случайное исчезновение обоих первого числа, уезды богача «от усталости или плохого самочувствия» из клубов, неоднозначные взгляды, какими школьники окидывали друг друга издалека. Нужно быть предельно тупым, чтобы не догадаться. Никакого отвращения подобная пара не вызывала, и всё-таки Альберт хотел испытывать те же чувства, только с одной конкретной личностью; невесомое счастье, полностью предназначенное им. Разве это весомая просьба, требующая определённых жертв?       Новость о союзе Ильи и Риты вызвало немало вопросов, от которых кружилась голова и тошнило при каждом упоминании. Даже тут они конкуренты, борющиеся за честь самой феноменальной девушки «Семирамиды». Злость кипела в крови, порываясь вырваться наружу и разом затопить учебное заведение. Саму информацию ему доложил Костя, как-то прознав супер-секретную тайну троицы. Слух уловил инородный шум, застрявший на долгие дни, мешающий нормальному восприятию окружающей действительности, но одновременно с этим отвлекающий от негативных мыслей. Последовавшая ссора с ней стала апогеем, и жизнь заново обрела две тональности, отдавая преимущество угольно-чёрному оттенку. Лишь внутренний стержень останавливал его, дабы не сорваться, снова погружаясь в бездонный омут. Глядя на Гречкина, Альберт ощущал манию наркотиков, потребность овладения кайфа, как раньше. Препятствий больше нет, и связи по-прежнему имеются. Что-то всё равно останавливает, заставляя тысячу раз обдумать. Тогда, лёжа на мокрой от пота простыне, пережив непрерывную десятидневную ломку, он пообещал, по крайней мере самому себе, исправиться: перестать расстраивать родителей, профессионально заняться баскетболом, найти смысл в чём-то другом, помимо Риты; из поставленного сбылась одна треть. Если сдастся сейчас, то будет ли бороться потом? Однажды парень услышал, что любимого человека нужно отпустить ради его же блага. Будучи менее осознанным подростком, спортсмен протестовал, выигрывая эгоистичностью. Теперь же всё изменилось вплоть до понимания прозвучавшей фразы и принятия ее как должное.       Альберт перестал возмущаться, ругаться, проклинать Илью и его довольную улыбку, обращённую Рите. При мимолётных встречах он расслабленно кивал обоим головой, скрывая напряжение за спокойной маской, какая успела порядком надоесть. Поражение в соревнованиях нанесло очередную травму, добавившуюся к нескончаемому списку, но нужно дальше молчать, дальше удерживать эмоции, позволяя разбитым осколкам души путешествовать по организму и оставлять кровоточащие следы. Спортсмен заталкивает мысль о собственном беспорядке поглубже, упуская из виду, что рано или поздно она рванёт, как плотина, и нанесёт непоправимый ущерб не столько близким, сколько хозяину.       Вечер перед грядущим балом проходит размеренно, без раздражающих факторов в лице детей, шумно шествующих по коридорам, или одинадцатиклассников, которые вкусили победу и принялись издеваться над выпускниками. Забавно видеть их надменные, зато настоящие физиономии. Альберт неоднократно называл подруге причину почему ему мало симпатизируют другие ученики: они полны скрытым лицемерием и эгоизмом, защищающим их от сурового реального мира. Достаточно поддаться, чтобы хитрые рожи вылезли наружу и показали истинных себя. Спортсмен, конечно, тоже далёк от идеала, однако он выражает своё отношение открыто. Выглаженная рубашка сидит как положено, брюки скрывают ноги, покрытые синяками из-за частых падений на тренировках, и новые очки, купленные взамен старым, обрамляют усталое лицо, выражающее одну конкретную эмоцию: заебался. Желание идти и лицезреть довольные парочки, исполняющие белый танец или разбежавшиеся по углам, где их никто не видит, отсутствовало вовсе. В прошлом году всё обстояло иначе: они с Костей благополучно нашли спутниц, выпили пару стаканов виски и неразборчиво двигались под музыку, а следом его утащила Рита довольствоваться снегом и морозом, разительно отличающимся от жары актового зала. Даже самые тяжёлые наркотики не давали подобного эффекта, что та ночь.       Оглядев себя в зеркале, парень хмурит брови, но оставляет наряд без изменений. Он по праву считает себя симпатичным, не более. Внешность, конечно, кому-то покажется примитивной, однако многие девушки оказывают знаки внимания — какой-никакой наглядный результат. Спортсмен заглядывает к Гречкину, бегло изучает его, улавливает хорошее настроение, тисками давящее на и так больную голову. Хотя бы друг теперь счастлив: пялится открыто, выискивает Лёшу среди толпы, ежесекундно пишет ему, будто назло. Костя, например, сама секретность; вечно таскается один, убегает незнамо куда и молчит всякий раз, когда задают единственный беспокоящий вопрос. Наверное, в этом есть свой шарм. И, что представляется Альберту логичным, его сегодняшняя напарница явно не тот человек, из-за которого он пропадает. Да и плевать: взрослый — разберётся.       