«Одни объятия вместо тысячи оскорблений»

      Лёша впервые за семнадцать лет обрёл дом. Не тот, обложенный кирпичами и цементом, и не тот, имеющий крышу над головой. Это понятие относительное: по такой логике домом должны были стать и приют, и школа-интернат. И всё же Макаров нашёл что-то куда более ценное, чем вещь материальная. За прошедшие девять месяцев, какие ещё в сентябре представлялись обыденными, произошло слишком много событий, существенно или немного повлиявшие на мировоззрение парня. Стоит ли винить Кирилла за спонтанность, пустившую корни глубоко к душе, или дело в Лёше, не побоявшемся перемен? Да кто мог вообще предположить, что его кураторство зайдёт настолько далеко? Есть в жизни моменты, не поддающиеся логике и смыслу. Они случаются по своей прихоти, пуская цепную реакцию. Тогда и происходит так называемый Большой взрыв. А Большой взрыв ведёт к зарождению новой Вселенной, новых галактик и микрочастиц. Как если бы Макаров после потери родителей остался один на целый космос, бороздя просторы пустоты и одиночества, надеясь найти не временное, а постоянное пристанище. И вот, минув одичалые планеты и брошенный космический мусор, он находит обитаемую Землю, где встречает таких же людей. Среди них — тот самый Кирилл, который голову вскружит, звёзды покажет и границы Вселенной обогнёт. А Лёша пойдёт следом, потому что сердцу не прикажешь.       Сидя на заднем дворе «Семирамиды», Макаров перебирает карточки воспоминаний, ощущая навязчивое чувство дежавю. Перед глазами всплывает первое сентября: сборище учеников, выстроившихся по классам, громкая музыка, лившаяся из колонок, взволнованные взрослые, лавировавшие между точками А и Б. Он ведь тогда не знал, что ему доверят кураторство над старшеклассником, да ещё и над Гречкиным, чья репутация известна не понаслышке. «Очередной зажравшийся ублюдок» — так его охарактеризовали, и Лёша, влекомый общественным мнением, поддался ему. Они не ошибались: по первому впечатлению, сложившемуся в учительской, Кирилл действительно был придурком. Вдобавок инцидент с клубом, оставивший неизгладимый след, от какого не оттереться, только выжигать паяльником. Парень тогда испытывал вселенскую злость к «мажорчику», пока каждое произнесённое слово резало ножом по маслу. Он помнит скрежет собственных зубов при очередном открытии рта этого человека. Их бессмысленный диалог напоминал «морской бой»: новое высказывание — либо промах, либо попадание в нужную клетку. Макаров переводит взгляд на окна третьего и четвёртого этажей, расположенные друг над другом, и шумно втягивает носом воздух. Там ведь произошло событий не меньше: как  дважды приволок Кирилла к себе, как пытался лечить старшего от простуды, как показывал рисунки, как спасал ненаглядного от передозировки. Таких ещё называют альтруистами, бросающихся помогать людям, игнорируя собственное «я». Действовал он отнюдь не из-за обязанностей куратора, а личного неконтролируемого желания. По крайней мере, теперь Лёша понимает истинную причину своих поступков.       А когда староста впервые почувствовал что-то к Гречкину? Сидя на траве и перебирая её пальцами, парень воспроизводит сентябрьский вечер, когда к порогу детского дома явился пьяный вусмерть двенадцатиклассник, пожелавший развлечься за пределами школы. Они выбрались к неизвестной реке, и Кирилл, словно обретя неуязвимость, бросился навстречу прохладной воде под сине-чёрным небосводом и яркой луной. Потом — длительный зрительный контакт, разжигающий искры и поднимающий бури, какой не разорвать лёгкими усилиями. Лёша боялся круглых, размером со спутник, зрачков и одновременно тонул в них, подхватывая тот же эффект дорогого алкоголя и тяжёлого наркотика. Наверное, всё-таки этот день послужил отправной точкой. Тогда было сложно разобраться в ворохе чувств, потому их взаимоотношения развивались постепенно, пусть и с несоизмеримым трудом для обоих. Макарова тянуло, буквально засасывало к эпицентру вечных проблем, однако он не сопротивлялся, поступая на свой страх и риск; иногда двухцветной картине нужно больше красок. От врагов они плавно перешли к приятелям, у которых имелись определённые недомолвки. А потом случился маскарад по случаю Хэллоуина. Лёша мог бы жить в сюрреалистичной сказке, если бы не глумливая действительность. Иной раз задумываешься стоит ли оно того: помогать проблемному человеку и параллельно саморазрушаться. Старосте дали возможность послушать друзей, выбрать себя и послать Кирилла подальше с его фантастическим пристрастием к веществам. Увы, он не из тех людей, кто боится трудностей. При наличии хотя бы мизерной вероятности изменить мир вокруг себя Макаров пойдёт на это, даже при условии, что «это» способно навредить.       