L’appel du vide

      Я стоял на балконе и курил. Было уже достаточно прохладно, моё тело изрядно замёрзло, но я не обращал на это внимания. Единственное, что было мне сейчас интересно, — белый кусок картона, который я держал трясущимися руками. Визитка. С тыльной стороны — маленький незамысловатый рисунок скрипки. С той, на которую я пристально смотрел, — номер телефона и подпись на французском: «Ваш Дюви». Делаю ещё одну затяжку и мысленно возвращаюсь в тот вечер.

***

      В том ресторане было слишком душно. Казалось, что никто из многочисленных посетителей, уже занявших почти все столики, не замечал этой духоты, и только одному мне было тяжело дышать. Я шёл под руку со своей невестой, Миджи, до свадьбы с которой оставалось около месяца. В свободной руке она несла маленькую сумочку, её каблуки цокали по паркету, лёгкое, совсем не осеннее платье едва оголяло бедро. Наш столик был ближе всего расположен к небольшой сцене. Она слегка выделялась из общего антуража, и было понятно, что установлена была здесь по особому случаю. Скрипач, набирающий популярность виртуоз Дюви, был этим особым случаем.       Я не слушал скрипку уже ровно четыре года. Она и раньше всегда резала мне слух, если на ней играл не Тэхён. А теперь и подавно — слушать её было сродни мазохизму. Но подаренные братом Миджи невозвратные билеты, которые было так тяжело достать, ради которых были даже куплены билеты из уже родного Китая обратно в прошлое, в Корею, а ещё очень нежный и просящий взгляд Миджи — заставили изменить принципам. Когда ресторан погружался в полумрак, я понимал, что зря. Помню, внутри было какое-то мерзкое, склизкое чувство. Такое чувство не предвещает обычно ничего хорошего. В этот раз ничего хорошего и не случилось.       «Дюви», — смаковал я имя на собственных губах, третью минуту ожидая музыканта на сцене. «Француз», — отвечала с улыбкой Миджи. Она любила Францию. Любила так сильно, что свадебная церемония была запланирована в Париже, в одном из самых престижных отелей Франции. «Дюви», — повторял я настороженно.       Это всё оказалось одним большим обманом. Надписи на билетах, вывеска у ресторана, слова невесты — всё ложь. На сцену вместо Дюви вышел Тэхён. Я помню: сжал челюсти, затем кулаки, потом прикрыл глаза, словно по животу прошлись остриём ножа и мне эту боль надо было проглотить. Он не сразу меня заметил. Столик был близко к сцене, но сбоку. И я был в тени. Он успел представиться и поблагодарить внемлющих ему слушателей за то, что те пришли. А потом, когда уже взял скрипку в руки, зажал её плечом и подбородком — опять без мостика, — положил смычок на струны, готовился прикрыть глаза перед первой нотой, как всегда и делал, и вдруг заметил меня. Время тогда остановилось на несколько минут. Я смотрел на его всё такое же худое лицо с впалыми щеками. Смотрел в его подведённые чёрным карандашом глаза, обрамлённые пышными ресницами. Сердце билось так сильно, что я понимал: где-то в космосе взорвалась соседняя галактика и совсем скоро настанет конец света. Сейчас все эти людишки превратятся в пепел, не успеют и глазом моргнуть. И мы с Тэхёном не останемся даже тенями. Он смотрел испуганно. Я уверен, что он тогда подумал, что я нарочно пришёл. Он подогнул уголки губ. Я уверен, что это было знаком того, что он в шаге от слёз.       Но время не может ждать бесконечно. Его рука дрогнула, и скрипка издала жалобный писк. И он сразу принялся играть. Я слушал его около десяти минут. А он не посмотрел на меня за эти десять минут ни разу. Он играл с закрытыми глазами. И я видел, что по его щеке скользила слеза.       