L’appel du vide

      В помещении звучала тихая скрипка. Слушать её всё ещё было сродни мазохизму. Здесь было много незнакомых мне людей, человек сто, и от отсутствия единения с тобой даже в такой момент мне было искренне неуютно. Я дышал очень глубоко, стараясь отбросить все пугающие меня мысли на как можно больший срок, я пытался отвлечься: разглядывал низенького скрипача, который выводил на белой скрипке чужую музыку; разглядывал фотографию, размещённую на плакате за ним. Ниже худого лица на ней была надпись: «Вечер памяти великой музыки. Вечер памяти Дюви».       Когда скрипач начинает новую мелодию, меня как током прошибает. Я с самой первой ноты узнаю «Звёздную ночь». Она не была написана тем, из-за кого все собрались здесь сегодня, вовсе нет, но она была ему ценнее любой другой музыки, и я знал об этом лучше всех остальных людей, что в этом зале его поклонниками притворялись.       Я сам не понимаю, почему ноги несут меня к маленькой сцене. Когда скрипач только заканчивает первую восьмёрку, я уже сажусь за рояль, что рядом с ним стоит, и, открыв крышку, даже не глядя на клавиши, зажимаю аккорд. Кажется, что все в этот момент замирают: и скрипач, и каждый слушатель. В этой траурной тягости я тоже застываю. Мы все едины в этом тихом и смиренном молчании, в этом трепетном преклонении перед каждым звуком и каждой нотой, издаваемой мною и тем скрипачом.       Я продолжать не хочу. Я тяну аккорд, но знаю, что руки сами за меня продолжат, ведь помнят все ноты до последней.       И снова — как тогда. Стоит мне начать играть, как я снова вспоминаю нашу с тобой первую встречу. Ты тогда только присоединился к нашему малоизвестному ансамблю и пришёл на репетицию впервые. И такой напуганный был, словно мы тебя съедим. Ты пришёл заранее и застал только меня. А я играл. Я помню, как ты встал за моей спиной, и даже не настраивая скрипки, стал тихо подыгрывать. Откуда ты знал ноты? Для меня это — всё ещё загадка. Но вместе мы звучали так идеально, будто всю жизнь учились музыке только для того, чтобы сыграть вместе эту настолько простую мелодию. И когда я держал последний аккорд на педали, вытягивая его как только мог, не желая отрываться, прекращать это волшебство, которое было между нами, ты так же отчаянно тянул смычок, стараясь не дать этому звуку потухнуть. Когда их поглотила бесконечность, ты не сказал ничего. Просто положил свою скрипку на свободный стул и ушёл.       При второй нашей встрече ты показался мне другим. Мне запомнился тот твой загадочный, молчаливый, но оголённый, как невинная душа, образ. А теперь мы сидели с ребятами из ансамбля в какой-то кафешке и ели курочку. Ты был молчалив, но всегда смеялся с шуток наших сонбэ, дружелюбно им улыбаясь. Но когда я наконец поймал твой взгляд, впервые за весь вечер, я увидел в твоих глазах то же, что и почувствовал в первый раз. Они были такими невероятными, что мне на секунду почудились в них звёзды, и я отвернулся тогда. Но я не был смущён. Я лишь побоялся в них утонуть. Кто бы знал, что моя погибель в тебе, с тобой и от рук твоих — неизбежна.       Когда мне пришла та эсэмэска, я был в замешательстве. Это было примерно спустя две недели с момента, как мы узнали друг друга. Мы с тобой почти не говорили, но когда наши взгляды встречались, я чувствовал, правда чувствовал, как где-то в другой галактике взрывалась звезда. И моё сердце от ударной волны, поражающей его, билось с каждым разом всё сильнее. Я не знаю, как ты тогда нашёл мой номер телефона, но я сразу понял, что это ты.       «За тридцать минут до репетиции я буду ждать на крыше».       Почти девять лет назад мы с тобой познакомились. Только тогда это была весна, и на крыше мои волосы трепал тёплый ветер, скатывая их в кудряшки. Когда я пришёл, ты меня уже ждал. Я подошёл совсем близко к тебе, и мы смотрели друг другу в глаза почти минуту. Хотя ощущалось как бесконечность. «Ким Тэхён», — произнёс ты, протянув мне ладонь. Я знал твоё имя. И ты знал моё, но я всё равно сказал: «Чон Чонгук», — и пожал твою руку.       