Гречкин показал ему иную любовь, отличную от бульварных романов. Она лишена прикрас, страстных эмоций и сладких нежностей, от каких болят зубы; чересчур приторно. И Лёша, и Кирилл ни с чем подобным не знакомы: отсутствие подходящих людей, например родителей, влияет напрямую на формирование личностных качеств. Учились самостоятельно, без сторонней помощи, делая шаг за шагом. Наступать в капканы больно, а они и так настрадались. Школьники целовались с особой настойчивостью, отщипывая у момента по кусочку. Старший, умеющий свести с ума, дорожил каждой секундой, будто знал болезненную правду: следующая может оказаться конечной. Макаров предполагал, о чём думал старший, когда употреблял после своего обещания. Но Лёша, движимый внутренними порывами, не закрывал глаза и не настаивал, а давал право выбора. Да, ему врали в лицо; да, его убеждали в контроле ситуации; да, он видел в глазах Гречкина стыд и раскаяние, ограниченные словами и не закреплённые действиями. Однако светлый голос разума просил — нет, требовал — оставаться рядом. Потому что одному страшно, одному легко потерять связь с внешним миром. Лёша знал об этом наверняка: когда родители умерли, единственной опорой являлась Лиза. Младшая сестра, потерявшая не меньше, умудрялась держаться, пряча слёзы, пока брат позволял себе быть размазнёй. У Кирилла нет такого человека, и Макаров взял всё в свои бережные руки. Они воспитали собственную любовь, пропитанную провалами и удачами, жгучей язвительностью и трепетной заботой, ежеминутными эмоциями и длительными чувствами. Им пришлось пройти через огонь и воду, дабы из камня выточить скульптуру. У неё, безусловно, ещё есть неровности, но большая часть работы сделана, дальше — покажет время. Для создания Вселенной тоже потребовалось немало усилий.       От размышлений Лёшу отвлекает внезапно подошедшая Рита. Её волосы огненного цвета развеваются от слабого майского ветерка, а на лице красуется счастливая улыбка, какой невозможно не ответить взаимностью. Девушка подсаживается рядом, поднимает голову и взглядом провожает облака разных форм и размеров. Из-за ежедневных репетиций она чаще видятся и общаются, скрашивая друг другу будни, проходящие в предпраздничной суете. Рита протягивает листки с текстом песни, написанной всем составом студсовета. Лёша бегло осматривает их, навскидку прикидывая подходят ли строчки под ноты или нет. Хвала небесам, парень является худшим певцом из существующих, посему участвует только в качестве пианиста.       —Что скажешь?       —Нужно прорепетировать под музыку,—он жмёт плечами, возвращая листы. Девушка кивает, морщит нос от резкого запаха цветений и смотрит в сторону бегающих по стадиону футболистов.—Ты уставшая.       —Как ты понял?—Рита шутливо ударяет кулачком, но всё равно выглядит не лучше: синяки под глазами уже говорили о многом.—Честно, я бы сейчас не прочь оказаться где-нибудь на вилле в Испании с видом на океан и с коктейлем из маракуйи.       —Неплохие запросы. Поделись мечтами со студсоветом и получи в подарок ещё больше работы,—они вдвоём всегда вкладывались на полную, тем самым рискуя потерять нервы вдвойне. Шутка звучит слишком серьёзно и не вызывает смеха.       —Тебя видят на моём месте в следующем году, ты знал?—Лёша прекрасно знает, потому что два года вкалывал, а теперь готов писать увольнительную.       —Кстати об этом,—парень старается держать взгляд ровно на лице подруги.—Я откажусь,—Рита, если и удивилась, то не подала виду. Она лучше остальных понимает, чего стоит такой выбор.       —И будешь прав. Ты достаточно привнёс в наш коллектив, пора передать дело в руки молодых. Тем более у тебя будут экзамены, поступление…—они держат минутное молчание, думая каждый о своём.—Помню, как ты только перевёлся. У нас нечасто поступают на основе вступительных экзаменов. Практически вся школа обсуждала тебя тогда, и встречались индивиды, которым ты не нравился. А ведь Гречкин был среди них,—девушка лукаво улыбается.       —Я осознал, что не все дети богатых родителей — моральные уроды. Иногда нужно выслушать человека, а не поливать его говном просто за то, кем он вырос.       —Что Кирилл сделал, когда захотел сблизиться с тобой?—вопрос встаёт поперёк головы. На ум приходит вырванное из глубин подсознания воспоминание, отложившееся внутри благодаря приторному запаху алкоголя, от какого станет плохо даже с зажатым носом.       —Обнял.       —Одни объятия вместо тысячи оскорблений, да?—Рита зачарованно смотрит вдаль, где находится линия горизонта, довольствуясь ранней жарой.       Май проходит незаметно из-за подготовительной суеты, а для школьников учёба отходит на задний план, уступая место подступающему лету — времени белых бессонных ночей. Актовый зал превращается в скромную обитель для выпускников, где они проводят чуть ли не сутки напролёт. Анастасия Викторовна, будучи ответственной за мероприятия, умело руководит двенадцатиклассниками, большинство из которых до определённого дня проявляло минимум заинтересованности. Наконец, когда законченный сценарий последнего звонка устроил самых недовольных, работа пошла по-новой. Лёша реже посещает занятия ввиду репетиций, зато чаще видит Кирилла. Гречкин добровольно вписался во многие сценки, кроме вальса, посчитав неправильным «танцевать с кем-то вместо тебя, мышонок». Школьники одаривают друга друга взглядами, понятными исключительно им двоим, из разных уголков помещения, пока один занят настройкой инструмента, а второй — подготовкой к роли. Остаётся совсем ничего до расставания длиною в год. Если рассудить, ситуация не столь критична: видеться будут на каникулах или, в лучшем случае, выходных. К хорошей жизни, лишённой проблем, быстро привыкаешь, потому что белая полоса приятнее чёрной. Их двухмесячная разлука — подготовка к настоящему испытанию терпением и верностью, и Лёша верит, что справится; иначе зачем они через это прошли?       