Он, верно, думал, что я пришёл поглумиться. Купил место в первом ряду, спасибо, что не в самом центре, и пялился так грубо. Но мне было так же больно, как и Тэхёну. Я все эти десять минут разглядывал его. Сначала ломкие смоляные волосы, отрощенный за четыре года маллет. Затем крупную брошь на шее, на стыке молочной винтажной рубашки и тёмно-синей, почти чёрной жилетки. Разглядывал широкие рукава, за которыми прятались худые, самые изящные в мире запястья. Даже у моей невесты таких не было. Потом ниже, по стройным бёдрам, по штанам, к чёрным туфлям. Потом поднимал взгляд. Задерживался на серебряном кольце с чёрным аметистом. И потом снова к волосам.       Через десять минут я не выдержал и ушёл в туалет. Сказал Миджи, что мне нехорошо. Я слишком преуменьшал. Меня вот-вот должно было вырвать, живот скручивало так, словно и вправду кинжал воткнули, а руки тряслись, как сейчас. Я чувствовал, что слёзы просятся наружу, но я не разрешал себе. Я хотел ударить кулаком в стену, но не мог позволить такой роскоши, как разбитые костяшки. За оставшиеся пятьдесят минут, что я прятался в туалете, как чёртов трус, я прошёл через все девять кругов ада. Я успел трижды умереть и столько же раз воскреснуть. Я успел расцарапать руку до крови, которая отпечаталась на белой рубашке. Я успел вернуться на четыре года назад и семь раз пережить то время. Каждую встречу на крыше, каждую игру вместе, каждый вечер в ресторане с рафом один на один. Потом ещё тридцать три раза увидеть разбитый образ Тэхёна: со скрипкой на пороге, разбитого в углу, тихо сидящего на кухне. Так ярко помнил, что хоть триптих прямо там, в туалете, и пиши. За те пятьдесят минут я успел возненавидеть себя ещё сто и один раз за то, что не отвертелся от похода сюда. Чувствовал же, блять! Чувствовал же. И страшнее всего была не та буря, не те смерчи, которые все органы во мне оторвали от плоти и в фарш перемололи, а страх в его глазах. Страшнее всего была его слеза на мраморной щеке, страшнее всего было выходить потом из туалета, зная, что где-то совсем недалеко прячется он.       Выступление Тэхёна закончилось на пять минут раньше. И я, чёрт подери, был готов поспорить на собственную душу, что знал, какое произведение он не стал играть. Люди ходили по залу, разглядывали картины на стенах и почему-то не уходили. Миджи, увидев меня, раскинула руки и с беспокойством спросила, что случилось. Она пощупала мой лоб и сказала, что, кажется, у меня температура. Ещё бы температуры не было после трёх клинических смертей. «Потерпи ещё пять минуток, родной. Говорили, что Дюви скоро выйдет в зал, ещё пять минуток и поедем в отель», — сказала она. Тогда я понял, что мой ад только начался.       Когда Тэхён вышел, люди сразу окружили его. А он потерянно оглядывался. Будто кого-то искал. Миджи потащила меня через всю толпу к нему. Сказала, что ей страшно одной подходить. Действительно, я ведь совсем не боялся. «Ах, месье Дюви, спасибо за ваше творчество», — тараторила она, глядя на Тэхёна снизу вверх. А Тэхён, закусив губу, будто чтобы не закричать, смотрел на меня. Всё ещё испуганно, но во взгляде читалось что-то ещё. Ненавистная мне надежда. «Мы с моим женихом очень хотели бы услышать вашу скрипку у нас на свадьбе. Скажите, пожалуйста, вы выступаете на частных мероприятиях?» — После этих слов она, надежда, в его глазах разбилась на миллион осколков.       Это ударная волна от взорвавшейся галактики наконец и до нас дошла, подумал я.        «Вы можете позвонить мне, и мы с вами всё обсудим», — ответил Тэхён, роясь в карманах. «Это моя личная визитка», — он сделал акцент на третьем слове, протягивая моей невесте кусочек картона. А в глазах, пройдясь босыми ногами по осколкам, появилась мольба. Он глазами просил: «Позвони». А я, чувствуя ком в горле, так же глазами отвечал, слегка дёргая головой: «Обязательно».