В следующий раз я снова пришёл на крышу. Ты не назначал мне встречи, но я чувствовал, что я должен быть там. И ты меня ждал. Так и появилась наша традиция: встречаться на крыше перед каждой репетицией. Обычно мы не говорили. Ты просто смотрел на город и молчал. А я смотрел на тебя и пытался угадать хотя бы одну твою мысль. Читать твои мысли позже стало моим хобби. Казалось, что они летают роем над тобой, и мне не хватало только сачка, чтобы поймать одну из них и понять, о чём ты думаешь. Но сачком я так и не обзавёлся. Мы молчали почти месяц. Только один раз ты спросил, какой кофе я люблю. «Американо», — ответил тогда я, и мы проложили молчать. В следующий раз ты пришёл с двумя картонными стаканчиками. Раф с миндальным сиропом и американо. Мы вновь стояли у перил крыши и смотрели. Ты — на город, я — на тебя, всё как положено. Но в тот раз ты повернулся ко мне и спросил: «Comment veux-tu mourir?». Тогда я не ответил ничего, я банально не знал французского. Но при следующей встрече я сказал, что хочу умереть безболезненной смертью. А ты, что хотел бы умереть в Париже. «Почему в Париже?», — спросил я. «Париж — моя Родина. Я хочу умереть там, где был рождён».       Вскоре ансамбль распался. Я помню, как тосковал, ведь у меня больше не было повода, чтобы увидеться с тобой. Тем не менее я ждал сообщения. Я знал, что оно придёт, но не знал — когда. Поэтому просто ждал. День, неделю, месяц. Все мысли в моей голове были переполнены тобой. И как ты это сделал? Порой казалось, что твои глаза утащили меня в свою пучину ещё при второй встрече. Весна сменилась летом, а я всё ждал. Не выдержав однажды, я написал тебе, что буду ждать тебя во французском ресторане N. Он был на крыше, и мне казалось, что это подходящее место для нашей встречи, хоть и недешёвое. Но ты не пришёл. С тех пор ужинать в этом ресторане по воскресеньям стало моей традицией. Хотя разве это можно назвать ужином? Каждую неделю я заказывал раф с миндальным сиропом и никогда его не пил. Ждал, пока ты придёшь. Это было так странно, походило на какую-то одержимость. И я откровенно ощущал себя самым настоящим сумасшедшим, вновь приходя ждать.       Лето подошло к концу. Первого сентября, в мой день рождения, я ждал тебя. Ты пришёл. Ты стал самым лучшим подарком за всю жизнь. Я помню, на тебе был классический костюм: бежевая жилетка и красный, с узором галстук. Весь вечер мы говорили. Ты рассказывал мне про французские лавандовые поля, а я, тогда ни разу не выезжавший за границу, слушал как заворожённый. Я вновь тонул в твоих глазах. И ты это видел. Я помню твою улыбку, которая тогда показалась мне хищной. «Прекрати так пялиться», — сказал ты. И я смущённо увёл взгляд на твои руки, так изящно державшие вилку и нож. Твои пальцы были такими филигранными, мне хотелось прикоснуться к ним. Под конец вечера ты извинился за то, что пришёл без подарка и сказал, что выполнишь любое моё желание. Я сказал, что хочу увидеться с тобой ещё раз на следующей неделе. Ты пообещал, что мы встретимся в среду, во второй половине дня. И мы встретились. Я ждал тебя в парке у реки Хан, а ты пришёл ко мне с букетом ромашек. Это до сих пор мои любимые цветы.       Когда ты постучался ко мне в час ночи, я не знал что сказать. Я был сонный, но увидев твои слёзы, вдруг почувствовал, как взорвалась сразу вся галактика. Я чувствовал, как от вида тебя, такого напуганного и беспомощного, моё сердце разрывалось.       «Я могу пожить у тебя?».       И я без вопросов впустил тебя в свой дом. Впустил тебя в своё сердце, впустил в свою душу.       «Заходи».       Ты не стал объяснять, что произошло, а я не стал спрашивать.       Мне было сложно привыкнуть к жизни вдвоём, но я справлялся. С утра уходил на пары и до вечера был на работе, а ты был дома и ждал меня. Ты убирался, готовил нам ужин и играл на скрипке — она была одной из немногих вещей, с которыми ты пришёл ко мне. Я не знал, что случилось, но видел, что твои глаза красные. Ты очень много плакал, пока меня не было, — я понимал. Каждый вечер я целовал твои веки и просил не плакать, говорил, что если ты хочешь, я могу остаться завтра дома и побыть с тобой. Но ты лишь мотал головой и прижимался к моему телу, тихо всхлипывая в моё плечо. И худеть ты тогда же начал. Твои скулы стали острее, а под глазами залегли синяки. Ты опять менялся.       