Компания делает пару глотков алкоголя, переливает жидкость в небольшую бутылочку и прячет под пиджаком, используя внутренний карман. Спускаются вниз навеселе, здороваются с одноклассниками—тоже подвыпившими,—разговаривают о чём-то бестолковом. Мигающие разноцветные огни пестрят, дисковой шар отражает падающие лучики, люди движутся согласно собственно выверенной траектории. Сделав ещё один дружеский тост, Костя быстро отделяется, рукой подхватывая девушку, а Кирилл замирает, глазами ища Макарова. Спортсмен тяжело вздыхает, устремленно движется к столам и, наливая до краёв морс, опустошает его, ощущая неприятную заморозку мозга. Вдалеке, приглядевшись, он разглядывает восхитительную парочку Ильи и Риты, соответствующие друг другу наряды, лёгкую игривость вокруг них, удивлённые взгляды школьников, не смевших предположить, что такой союз действительно возможен. Скучная попса сменяется энергичной мелодией, народ подхватывает волну, хаотично движется, случайно сталкиваясь с соседями и принося неловкие извинения. Альберт чувствует себя идиотом, решившись прийти постоять и накидаться спиртом. Зрачки ищут таких же отчаянных, но, видимо, роль неудачника сегодня достаётся ему. Руки дрожат от подступающей паники, взявшейся на ровном месте. Тела продолжают мельтешить перед глазами, и алкоголь внезапно бьёт по вискам. Горло сушит, организм требует новой порции, напоминая о зависимости, которая давно покинула организм, напоследок оставив жгучие воспоминания. Сознание подкидывает старые картинки, где он лежит в полусогнутом положении, часто дышит, удерживая кислород как можно дольше, и по щекам текут слёзы. Парень спохватывается, оставляет стакан и бросается к выходу, отталкивая людей. Пошли все нахуй, ему нужно побыть одному.       Зимняя прохлада очерчивает дорогу вдоль открытой шеи, скользит вниз, задевает ключицы. Сигарета, зажатая пальцами, тлеет, точно эстетичная фотография две тысячи семнадцатого года. Спортсмен занял пустую скамью на заднем дворе, куда вряд ли потянутся люди ввиду низкой температуры. Музыка слышится издалека, громкие голоса даже умудряются перекрикивать её. Вкус клубники смягчает полости рта, однако в то же время жжёт; «курение вредит вашему здоровью» — лозунг дешёвых магазинных упаковок. Альберт запрокидывает голову, видит затянутое тучами тёмное небо и пристально следит, выискивая фонари самолётов. Груз понемногу спадает с плеч, становится легче дышать, а тревога отступает назад, за занавес. Как, оказывается, раньше прекрасно жилось. Сейчас внутри существует некое Одиночество, отделившееся от остальной части души и обретшее собственную оболочку. Оно жалобно стонет, скребёт когтями, просит внимания, получая в ответ безразличное игнорирование. Очередная затяжка расшевеливает создание, ублажая и усыпляя, пусть на короткое время. Через пару минут снова бунтует, скулит, изводит обладателя тела. Случай, конечно, не уровня психиатрии — скорее больной фантазии. Наружу резко выбегает дружок Ильи — Саша, весь взлохмаченный и злой, будто подрался или потрахался с кем-то. Он, одержимый порывом эмоций, скрывается, оставляя Альберта и дальше кукситься под светом. Две минуты, и появляется Костя, остервенело осматривающий прилегающий двор. Взгляды друзей встречаются: один изъявляет любопытство, другой — смесь волнения и нервозности. Спортсмен кивком указывает в то направление, куда делся младший, не задавая лишних вопросов. Чьи-то сердца пылают счастьем, чьи-то, наоборот, разбиваются. Прямо-таки круговорот любви.       Его недолгий отдых прерывается очередным пришествием—к сожалению, Иисус обделил своим вниманием,—только теперь приодевшейся Ритой, внезапно появившейся ни свет ни заря. Девушка словно ненароком обегает зрачками еле заметный снежный покров, в конце — как удивительно! — обнаруживая единственного живого человека. Мягкой походкой она преодолевает расстояние, подсаживается рядом и пялится наверх, ловя личиком внезапно обрушившиеся снежинки.       —Ты тут не замёрз?—спокойный голос разрезает тишину, нарушая баланс Вселенной. Кто же её попросил прийти…       —В порядке. Сама чего явилась?