***

      Я никогда не давал обещаний, потому что выполнять их потом зачастую было слишком сложно. Конкретно сейчас это было похоже на пытку. Пятая сигарета за полчаса и такая же по счёту попытка написать Тэхёну. Я каждый раз печатал длинное сообщение, перечитывал, стирал всё, убирал телефон и закуривал, крутя визитку в руках. Казалось, что его страх за тот небольшой зрительный контакт перепрыгнул из его глаз в мои и сейчас вальяжно осваивал всё моё тело. Я плохо понимал, с какой целью он дал мне визитку. Я понимал, что он хочет поговорить, возможно, хочет увидеться. Но что я должен написать? Назначить ли встречу? Представиться? Или, может, сперва извиниться за свой побег? Извиниться за своё неожиданное появление? Я не понимаю. Шестая сигарета обжигает горло похлеще кипятка. Начинаю кашлять и чуть жмурюсь от яркого света уличного фонаря. На улице ночь, моя невеста спит в комнате за дверью, а я стою на балконе с визиткой своей первой любви и практически совершаю моральную измену.       А если он ни на что мне не намекал и правда просто готов выступить на свадьбе? Но не дал бы он тогда свою визитку Миджи, а не мне? Да, так бы и было, но теперь мне страшно ещё и оказаться идиотом: неправильно считал его взгляд и надумал себе что-то. Наверняка, так и есть.       Но ещё через полчаса простое и лаконичное «Это Чонгук» значится отправленным, а я сжимаю телефон в руке так сильно, что, кажется, стекло на нём должно вот-вот лопнуть. Через минуту — «прочитано». Я жду ответа ещё пять часов, до самого рассвета. И с каждой минутой всё больше уверен в неправильном выборе: всё же надо было начинать с извинений. В конце концов засыпаю. Нехотя, через силу, последние минуты борюсь со сном, уже лёжа в кровати. Пытаюсь раскрыть веки и ещё раз проверить, нет ли ответа. Но у меня не получается, и я проваливаюсь в яму сна, обнимая свой мобильник, как Тэхёна.       Просыпаться не было страшно от слова совсем. По утрам всегда есть та волшебная секунда, возможно, даже две, когда ты, разлепив глаза, потянувшись к телефону, чтобы взглянуть на время, совсем не помнишь обо всём, что так сильно тебя беспокоило прошлой ночью. Но меня прошибает током, когда ниже «12:54» я вижу «Новое сообщение от Неизвестного номера». Голова моментально загорается протяжной болью, а я, сонно жмурясь, хватаюсь за мобильник. Снимаю блокировку и открываю сообщения. Просыпаться не страшно, нет. Страшно то, что всегда следует за пробуждением.       «Сегодня в 19 на крыше».       Так же коротко и ясно, как и моё выше висящее «Это Чонгук».       Дыхание перехватывает. Значит, всё же увидимся. И я даже не понимаю, рад этому или нет. Не понимаю, хорошо это или плохо, но внутри меня с каждым ударом сердца одна за одной то зарождаются, то взрываются звёзды, заставляя вздрагивать.       А ведь сегодня вечером с Миджи мы собирались вместе ужинать.       Но только я вспоминаю о ней, как слышу открывающуюся дверь, судорожно сую телефон под подушку, сам не понимая почему, и принимаю сонный, ленивый вид.       — Проснулся, наконец?       Она была в спортивном костюме. По мокрой чёлке видно, что только из спортзала. Я киваю.       — Ты чего так уснул поздно? У тебя опять со сном проблемы?       Несколько секунд не понимаю, о каких проблемах со сном она говорит. А потом возвращаюсь мысленно на четыре года назад, когда мы только съехались. Я тогда всё ещё не мог спать ночами, потому что Тэхён был очень частым гостем моих снов, даже спустя четыре года после нашего расставания. Я тогда, если засыпал, просыпался так, что лицо было в слезах, а тело — в поту.       Моей единственной проблемой со сном всегда был Тэхён.       — Да просто что-то не спалось, — я вру.       — А как чувствуешь себя? Живот прошёл? Температура есть?       — Насчёт температуры не знаю, но живот точно не болит. — Я с лёгкой натяжкой, которая была бы заметна только очень внимательному и проницательному человеку, улыбаюсь. — Слушай, милая, я тут хотел сказать…       Миджи, сняв с себя спортивную майку, подходит ближе и садится рядом со мной на кровать. Смотрю глаза в глаза этой настоящей красоте, Афродите, снова цепляюсь за маленькое чёрное образование левее зрачка в её голубой радужке, за родинку на скуле, за пухлую нижнюю губу.       — Что ты хотел сказать? — улыбается она, видя, как я по-настоящему растаял в её лице.       — Люблю тебя, — с выдохом произношу, мягко прикасаясь к её губам. На секунду осознаю, что произношу это даже больше для себя, чем для неё, но сразу откидываю эту мысль куда подальше, полностью отдаваясь поцелую.       — Я тебя тоже люблю. — Она смеётся так нежно, что я замираю на несколько секунд.       Отмерев, произношу:       — Дорогая, я ещё хотел узнать, не можем ли мы перенести наш сегодняшний ужин на завтра?       — Но завтра ведь улетаем, — она глядит с недоумением.       — Улетаем ведь ночью. Как раз заедем, подкрепимся перед полётом.       — А почему сегодня не можешь?       — Я с другом старым договаривался увидеться и совсем забыл тебе сказать об этом, — улыбаюсь совсем невинно.       Моя вторая ложь за это утро.       — А вы завтра увидеться не сможете?       Отрицательно качаю головой. Нет. Мне нужно это сегодня.       — Просто мы с ним договорились, ещё когда я узнал, что едем в Корею. Прости, я правда совсем забыл предупредить тебя, — неловко и крайне криво улыбаюсь.       — Хорошо, — со вздохом сдаётся она. — Я тогда перенесу бронь столика на завтрашний вечер, да?       — Да, — киваю и успеваю оставить краткий поцелуй на её плече, когда она встаёт с кровати со словами, что ей нужно в душ.       Как только она заходит в соседнюю комнату, я падаю обратно на кровать, закрывая лицо руками. Чёртов Тэхён.

***

      На горизонте кровавым жертвоприношением разгорается закат. Я стою на крыше, с моими волосами играется прохладный ноябрьский ветер. Поверить не могу, что снова здесь. Сердце щемит и почему-то тянет обратно в отель — к родной, к любимой. Но я силой остаюсь здесь, мысленно приковав себя к перилам передо мной. Смотрю на часы. Без пяти. Тэхён должен появиться с минуты на минуту. Замечаю, что моя нога нервно стучит по бетону, и заставляю её остановиться. Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. За весь день я так и не придумал, с чего начать диалог. Начинать диалоги вообще никогда не было моим коньком. Особенно когда дело касалось Тэхёна. Он всегда заговаривал первый, и я никогда не был настолько смелым, чтобы прервать его задумчивое молчание своей пустой болтовнёй. Может, мне и в этот раз не придётся?       Из мыслей вырывают чужие шаги. В секунду всё тело пробивает током. Оборачиваться становится страшно. Пусть это даже какой-то маньяк идёт ко мне, чтобы столкнуть с крыши, я уж лучше беспрекословно полечу камнем вниз, чем обернусь и увижу Тэхёна. Шаги останавливаются прямо у моей спины. Я закрываю глаза, готовясь к толчку. Полминуты так и стоим: мой палач и я. Но он хитёр и безжалостен. Я слышу его дыхание за моей спиной и понимаю, что он хочет, чтобы я добровольно подставил свою голову под его гильотину.       Спустя ещё пол минуты понимаю, что это выглядит уже просто глупо. Я, отвернувшись от Тэхёна, стою и жду, что он скажет или сделает хоть что-то, что заставит меня повернуться. А Тэхён стоит и смотрит в мою спину, не собираясь ничего говорить или делать, пока я не повернусь к нему. Делаю ещё один глубокий вдох и разворачиваюсь, не переставая держаться за перила, как за единственное, что может спасти меня.       