Знаковый день начинается с паникующих двенадцатиклассников, которые, несмотря на долгую подготовку, испытывают страх перед выступлением. Всё-таки приедут родители и близкие, а репетиция между собой не компенсирует боязнь. Старосту благополучно будят пораньше, отчего голова кружится в течение ещё двух часов. Вместо завтрака он снова сидит за инструментом, повторяя песни с одной из выпускниц, со стороны наблюдая, как Рита готовится к финальному прогону. Альберт, выглядящий привычно угрюмо, с уложенными наспех волосами и без очков, хоть и не излучает радость, но старается не злиться, когда ему указывают на ошибки. Илья, вызвавшийся помогать девушке и танцевать с ней вальс, иногда подбоченивается к старшему и наблюдает почти слаженную картину. Анастасия Викторовна приходит, когда время показывает одиннадцать, занимает зрительское место и, словно дирижёр, молча руководит процессом. Преподавателя удовлетворяет результат, и она всех благополучно отпускает до назначенного, неминуемо быстро приближающегося времени. Оставшиеся два часа уходят на украшение холла, быстрый перекус и подготовку внешнего вида; последнее занимает от силы двадцать минут. Лёша, стоя напротив зеркала, поправляет парадный пиджак телесного цвета, выделенный специально под официальные мероприятия, причёсывает отливающие на свету бронзой волосы, и смотрит в сторону, заметив едва уловимое движение. Кирилл облокачивается на стену, изучает отражение старосты: россыпь веснушек, подобно цветущему полю, помутневшие глаза, отражающие явное отсутствие сна, аккуратные пальцы, каким предстоит проделать сегодня немалую работу. И Гречкин тоже прекрасен, даже больше — восхитителен. Если бы не светлые тона одежды, они бы запросто претендовали на роли мистера и мистера Смит; с оговоркой на биологический пол. Макаров не может налюбоваться — да и вряд ли когда-нибудь сможет — своим почти бывшим подопечным вот уже девять месяцев, потому что у него есть глаза для лицезрения красоты. Красота — вещь субъективная, и необязательно быть древнегреческим божеством, чтобы тебя считали таковым. И это всегда детали, которые подвластны людям наблюдательным. Кирилл, будучи человеком привлекательным, всё равно для Лёши сродни Аполлону с хитрыми лисьими чертами; и плевать хотел на чужое мнение. Они молчат, пока к ним не заходит сначала Илья, потом — Альберт. Староста мысленно хохочет от их идентичности, сходству мешают лишь цвет волос и наличие очков у второго.       —Мы прямо как из «Бешеных псов»,—резюмирует Альберт, оглядывая компанию в зеркале. Лёша сравнения не понимает, зато Илья согласно кивает.       Парни вместе спускаются и, проходя через холл к актовому залу, натыкаются на толпу, состоящую из прибывающих родственников выпускников. Взрослые приветливо здороваются, напоминая семью, где каждый знаком друг с другом. Макаров замечает довольную Риту, стоящую в окружении сестры и брата, родителей Альберта, обладателей идеально светлых волос и аристократичных черт, и даже Костю. Он жмёт руки друзьям, одаривает Лёшу и Илью извиняющимся взглядом, и пообещав вернуться, убегает по делам. Староста мог бы почувствовать укол зависти—ему никогда не увидеть своих близких на последнем звонке,—но люди в «Семирамиде» продемонстрировали, что не всё так однозначно. Кирилл, знающий об отсутствии отца, тянет младшего дальше. Гречкин-старший заранее предупредил сына; тот если и расстроен, то мастерски скрывает правду. Они идут за кулисы, где совсем скоро кончится свободное место. Их сбитое дыхание эхом отражается от стен, а зрачки, бегающие по скромному помещению, цепляются якорями-магнитами.       —Я не успел сказать: ты красивый сегодня. Впрочем, как и каждый день.—Кирилл нахально подмигивает, отчего мир вокруг плавится из-за повышенной температуры. Либо Лёша заболел вирусом под названием «Гречкин».       —Ты тоже ничего такой. Первого сентября на тебе был красный пиджак.       —Неужто ты запомнил? Разглядывал меня?—он довольно улыбается, пятернёй убирая с лица напротив выбившиеся пряди волос.       —Тяжело пропустить мимо глаз человека, наряженного как новогодняя ёлка. То же самое, что в толпе офисных сотрудников поставить клоуна.       —Не оправдывайся, я уже сделал выводы.       