Но всё пошло наперекосяк в конце ноября, когда я получил зарплату. Она пропала. Я думал, что просто сам спрятал её куда-то и забыл, и мы с тобой тщетно обыскивали весь дом. Но всё было бесполезно.       Я не знаю, как мы жили с тобой следующий месяц. Я одалживал деньги у друзей, а потом еле-еле расплачивался с ними. А ты день за днём отдалялся: перебрался спать на диван, целовать твои ладони не позволял. И так до того самого дня, когда ты уснул в гостиной, не дождавшись моего прихода с работы. Я хотел переодеть тебя в пижамную рубашку, ты ведь не любил засыпать в повседневной одежде. И увидел твои руки. Это выглядело так страшно: весь изгиб локтя изнутри был в шрамах от многочисленных уколов, а поверх была большая гематома.       Я сразу всё понял. Полез в шкаф, выкинул всё с полки, где лежала твоя одежда, и в глубине нашёл пакет с несколькими шприцами и неизвестными мне препаратами. Я всё выкинул. Я был так зол, Тэхён, так зол. Тем же вечером я ушёл из дома, забрав телефон и документы. Несколько ночей я провёл у друга. Боюсь представить, как плохо тебе тогда было. Ты столько мне звонил, столько писал, просил вернуться. Но я не отвечал. Я твой контакт заблокировал и взял больничный на работе. Не мог поверить, что это ты украл деньги. Так много наркотиков стоят недёшево, а своего заработка у тебя не было. Как сейчас вижу твоё лицо, полное непонимания и искреннего волнения. Вижу то, как мы вместе эти деньги искали, и думаю: чем я заслужил эту ложь? Я же всегда был так внимателен к тебе, всегда так старался помочь, я впустил тебя в свой дом, в своё сердце, в свою душу, а ты устроил в них погром.       Когда я вернулся, ты плакал. Ты выглядел так, будто все эти три дня только и делал, что плакал. Я зашёл в квартиру, в спальню, где ты делил со мной постель. Ты сидел на полу, забившись в угол, ревел, зажимая уши, и умолял кого-то замолчать. Когда ты увидел меня, бросился ко мне на шею. Ты столько извинялся, столько просил тебя простить и не смотреть так холодно, не смотреть так пугающе. Я хотел плакать вместе с тобой. Видеть тебя разбитого, тебя саморучно растоптанного по полу — было ужасно. Я тогда прижал тебя к себе крепко-крепко и пообещал не отпускать. Я всё ещё держу своё обещание, Тэхён.       Ты всхлипывал и просил у меня прощения до утра. Тебя трясло, несколько раз ты уходил в туалет блевать. Я понимал, у тебя ломка. Было так больно смотреть на твоё вымотанное этой бессонной ночью лицо.       Но всё начинало налаживаться. Ты был в завязке, и мы справлялись с этим вместе. Ты рассказал, что весной активно употреблял. Рассказал, как вся семья и все друзья отвернулись от тебя, как от наркомана. И слёзно благодарил меня за то, что тогда я приходил на крышу. Я не сразу понял, но через пару дней до меня дошло, о чём ты постоянно думал. Даже сачка не понадобилось. Каждая наша встреча была для тебя борьбой за собственную жизнь. И стоящий рядом с тобой я был якорем, не позволяющим камнем полететь с крыши дома. Ты рассказал, что всё лето провёл в наркологической больнице. И рассказал, что после жил с братом. Но снова сорвался, и последний родственник, дававший тебе шанс, выгнал из дома.       Я, правда, думал, что всё потихоньку налаживалось, пока не вернулся домой за забытым на кухне телефоном. Если бы я только знал, сколько ещё нам предстоит. Ты сидишь за столом, перед тобой две белых дорожки, одну из которых ты снюхиваешь через свёрнутый клочок бумаги. Как сейчас вижу эту картину. Я почувствовал, что мне мерзко. Я начал кричать на тебя, я снова так злился, что даже замахнулся, чтобы дать тебе пощёчину. Ты же только вчера лежал в моих объятиях и говорил, что благодаря мне ты сможешь бросить, что из-за того, что я рядом, наркотиков больше не хочется.       Я снова ушёл из дома, в этот раз на неделю. Снова — сотни пропущенных звонков от тебя, снова — миллионы смсок. Я видел, как ты караулил меня возле кофейни, где я работал бариста. И видел, как ты ждал меня возле университета. Но я не ходил ни туда, ни туда, лишь сидел у друга и думал, почему всё складывается именно так. Мы с ним много разговаривали. Я думал, что мне делать, и понимал, что всё безнадёжно. Это решение далось мне нелегко, но я знал, что так будет лучше.       