Сглатываю, сердце бьётся так, будто передо мной сама Смерть. Смотрю ему в глаза, в их бесконечную черноту, разглядываю острые скулы, синяки под глазами. Их не было в тот вечер, пару дней назад они были искусно скрыты косметикой. Гляжу на родинку на кончике носа, а потом обратно в глаза, и жду, пока он скажет. Гадаю: что? Поздоровается? Заставит извиниться? А может, извинится сам? Я не знаю, за что он может извиняться, но, зная Тэхёна, могу сказать: этот человек всегда найдёт причину себя обвинить. А может, не скажет, а сделает? Даст пощёчину, например? Это было бы заслуженно. Не знаю, за что именно я заслужил пощёчину, но думаю, что Тэхён имеет право столкнуть меня с этой крыши, и даже тогда я, вероятно, не искуплю всей той боли, что принёс ему. Но он не бьёт. Не приветствует и не извиняется. Смотрит с минуту на меня так же, с оттенком испуга, с недоверием и с искренним «я скучал» в зрачках, а затем делает шаг ко мне и обхватывает мои плечи руками, прижимаясь всем телом к моему. Дыхание перехватывает. Я теряюсь в эту секунду и стою, как подросток, ни разу не видавший чужой ласки. Руки растопырил в замешательстве и глаза выпучил.       Моим рукам необходимо тридцать секунд, чтобы лечь на талию Тэхёна, а глазам — чтобы закрыться. Я жмурюсь, думая, что это сон, и вдыхаю, чтобы запомнить его запах надолго. От волос пахнет марципаном, от шеи — табаком. Вдыхаю ещё раз. Он курил, пока шёл сюда. Как и я. В дороге моя пачка опустела на три сигареты. Его, вероятно, на пять или шесть.       — Я скучал, — произносит он то, что прежде телепатией передавал. Я слышу это совсем близко к уху, он говорит слишком тихо, настолько тихо, что если бы кончики его губ не были в опасной близости к моим мочкам, я бы и не разобрал этот хриплый шёпот.       С этими словами он жмётся ко мне сильнее, а меня снова пробирает дрожь. По телу мурашки, а в мозгу мысль, что это не сон. Он не очередной мой фантом, не ещё один образ моей собственной фантазии, а настоящий человек. Я открываю глаза, чтобы сморгнуть слёзы. На его серой толстовке появляется маленькое пятно. Думаю, на моей есть такое же, и уже не одно.       Мы стоим так ещё целую бесконечность, пачкая одежду друг друга и дыша друг другу в шеи, и через полминуты я чувствую, как Тэхён медленно расцепляет руки. Делаю то же самое, освобождая его, он, опустив голову, подходит к перилам и встаёт так же, как стоял я до этого. Я встаю рядом. Не осмеливаюсь повернуть голову, но боковым зрением вижу, как он смахивает с щеки слёзы, слышу, как он всхлипывает, и вместе с ним чувствую в груди одну на двоих боль, которая раздирает и горло, когда ты пытаешься сдержать громкий выдох, сопровождаемый обычно жалостным стоном.       — А ты... не скучал? — Тэхён пытается произнести это так, чтобы вышеупомянутый стон остался внутри, но у него получается из рук вон плохо, из-за чего слова мешаются со всхлипом.       — Скучал, — честно отвечаю я.       Украдкой гляжу на него и вижу, что секунду он пытается натянуть на лицо ломаную улыбку, но получается не лучше, чем говорить.       — Не плачь, пожалуйста, — я прошу тихо. И, кажется, только благодаря ветру мои слова до него долетают.       Вижу, как из-за этих слов его плечи вздрагивают. Гляжу на него, плачущего, как идиот. Стыдно. Какую боль должен чувствовать человек, чтобы лицо так искривлялось?       Отворачиваюсь. Должно помочь ему выдохнуть, и вроде даже помогает, но на меня только больше накатывает стыд.       