Они целуются вальяжно и размеренно, мысленно отсчитывая время до стороннего вмешательства. Лёша отстраняется первым, когда слышит поблизости шаги, мягко улыбается и идёт за папкой с нотами, чувствуя на спине пристальный взгляд. Дверь открывается, и в помещение вваливаются нервные выпускники и некоторые участники студсовета, под чьим контролем находятся технические и прочие составляющие, например визаж. Анастасия Викторовна врывается вихрем, отправляет одиннадцатиклассницу приглашать гостей, а сама повторно проговаривает порядок проведения последнего звонка. Макаров рад, что ему отведена не самая значимая роль — сыграть в начале и конце. Он отработал мелодии до автоматизма, потому наслаждается отдыхом, пока планета продолжает крутиться вокруг своей оси. За занавесом отчётливо раздаётся гул потока людей, огромной волной растекающийся между рядами. Через щель проглядывается силуэт Риты, помогающей рассаживать взрослых. Лёшу отвлекает чей-то голос позади, зовущий его. Повернувшись, староста узнаёт Разумовского: они больше знакомые, нежели друзья, но всегда рады коротким встречам. Сергей задаёт пару будничных вопросов, бросает загадочное «ещё поговорим» и уходит к сцене.       Праздник открывается со вступительной речи директора, напоминающей ту, что звучала первого сентября. К нему присоединяется Разумовский, как постоянный спонсор, пожелавший выпускникам «успешной сдачи экзаменов и удачи в поступлении на те специальности, которые внесут вклад в развитие нашей страны». Макаров замечает позывной жест, обозначающий скорое выступление, и быстрым шагом пересекает прикрытую часть сцены, присаживаясь за пианино. Разминает пальцы, поднимает крышку, проходится подушечками по клавишам. В памяти всплывает тот день, когда он играл «Лунную сонату». Пережитый стресс встаёт посреди горла комом. Голос Сергея затихает, и Лёша, знающий, что произойдёт дальше, выпрямляет спину, открывает нотную тетрадь и нажимает «ми», задавая тон мелодии. Занавес окончательно поднимается, и на платформу вываливаются с двух сторон выпускники. Слух отделяет звук инструмента от общего фона, в голове — только музыка, прокладывающая небесно-белую дорогу через тёмные дебри подсознания. Макаров не имеет возможности увидеть представление, разворачивающееся позади, но это его мало беспокоит. Здесь и сейчас он наедине с собой, своими мыслями и октавами, первыми и третьими.       Программа продолжается без Лёши; парень, доиграв вступительную песню, снова уходит в тень, наблюдая за происходящим сбоку. Репетиции прошли явно не зря: двенадцатиклассники повторяют слова точь-в-точь по сценарию, изредка импровизируя при внезапно запинке. Среди зрителей глаза находят Костю и Сашу, близко сидящих и о чём-то перешёптывающихся. Их история взаимоотношений, рассказанную другом добровольно по возвращении из клиники, удивила несуразностью. Ни Илья, ни Лёша не критиковали его: все ошибаются, а с такими людьми, например Костей или же Кириллом, всегда тяжело. Троица крепко обнялась, совместно заново возведя основу, подобно той, какую заложили друзья ещё в начале их знакомства. Без фундамента дом не построишь, а если дом однажды треснул, то нужно искать проблему в самом корне.       Сценки сменяются; от размышлений Макарова отрывает интерпретация светской беседы из романа «Война и мир». Шёлковый баритон Альберта и приятная хрипотца Гречкина разрезают тишину актового зала. Они говорят на французском, и только один из голосов звучит уверенно и небось безошибочно. Во время репетиций Лёша часто слышал попытки друга научить Кирилла фразам из книги и их произношению, делая поправки всякий раз, когда тот запинается или возмущается, приговаривая «да не могу я гнусавить и картавить, че за дебилизм». Теперь, минув несколького отработок, старший повторяет текст вполне сносно —пусть и далеко от идеала,—проглатывая согласные на конце и слегка рыча при произношении «эр». Староста сверяется с бумажным вариантом сценария, навскидку прикидывая, сколько осталось времени до заключительной песни. Из-за неё он переживает больше всего: то не складывались ноты, то звучало плохо, то расстраивалось пианино. К нему даже Рита боялась подходить, дабы не повторить ту нелепую ссору. Потому рядом находился морально подбадривающий Гречкин, чьё присутствие вселяло ощущение порядка. Остаётся сохранить его, не сломавшись под натиском пару десятков взглядов, выделяя для себя лишь одного — кому и простые «до-ре-ми» покажутся произведением искусства.       Двенадцатиклассники меняют наряды настолько часто, насколько позволяет человеческая скорость в экстренных условиях. Лёша от нечего делать взял на себя некоторые обязанности: застёгивает молнии платьев, выуживает из разбросанных вещей нужную, передаёт указания. Он определённо будет скучать по активной школьной жизни, но всё же счастлив такому стечению обстоятельств. Студсовет представлял собой очередную попытку заткнуть внутренний голос, требовавший найти себя и залатать дыру в сердце. Кто же знал, что подобным образом можно похоронить сгинувшее прошлое? Либо ты заваливаешь себя работой, игнорируя тревожные звоночки и ломая душу по кусочкам, либо ты прекращаешь искать оправдания и слушаешь своё «я» — другого не дано. Спасибо тем людям, доходчиво донесшие ему эту непреложную истину. Парня дёргают за плечо, напоминая о приближающейся последней песне. Он берёт со стола вторую нотную тетрадь, смотрит в неё пустым взглядом и, сделав короткую процедуру «вдох-выдох», настраивается на нужный лад.        