Когда я вернулся домой, ты выглядел ещё хуже. Казалось, будто ты всю неделю не ел, линия челюсти стала острее лезвия бритвы. Ты сидел один на кухне и смотрел в окно. Я знаю, что ты слышал мои шаги, но ты не обернулся. Когда я подошёл ближе, увидел твой безжизненный, пустой взгляд, смотрящий на стекло. «Тэхён, — тихо начал тогда я, и ты посмотрел на меня, — уходи». Ты молча встал и вышел из кухни, из квартиры. Даже не сказал ничего. Меня всего трясло, я смотрел на закрытую тобой входную дверь глазами полными слёз и чувствовал, как истерика медленно подступает к горлу, сдавливая лёгкие. Я тогда плакал всю ночь. Я не мог поверить, что ты так спокойно ушёл, я не мог поверить, что ты просто перевернул в моей жизни всё с ног на голову и просто молча ушёл, не сказав и слова на прощание.       В квартире пахло тобой. Ты оставил здесь все свои вещи, и я, казалось, задыхался. Пару раз ко мне приезжал друг. Это он надоумил меня, и я был зол, обвиняя его в твоём уходе. Я жил без тебя уже две недели. Все твои вещи были аккуратно сложены на полочке, откуда я совсем недавно выкидывал их с такой злостью. Я словно ждал твоего возвращения. Не было аппетита, не было сна, я еле заставлял себя ходить на работу, чтобы не остаться без квартиры. У тебя была ломка без наркотиков, а у меня — без тебя.       Первого декабря, вместе с первым снегом, на пороге моего дома появился ты. В три часа ночи, словно знал, что я не сплю и жду. Я сразу к двери, её нараспашку — и тебя вижу. Всё ещё худого, всё ещё с заплаканными глазами. С кровоточащими запястьями, замёрзшего и уставшего, словно всю жизнь не спал. И я снова в слезах. Трясущимися руками я забинтовывал твои, а затем, когда мы, так и не сказав друг другу ни слова, легли на мою кровать, я к тебе — целоваться. Я целовал твои скулы, твои щёки, твои глаза и твою шею. Целовал слишком выступающие ключицы и бинты на запястьях целовал. Словно извинялся, ведь понимал, что виноват во всём я. Я снова тебя собственноручно разбил, а ты и без того был хрупким, словно самый древний фарфор. И мне хотелось умереть, настолько я себя ненавидел за то, что сотворил с тобой.       Мы не разговаривали почти неделю. Оба не знали, что друг другу сказать. Ты лишь виновато пялился в пол постоянно; снова готовил мне ужин, когда я приходил с работы; и мы вместе ели, несмотря на то, что у обоих запах еды вызывал лишь рвотные позывы.       Я к тебе целоваться постоянно, а ты глаза закрывал, и я видел, как по твоим щекам текли слёзы. Я не знал, не понимал из-за чего? Из-за меня? Ты не хотел, чтобы я тебя трогал? Или, наоборот, скучал не меньше меня и со слезами молился богу, чтобы я не отпускал тебя? Я не знаю, Тэхён. Порой мне кажется, что я совсем ничего о тебе не знаю.       Всё ощущалось, будто я снова учусь дышать. А кислород изнутри обжигает лёгкие и кричать хочется — до того больно.       Но ты не бросил.       Третий раз, когда я застал тебя с наркотиками, был последним. Я помню, как когда я вернулся домой под ночь, меня встретил ты. Расширенные зрачки прятали вселенную твоих глаз. И мне было мерзко от того, как ты пытался меня поцеловать в этом состоянии.       Той же ночью я ушёл. Собрал свои вещи и ушёл. Не оставив ни записки, ни сообщения. И теперь уже навсегда. Я, как ты, перевернул в твоей жизни всё с ног на голову и просто молча ушёл, не сказав и слова на прощание.       Не могу сказать, что ушёл не оглядываясь. Нет, я оглядывался, и не один раз. Я хотел вернуться к тебе, спящему, лечь рядом, обнять со спины и уснуть в надежде, что завтра утром мы снова начнём сначала. Но я сел в самолёт до Шанхая и улетел, зная, что утром ты проснёшься один, что ты будешь мне звонить и писать, что будешь караулить у кофейни и университета и будешь ждать моего возвращения ещё долго. А я как последний трус, даже не сказав, что ждать меня не надо, поджав хвост, буду убегать от тебя, от воспоминаний и от мыслей о тебе.       Но я уже сказал, что погибель моя в тебе, с тобой и от рук твоих — неизбежна. И сколько бы я ни бежал, я всегда знал, что ты меня догонишь, Тэхён. Это было лишь вопросом времени.