Вскоре морщины на лице Тэхёна разглаживаются, и оно принимает свой обычный, но ныне забытый мною вид: тусклое, безэмоциональное. Только покрасневшие глаза напоминают о буре, что несколько мгновений назад заставляла трястись и кривиться.       Он из кармана толстовки достаёт пачку сигарет и, ловко выудив из неё две последних, протягивает одну мне. Закуриваем практически одновременно. Вдыхаю дым в лёгкие и чувствую, как горло жжёт, словно впервые. Закрываю глаза, выдыхаю. Закат передо мной становится на секунду чуть туманнее. Он уже не алый, нет. Кровопролитие закончилось, оставило лишь напоминание о недавнем возложении чьей-то души на алтарь. Солнце почти скрылось за горизонтом, но краешек его всё ещё виден: оно отчаянно хватается за дома вдали, пытаясь предотвратить ночь. И я на секунду проникаюсь его трагедией, даже забывая о той, что происходит прямо сейчас со мной.       — Значит, женишься? — спрашивает вдруг Тэхён, не поворачиваясь ко мне.       Вдыхаю слишком резко и давлюсь сигаретным дымом, из-за чего приходится согнуться пополам и откашляться. Он никак не реагирует. Ловит взглядом последние лучи солнца, стуча по сигарете. Пепел уносит куда-то вдаль.       Когда прихожу в себя и выпрямляюсь обратно, положительно ему киваю, но на всякий случай ещё добавляю через пару секунд:       — Женюсь.       — Давно вы?..       — Почти три года.       Вместо ответа многозначительно кивает, поджимая губы, и тушит бычок о перила.       — А ты тут как? — осторожно спрашиваю я, наблюдая за его рукой.       На коже чуть выше кисти видны круглые ожоги. Кажется, если бы не моё присутствие, он потушил бы бычок о собственное запястье.       — Пока живой, — сухо отвечает он.       В его случае это — уже успех.       — А ты всё ещё..?       Я не хочу произносить слово «принимаешь» так же сильно, как и он слово «вместе». Но здесь это и не нужно. Даже спустя четыре года нам нет необходимости договаривать предложения до конца, всё и так ясно.       Тэхён поворачивается ко мне, заглядывая в глаза. Я снова чуть не давлюсь воздухом.       — Разве это важно сейчас?       — Важно.       Он медленно скользит по моему лицу. Словно облизывает взглядом. Знаю, разреши я, он бы ощупал каждую мою новую морщинку пальцами. Если бы мог, он бы раздел меня прямо здесь и сейчас и изучил каждый забытый за четыре года изгиб моего тела. Он бы зарылся руками в мои волосы и щупал их так долго, что мне бы начало казаться, что он их пересчитывает. Но всё, что он позволяет себе сейчас — это смотреть на меня, как на зверушку в зоопарке.       — Ты постарел, — он давит губы в кривой, доброй усмешке.       Моя серьёзность тоже трескается. Не понимаю, пытается ли он так увести тему или правда озвучивает свои мысли, но отвечаю:       — А у тебя щетина появилась.       Тэхён тянется пальцами к своему подбородку и поглаживает его. Ловлю себя на мысли, что так же хочу прикоснуться к его лицу.       — Приходится каждый день бриться теперь.       Мы смотрим друг на друга ещё с полминуты. Наши улыбки синхронно гаснут. Замечаю, что его брови стали гуще, а верхняя губа чуть больше. Замечаю, что кожа стала более фактурной, носогубные складки — заметнее. А в глазах — всё та же вселенная.       — Ты не ответил на вопрос, Тэхён, — напоминаю я, словно он и вправду случайно забыл про необходимость ответить.       Замечаю все микродвижения его лица: как нижняя губа на секунду поджимается, как он на миллисекунду отводит взгляд, как дёргается кадык. Он молчит лишнее мгновение, и я уже думаю, что он действительно не ответит, но он прерывает эту мысль, рассекая её пополам:       — Нет.       Смотрю на него с долей недоумения, пытаясь до конца понять смысл этого «нет». И он добавляет:       — Бросил.       