Танец завершается, раздаются громкие аплодисменты, свет потухает, и пространство окунается в непроглядную тьму. Лёша шустро подходит к инструменту, за ним следуют девочки, играющие на скрипке, и мальчик с кларнетом. Над их головами включается прожектор, точно луч солнца среди грозных туч. Звуки пианино — первая молния, хоть и мягкая, без острых углов, сопровождаемая оглушительным громом. Пальцы по-прежнему напряжены, и от этого состояния ужас усиливается. Вступающие следом струнные — проливной дождь, охлаждающий раскалённую землю. Макаров действует инстинктивно, отключая мозг, подкидывающий тревожные мысли. Ноты, подобно маленьким светлячкам, ведут через густую рощу, в черноте которой виднеются красные глазки хищников-зрителей. Кларнет включается вместе с хором выпускников, вышедших на сцену и выстроившихся по заранее обговорённым рядам. Песня пронизана печалью, тоской по давно минувшим дням, когда школьники ещё были детьми и впереди не маячила взрослая жизнь со своими взрослыми проблемами. Сначала — ублажающий шёпот, затем — монотонный, синхронный гул; именно так Лёша слышит Вселенную сейчас, сосредоточившись на собственном звучании. Наступает тот момент, когда староста вовсю отдаётся музыке, забывая о страхе. В конце концов, это чувство не вечно, его нужно уметь побороть, иначе наружу вырвется прожорливый до костей внутренний демон, питающийся страхом. Знакомая ладонь касается плеча, и Макаров почти дёргается от неожиданности, но сдерживается при лёгком сжатии, характерном для одного человека. Он вспоминает специально встающего назад на репетициях Гречкина, желающего быть поближе да лишний раз потрогать шею или волосы сидящего. Пальцы бегают резче, почти невесомо касаясь клавиш, а глаза, прикрывшиеся от гипноза, сиюминутно распахиваются обратно. Кирилл тоже поёт—выдаёт подёргивающаяся ладонь,—хоть и тише, проговаривая текст под нос, обращаясь не столько к залу, сколько к себе, будто читает мантру. Вот оно — прощание с детством, в которое, переступив границу следующего жизненного этапа, больше не вернуться.       Концерт завершается высокой нотой и звоном колокольчика, и актовый зал разражается громом хлопков, пускающих мурашки по коже. Лёша встаёт ближе к краю, выступающие синхронно кланяются и, подняв головы, переглядываются, наблюдая слёзы на щеках друг друга. Родители и преподаватели подрываются с мест к детям, обнимают их и предлагают сделать пару фотографий. Директор, взяв микрофон, оповещает о выезде на природу через полчаса, куда приглашены, помимо выпускников, участники студсовета, и откланивается. Макаров бы остался из-за морального истощения, но хоть когда-то он заслуживает отдыха вне стен «Семирамиды». Всё-таки иногда быть в обществе не равно получать удовольствие, только если не с людьми, способными разделить тишину без надобности издать звук просто потому, что она их смущает.       Солнце, постепенно заходящее за горизонт, отражается в зеркально чистом Ладожском озере, простирающемся на несколько сотен километров вдоль берега. Лёша, заняв место возле небольшого обрыва, спрятанного громоздкими деревьями, от скуки щиплет пальцами траву. Лёгкие впускают свежий, не испачканный цивилизацией воздух, и от этого привычного действия кружится голова; перенасыщение кислородом тоже имеет место быть. Рядом сидят друзья, недавно обсуждавшие праздник, а теперь размышляющие над будущим. Какой-то слишком интимный, фантастический миг, будто они в другой реальности или сказке, где враги повержены и впереди — счастливый конец, ведь добро всегда побеждает зло. От жары спасает изредка поддувающий ветер, касающийся невидимыми руками открытых участков кожи. Земля будто тоже дышит, либо подействовал маленький глоток шампанского, выпитого по настоянию Ильи по приезде в ресторан. Потом компания благополучно отделилась, найдя спрятанную от посторонних глаз поляну, скрытую длинными, скрюченными ветвями и пёстро-зелёной листвой. Рита успела понежиться под лучами светила, положив голову на колени возлюбленного, пока тот чокался с Альбертом. Старший прихватил для всех шампанское, произнёс короткий тост — «за нас» — и залпом опустошил бокал. Жаль нельзя растянуть последние два часа на всю оставшуюся жизнь; Макаров бы продал душу дьяволу. Всё, что можно сделать сейчас,—лежать и слушать расслабленные голоса друзей, провожая облака, самолёты и птиц глазами.       —…Поскорее бы сдать экзамены. Я бы с большим удовольствием уехала на море. Уже хочется и отдыха нормального, и погоды адекватной,—Рита мечтательно смотрит вдаль, рукой нащупывает камушки и бросает в воду.—Лёш, а у тебя какие планы на лето?       —Как и в прошлом — ничего особенного. Наверное, нас заберёт к себе Гром,—он жмёт плечами.       —Я бы поспорил,—бубнит Гречкин под нос, поглаживая пальцами коленку старосты.       —Ну это скука. Надо подумать как и время вместе провести, и день рождения Кирилла отметить.        —Он на экзамены выпадает.       —Ну и чего? Мало ли мы последний раз видимся,—от подобной мысли девушка заметно поникает.       —Чё париться, совместим одно с другим да поедем на машине,—вставляет слово Альберт, оперевшись локтями на землю.—У нас и водитель есть,—и бегает взглядом по Гречкину, не двусмысленно намекая.       —Да ну?       —Ты же хочешь порадовать своего любимого,—говорит ехидно, зная слабое место Кирилла.—Значит договорились. Можно и Сашу позвать, за ним небось и Костя подтянется. Ахуенно быть холостяком среди парочек.       —Я и не думала, что именно ты предложишь,—Рита довольно лыбится, укоряя Альберта былой антипатией к нынешним приятелям. Уж кого-кого, а его она знала лучше остальных.       —Приятно напоминать другим о моей человечности.       —Вообще, хорошая идея, мне нравится,—Илья одобрительно кивает.       —Спасибо за разрешение, кэп.       —Заткнись,—несмотря на прошедшую между ними агрессию, они продолжают обмениваться любезностями, даже если те граничат с оскорблениями; в любом случае, всё по-дружески и без остаточного негатива.       —Что насчёт поездки?—тихо спрашивает Кирилл, пока Илья и Альберт обсуждали маршрут путешествия. Макаров беспрерывно глядит в сторону линии горизонта, где, по логике, находится невидимый из-за расстояния противоположный берег. Лёша часто отключается от реальности, предаваясь грёзам и далёким от Земли мыслям.       —Я просто удивлён, что мы сидим здесь вместе.       —Так делают друзья, разве нет?       —В этом и смысл. Скажи мне кто год назад, что вы будете моими друзьями, ещё и ты моим парнем, я бы посмеялся.       —Самое время посмеяться сейчас,—он хихикает, берёт сигарету из упаковки, поджигает её и затягивается. Зависимость от наркотиков пусть и прошла, но след остался, и его нужно чем-то подавлять.—Жизнь слишком непостоянна, take it easy.       —Люблю тебя,—Лёша переводит взгляд на Кирилла и смотрит прямо в душу, выискивая среди непроходимых туч слабо мерцающий свет.       —И я тебя, мышонок,—старший придвигается, выпускает изо рта дым и запрокидывает голову.—Люди вокруг меняют нас, делают сильнее, даже когда причиняют боль. На ошибках учатся, не так ли?       —Эй,—их отвлекает Альберт,—закончивший баталию с Ильёй,—хватит впадать в депрессию. Я принесу ещё шампанского, ждите.       Он поднимается, раздвигает кусты и ступает на тропу, ведущую к ресторану и беседкам. Староста мажет губами слегка шершавую щёку Гречкина, кладёт свою ладонь поверх чужой и, достав другой рукой телефон, фотографирует развернувшуюся панораму: вытянутые две пары ног с разными кроссовками, Илья и Рита сбоку, сидящих в обнимку, а впереди — необъятное озеро. Лёша заходит во «Вместе», открывает страничку и выкладывает её без всяких подписей. «Мажорчик» наблюдает за чужими махинациями, тоже берёт смартфон и ставит сердечко на пост. Альберт возвращается с пятью бокалами, протягивает каждому и мимолётно бросает Макарову, что его ищет Разумовский. Приходится встать, пошатываясь от резкого притока крови к ногам, и идти через заросли, почти спотыкаясь об спрятанные под травой корни. Выпускники рассредоточились по территории — в разных уголках то и дело раздаются громкие голоса, обрывки песен из портативных колонок и заливистый смех. Внутри ресторана за круглыми, покрытыми нежно-голубыми скатертями столами сидят преподаватели и родители, обсуждая предстоящие экзамены и дальнейший выпускной. Сергей живо дискутирует с директором, но когда замечает появившегося Лёшу, то извиняется перед взрослыми и откланивается. Они выходят на веранду, откуда открывается не менее завораживающий вид.       —Рад видеть тебя счастливым. Концерт сегодня выдался великолепным, не так ли? Я свой последний звонок плохо помню, увлекался другим…—мужчина проникается ностальгией, вздыхая с особой тяжестью.—«Эксперимент» завершился удачно?       —Давно вышел из-под контроля,—староста переводит взгляд в направлении уединённого местечка их компании, думая о Кирилле.—Думаю, теперь неправильно говорить об «эксперименте». Я не расцениваю людей как предметы наблюдений. Потому что они ближе к произведениям искусств: такие же многогранные и неоднозначные.       —Как та фотография?       —Как та фотография,—подтверждает, проходясь пальцами по деревянной дощечке ограждения.       —Хороший вывод. Полагаю, ты и сам изменился. Главное не разграничивать в хорошую или плохую сторону: мир состоит из многих красок, помимо белого и чёрного. Ты успеешь наслушаться от других плохого. Просто будь готов и не воспринимай на личный счёт.       —Спасибо за совет.       —В общем-то, это не единственная причина, по которой я тебя позвал,—Разумовский снимает солнцезащитные очки и кладёт рядом, поворачиваясь к Лёше.—Поздравляю с выигранным матчем против «Метеора». Я, к сожалению, отсутствовал, но со слов вашего директора игра вышла феноменальной и очень успешной для тех, кто хочет посвятить карьеру баскетболу. Например, ты и Альберт.       —Если бы спонсоры заинтересовались нами, то дали обратную связь. Прошло уже два месяца.       —Тогда хорошая новость: они связались с вашей школой и пригласили пройти вас двоих и ещё одного ученика отборочные в «Зенит». Большая вероятность, что вы выступите за команду уже через пару месяцев,—Макаров застывает, ощущая сковавший конечности холод, из-за каких физически невозможно сделать малейшее движение.—Не сборная, конечно, но надо с чего-то начинать…       —Вы не лжёте?—Сергей замолкает не договорив, сохраняя серьёзное выражение лица.       —Нет. Альберту я сказал, теперь — тебе. Хотел устроить сюрприз.       —Мне просто сложно поверить. Если вы поспособствовали…       —Лёш,—он разворачивает старосту к себе лицом, заставляя смотреть прямо, предотвращая увиливание от разговора,—вы сами всего добились. Но даже если бы я действительно вмешался, то не стоит реагировать так яро. Научись принимать помощь и не считать себя обязанным по гроб жизни. Близкие люди поступают бескорыстно, потому что любят и ценят тебя,—ответ пролетает по стенке горла вместе со слюной. Разумовский прав, и Лёша ясно понимает это, только гордость всё равно задета и никакие слова не перекроют рану.—Благодаря раннему взрослению ты научился опираться на свои силы, и подобная самостоятельность всегда актуальна, но нужно помнить о важности общества, особенно твоего ближнего круга. Взаимопомощь является двигателем прогресса. Придерживайся правила: тебе помогли однажды — помоги человеку потом.       —Спасибо,—они замолкают; тишину нарушают голоса учителей и фоновая музыка из ресторана. Макаров решает попрощаться и наконец вернуться к друзьям, однако его снова останавливают.       —Ты давно общался с Лизой?—вопрос застаёт врасплох: парень прикидывает в голове примерное количество дней и жмёт плечами.       —Наверное, недели три назад. Может больше.       —Что ж, у вас обоих хороший склад ума. По крайней мере, так показали вступительные испытания в «Семирамиду». Она их сдала,—пожалуй, сегодняшний день запишется как «один из самых масштабных на события».       —Я и забыл о проведении экзаменов…       —Ты увлёкся подготовкой к мероприятию. Мы виделись недавно, Лиза не обижается на тебя. У неё очень интересное эссе, потом дам тебе почитать. Ты и брат, и человек хороший.        —Я обязательно напишу ей. Спасибо, что сообщили. И за всё спасибо.       —Не благодари. Иди отдыхай. Всегда рад пообщаться с тобой.       —Я тоже. До свидания.       Лёша, ранее терзаемый порывом свалить от болезненного разговора подальше, кивает и нехотя уходит, проникнувшись личностью Разумовского — такого же одиночки, как и староста до появления друзей. Ноги бесцельно бредут по земле и сами приводят к тайному уголку, где компания успела удобно устроиться, перенеся со шведского стола тарелки с фруктами и закусками и постелив найденный где-то плед. Кирилл выжидательно смотрит, дожидаясь ответов на мысленно поставленные вопросы. Макаров, будто назло, сохраняет молчание, лишь занимая место под боком и принимая шампанское от Альберта, какое сразу выпивает под изумлённые взгляды. Он действительно заслуживает отдыха после столь затяжного дня, с остальным разберётся потом. Зачем портить выдавшийся прекрасный момент, если можно жить настоящим, без намёков на будущее или отголосков прошлого? Иначе пожалеешь о невозвратном, а Лёше надоело жалеть: слишком много раз его затрагивало это чувство. Парень делится с близкими новостями, ждёт, когда разговор подхватит Альберт, и, под довольные комментарии и размышления об их профессиональной карьере баскетболистов и намеченной на лето поездке, ощущает прилив тепла в области сердца; наверное, так и выглядит счастье. 

***

      На канун июля приходится чертовски жаркая погода, причём как в северном Петербурге, но так и в южной части страны. Альберт за три дня поездки успел пожаловаться ровно шесть раз — Илья специально считал — и выслушал примерно столько же фразу «перестань ныть» от Риты и Саши, уставшие выносить холодный во всех смыслах темперамент друга. Они проехали около двух тысяч километров, чтобы наконец добраться до Сочи, где в летний период творится настоящая, по меркам петербуржцев, катастрофа. Краснодарский край поражает красотой природы, которой хочется любоваться вечность или даже больше. Лёша впервые путешествует, особенно компанией, и уже не жалеет ни капли.        Пока двенадцатиклассники сдавали экзамены, парень весь июнь провёл в раздумьях стоит ли соглашаться. Кирилл, у какого он жил с начала лета, твердил своё «тебе выбирать, мышонок», не настаивая на положительном ответе; за это младший чрезмерно благодарен. После отгремевшего выпускного, откуда Гречкин вернулся к утру, без капли алкоголя в организме, Макаров таки принял решение, прежде отпросившись у Грома. Оповестив друзей, они за день собрали вещи — их вышло относительно мало — и договорились на середину июля, дабы успеть подать документы и провести время с родными. Результаты экзаменов Кирилла, кстати, очень удивили Лёшу. В сумме набрав более двухсот пятидесяти баллов за четыре предмета, «мажорчик» прежде созвонился с отцом и только потом отсмотрел учебные заведения, куда планировал поступать, хоть и на платку. Рита с Альбертом, ожидаемо, сдали отлично и получили красные аттестаты — не зря пахали двенадцать лет кряду. Вдобавок Альберт успешно справился со вступительными нормативами и фактически обрёл статус студента. А ведь у него впереди ещё и карьера в городской баскетбольной команде и самой сборной через год-два. Он и Лёша вместе прошли отборочный этап, продемонстрировав пару связок, отработанных к мартовскому матчу. Кандидатов собралось больше ожидаемого, и лишь семеро, включая неразлучный на площадке дуэт, вступили в клуб. Правда придётся совмещать учёбу с тренировками, но при сильном желании можно добиться всего, особенно если ты горишь этим. Макаров привык разрываться между несколькими делами, затрачивая силы по максимуму. Теперь настало время отдать предпочтение кое-чему конкретному, способному существенно повлиять на дальнейшую жизнь. Главное — определиться пока не поздно, а поздно способно наступить уже завтра.       