—он грубит, скрывая под агрессией истинные чувства, которые светлее и нежнее весны. Нельзя быть перед ней размазнёй, нельзя терять контроль, нельзя, нельзя, нельзя.       —Специально надела пальто. Ты как-то быстро смылся с вечеринки,—пальцы ложатся поверх чужой ладони, поначалу остро реагируя на холод.—Господи, Альберт, так и закоченеть можно! Давай обратно пойдём,—натуральное волнение теплом отдаётся внутри грудной клетки, отчего спортсмен цепенеет, пока девушка встаёт и тянет его к зданию.—Ну что такое?       —Год назад мы здесь танцевали,—они застывают, смотрят, мысленно задаются вопросами, какие оставляют для собственных размышлений. Рита понимает всё с первого раза, возвращается и, подминая губы, глядит вперёд.—И год назад мы нормально общались. Что произошло?       —Не знаю,—жмёт плечами, поворачивает голову и устремляет обворожительные глаза на собеседника.—Нам давно стоило поговорить и обсудить это. Тем более мы ещё и поссорились, ходим как чужие. Всё из-за Ильи?       —Да дело уже не в нём,—спортсмен усмехается, представляя замешательство одиннадцатиклассника, когда мадмуазель покинула его ради разговора с другом.—Я хотя бы что-то значу? Моё появление в твоей жизни имеет смысл?—выпускница приподнимает бровь, но, слыша второй вопрос, учащённо кивает.       —Альберт, не неси бред. Ты по-прежнему мой лучший друг, без которого…—она замолкает, проникаясь той болью, которая вспыхивает при слове «друг». Ну неужто он растает, озвучит скопившееся мысли, станет слабаком перед настоящей богиней?—Прости. Я знаю, что поступаю как последняя сука и заслуживаю плохого отношения к себе. Сам ведь помнишь эти вечные качели: то Вадим, то Лёша, то теперь Илья. И всё я выливала на тебя, думая только о своих проблемах. Мне казалось, мой типаж не в твоём вкусе. Точнее, я плоха для тебя,—спортсмен хочет вмешаться, однако она прерывает.—Нет, дай договорить. Если тебе интересно моё мнение, ты по крутости выше любого парня. И, признаться честно, я думала о том, что испытываю к тебе. Но,—переводит дыхание,—это как любовь брата и сестры. Ни с кем я не могла поговорить абсолютно искренне, никому я не доверяла, только одному тебе. А однажды увидела твой взгляд, который без слов всё рассказал. Думаешь, почему я мало чем делилась об отношениях? Тебе было бы больно, следовательно, мне тоже. Это не то, чего ты заслуживаешь.       —Я такой очевидный?       —Скорее рассеянный, когда относишься к людям иначе. Илья ведь совсем другой. О нём как о физике: местами точный, местами удивительный. А ты больше лирика,—парень подлавливает себя на другой ассоциации, но продолжает слушать.—Бываешь сентиментальным, а бываешь строгим. Я тебя перед всеми всегда хвалила, даже Макаровым, который нос воротил. Теперь ещё и с ним поругалась.       —Малыш выпустил коготки?—хмыкает, зная, что это повеселит Риту. Она мягко улыбается.       —Видимо, у него что-то не так в жизни, нервы сдали, и под раздачу попала я. Но вообще справедливо высказался. Видел, кстати, его танец с Гречкиным?       —Спасибо, нет. Нашли ребята друг друга, пускай романтику оставят для своих глаз,—её глаза округляются при конкретном неожиданном слове, непроизвольно сорвавшемся.—А, вы же не общаетесь. Ну, теперь знаешь, добро пожаловать.       —Ты сейчас серьёзно?—Альберт продолжительно молчит, давая девушке время переварить информацию. Заливистый смех и вовсе ставит спортсмена в тупик. Клоуном заделался что ли.—Значит, дело не во мне. Это, конечно, было ожидаемо, но думала, что это просто я стрёмная.       —Хуйню сказала. Тебя любит чуть ли не вся школа. Мальчики с десятого, одиннадцатого, даже девятого обсуждают, какая ты «красивая, обаятельная, весёлая» и так далее. Устану перечислять услышанное. Ещё доказательства нужны?—ласковый взгляд, подаренный ею, отзывается мелким покалыванием под верхним слоем кожи.       —Нет. Ты простишь меня?—огромная снежинка приземляется на слепленный скульпторами кончик носа. Рита игнорирует, дожидаясь внятного ответа.       —Лучше ты меня прости. Это я тут хернёй занимаюсь,—парень не мог поступить иначе: уж сильно любит. Снова улыбается, будто тучи расступились перед луной, уступая ей главенство целой ночи. Подруга сияет ярче любой известной звезды, излучая невыносимо приятное тепло.       И так они сидят час, два, может и три, пока с неба падают снежные хлопья и мороз не начинает согревать. Момент застывает в пространстве-времени, словно плёночная фотография, и это куда сокровеннее, чем их прошлогодние танцы.