Заглядываю в его глаза. Смотрю так пристально, как только могу, в попытке угадать, говорит ли правду.       — Не веришь? — спрашивает Тэхён, опять читая мои мысли.       — Не знаю, — теперь поджимаю губы уже я. Чувствую покалывание вины где-то в груди за своё недоверие, но держусь крепко, терпя его такой же пристальный взгляд на себе.       — Правильно делаешь, — усмехается сухо и совсем неискренне. — Я бы на твоём месте больше не поверил ни в одно моё слово.       — Даёшь совет или раскаиваешься?       Он вздыхает, опуская глаза. Проигрывает в нашем импровизированном соревновании на самый пристальный взгляд Сеула.       Опускаю взгляд следом. Вижу, как его ступня на секунду дёргается. Задерживаю дыхание и гадаю: нервный тик или борьба с желанием подойти ближе? Если второе, то контролируй я себя чуть меньше, лежал бы уже в судорогах на бетоне.       Терпи, говорю я себе. Терпи.       — Может, хочешь заглянуть ко мне на вечерок? Можем выпить, — он спрашивает совсем тихо, не поднимая взгляда.       — Ты пьёшь?       Слышу тупую усмешку, которую Тэхён дарит полу.       — У меня есть свежая мята. Из неё вкусный чай.       — С каких пор ты чай полюбил? — я почти язвлю, пытаясь поймать его на лжи.       — Много чего поменялось за четыре года, Чонгук.       Он обращается ко мне по имени, словно ножом бьёт в самое сердце. Прокручивает внутри, но не вытаскивает, не желая добивать сразу. Этой пыткой заставляет моё лицо скривиться в непонятной даже мне гримасе, после которой мой рот, совсем не советуясь с мозгом, выдаёт однозначное «Пойдём». А я осознаю происходящее только в лифте его дома, и когда мы поднимаемся в тишине, я начинаю чувствовать, как мышцы в груди и руках сами собой сокращаются в спазмах, заставляя меня дышать глубже.

***

      Это оказалось очередным обманом. Нет, я не могу назвать это его домом. Ещё в пути я понял конечную точку нашего маршрута. Это был не просто его дом, его квартира. Это был наш дом. Наш дом, где мы жили те несчастные несколько месяцев, где он наигрывал мне на скрипке свои зарисовки, где он готовил мне завтраки и ужины, где он ждал меня каждый раз с работы и встречал поцелуями. Где он был моим, а я — его. Где я его оставил одного декабрьской ночью.       Я готов отдать своему палачу голову на отсечение, но я уверен, что Тэхён не случайно предложил пойти к нему домой, не просто так. Я понимаю, что он мог не подумать об этом сразу, я понимаю, что он вряд ли желает мне плохого, и что, вероятнее всего, он сначала предложил, а потом уже понял, что сделал. Но разве похоже это было на того Тэхёна, который над каждым своим словом мог думать по часу? Похоже это было на Тэхёна, который мог умолкнуть посреди диалога на десять минут, чтобы просто правильно сформулировать свои мысли? Я не знал и, наверное, никогда уже не узнаю.       У меня сводило мышцы, когда мы стояли на лестничной площадке. Тэхён искал в карманах ключи. У меня сердце билось быстрее нужного, когда он вставлял их в замочную скважину и проворачивал. И я был готов к инфаркту, когда замок щёлкнул и он, нажав на ручку, потянул дверь на себя.       Это было настолько больно, что, переступая порог, я кусал себя за внутреннюю сторону щеки до крови, лишь бы не показать лицом, как сильно это отдаётся в моё сердце, как сильно мне больно прямо в груди, в миллион раз больнее, чем от его «Чонгук».       — Извини, — негромко просит он, разуваясь. — Если бы я знал, что мы с тобой встретимся, я бы обязательно переехал.       — Давно ты тут живёшь? — я спрашиваю, игнорируя его извинение, потому что всё ещё не могу разобраться в искренности и правдивости слов, которые он говорит.       — Года два.       Киваю. Легче от мысли, что не все четыре года.       