Впервые увидеть море — настоящее событие для человека, проведший свои несчастные семнадцать лет в одном-единственном городе. Друзья сняли прибрежный домик, посему каждое их утро начинается с лицезрения подступающих волн и ора чаек. Альберт, не желающий терять форму, ежедневно совершает пробежку, и Лёша обычно составляет ему компанию, наслаждаясь лёгким бризом и молчаливым напарником. Иногда он выходит прогуляться с сестрой, какую взяли без всяких возражений. Лиза, соскучившаяся по брату, не упустила случая поговорить о поступлении в «Семирамиду». Переполненная эмоциями, девочка часа два безостановочно пересказывала проведённый перед комиссией день, среди которой присутствовала и Анастасия Викторовна. Предвзятое отношение к ней во многом зависело от Макарова-старшего—тот зарекомендовал себя ещё при поступлении,—и оно, видимо, оправдалось. С начала поездки Лиза больше всего подружилась с Сашей и, удивительно, Костей. Ради приличия их не расспрашивали о деталях примирении, просто приняв факт: прошлое, как минимум, прощено. По наблюдениям Лёши Костя изменился, хоть и сохранив былую развязность. Илья, будучи злопамятным, намеренно игнорировал присутствие неприятеля, затаив обиду. Однако его переубедило непринуждённое общение между ними, противоречащее патовой ситуации. Да и Саша светится счастьем, а что ещё можно пожелать другу? Поэтому установили перемирие «до следующего проёба»: Илья, вызвав Костю на личный диалог, высказал достаточно нелестностей, дабы поставить точку. Так и условились.       Вечер пятого дня ребята проводят возле моря, парочками расположившись по всему периметру; Альберт, благо, слинял, иначе бы показательно закатывал глаза. Макаров с Гречкиным соорудили подобие гамака и легли вдвоём, любуясь сливово-персиковым небом, отливающим нежными оттенками розового и оранжевого. Парни вооружились кто чем смог: Кирилл прихватил не осиленный для экзамена «Тихий Дон», а Лёша взял лист бумаги и карандаш, собираясь излить душу знакомым способом.        —Я давно хотел спросить,—«мажорчик» отвлекается от прочтения Шолохова, прикрывает книгу и глядит на удобно подбоченившегося старосту. Лёша как раз заканчивал набросок.—Почему ты так много всего умеешь? То баскетбол, то музыка, то рисование. Я бы устал уже на первом.       —В детском доме небольшое количество хобби, чтобы отвлечься от придурков, которым обязательно поиздеваться над кем-то. Когда родители погибли, мне было двенадцать. Первые месяцы я переживал благодаря рисункам и чтению. Потом у нас открылся кружок для музыкантов и меня пригласили попробовать. Слышал бы мою игру тогда,—Макаров усмехается, тешась воспоминанием.—У меня всё в самом начале выходило плохо. Помогли воспитательница и Лиза, потом — Анастасия Викторовна. Это не мои заслуги.       —Но ты вырос сам. В плане мастерства.       —Может да, а может меня подтолкнули другие люди. Я к тому, что в трудные моменты лучший выход — побег от реальной жизни. Сейчас же меня интересует только баскетбол. Остальное уйдёт на задний план после выпуска.       —Почему?—Кирилл вопросительно клонит голову, щуря глаза и вглядываясь во внимательное лицо младшего, сконцентрированного то ли на прорисовке пейзажа, то ли на размышлениях.       —Потому что я сделал свой выбор. У меня есть приоритеты. И ты входишь в их число,—Лёша привстаёт, садится боком и смотрит на до дурости привлекательного парня перед собой. А на заднем фоне ослепительно красивый закат, и будто нет никого больше поблизости, только они вдвоём и бескрайнее море.—Кто знает, может нас свёл именно спорт. Вышибалы уж точно поспособствовали.       —То есть, если бы в альтернативной Вселенной ты был художником или музыкантом, ты бы на меня даже не взглянул?—младший заливисто смеётся, придвигается и упивается неразрывным контактом глаз, лицезря расширяющиеся зрачки Кирилла.       —Поверь, в альтернативной Вселенной таким идиотом будешь только ты. А раз я тебя выбрал в этой, значит — и в других тоже,—оба нелепо улыбаются, сохраняя молчание и гнетущее расстояние, которое неумолимо хочется сократить.—Тебя Мелехов заждался.       —Не ревнуй, мышонок,—Гречкин открывает книгу, переворачивая прочитанную раз пять страницу.—В альтернативной Вселенной я бы тоже выбрал тебя,—староста прячет глупую ухмылку, ощущая истинное счастье. Не важно теперь, сколько трудностей пришлось преодолеть ради этого бесценного мгновения. Предстань перед Лёшей выбор пройти снова через всё или послать подальше, он бы выбрал первое безоговорочное. И сам бы обнял его тогда, в канун сентябрьской ночи, напротив детского дома, вдыхая запах дорогих духов, какой точно не выветрится из памяти.