Иду следом за ним на кухню, смотря себе под ноги. Поднимать взгляд просто нет сил. Страшно увидеть те же обои. Мне страшно увидеть на стене нашу фотографию. Или его старую скрипку на полке шкафа. Но смотря под ноги, я вижу старый паркет, который скрипит, как четыре года назад. И вижу, что плитка на кухне — всё та же, тёмно-серая, застланная ковром у стола, потому что Тэхён ходит босиком, а его ступни постоянно мёрзнут. Но ковёр новый. Почти белый. И стол новый: вместо старого потёртого напольного — высокий, с двумя стульями по двум обратным его сторонам. Сажусь в угол, образованный стеной и холодильником, как и всегда. Взгляд не поднимаю, всё рассматриваю ковёр. Сжимаю челюсти, не распознавая появившуюся из ниоткуда во мне злость, и прикрываю глаза. Морально готовлюсь увидеть старые обои, кухонные шкафы и доску из красного дерева, которую мне ныне покойная бабушка подарила на двадцатый день рождения. Доска осталась тут и, должно быть, всё ещё была в обиходе. Только теперь она, наверное, вся потрёпанная. С распухшими от влаги краями, с незаживающими шрамами прямо по центру, со сколами на боках.       — Мятный, значит?       Тэхён спрашивает тихо. Надеюсь, потому, что он, как и я, боится прерывать чужие мысли.       — Мятный.       Открываю глаза. Вижу, как он идёт в другую комнату. Возвращается, шлёпая босыми ногами по кафелю. Слышу, как ставит чайник на газовую плиту. Она расторопно щёлкает, потом вспыхивает пламя. Тэхён открывает шкафы и достаёт из них, судя по всему, чашки. Ставит на столешницу. В этой тишине слышно даже то, как он рвёт листья мяты. Потом садится напротив меня. Понимаю, что сейчас что-то скажет. Если бы хотел молчать, не смотрел бы на меня сейчас так пристально, что я чувствую это на физическом уровне.       — Извини. — И вздыхает.       Я нехотя отрываюсь от разглядывания ножки стула и поднимаю глаза на него. Сидит, смотря прямо на меня. Я так и знал.       — За что ты извиняешься?       За время, пока он молчит, невольно разглядываю кухню. Смотрю ему в глаза, но боковым зрением замечаю тесноту этой комнаты. Раньше она казалась мне просторнее. Это и не сравнится с той кухней, что в квартире Миджи в Пекине. Там высокие потолки, шкафчики нежно-золотистого цвета, мраморные столешницы, совершенно разная аппаратура: от банальной электронной плиты с духовкой и вытяжкой до умного холодильника. А здесь — старая засаленная газовая плита, на ней две кастрюли. Зная Тэхёна, пустые и грязные, с подгоревшим рисом. Сколько бы он мне ни готовил, каждый раз невольно сжигал что-то. Холодильник ниже меня ростом, но стоит отметить — новый. Вместо духовки — около плиты покосившаяся микроволновая печь. Покосилась она ещё тогда, когда мы с Тэхёном разогревали в ней яйца. И на одном из шкафчиков отсутствует дверца, из-за чего всё внутренностями наружу: многочисленные стеклянные банки, но все как одна пустые.       — За всё.       Отворачиваю голову и вижу на той же полке одинокую пачку риса. Одному только богу известно, почему Тэхён не пересыпал его в банку. Полкой выше — старые кружки. Вижу одну, знакомую. Невероятно изящная фарфоровая чашка с блюдцем из какого-то старинного сервиза. У неё на боку необычный узор из цветков и бутонов сакуры, а краешек позолочен. Когда я уходил, их было две. Они достались мне от всё той же покойной бабушки.       — Конкретизируй, — говорю я, поворачиваясь к нему на долю секунды.       И тут же отворачиваюсь. Наивнимательнейше разглядывая синеватое пламя под металлическим чайником с помятым боком, краем зрения теперь ловлю Тэхёна. Он смотрит, как лев на антилопу. Не отрывая глаз, еле дыша, не издавая ни звука. Становится не по себе на секунду, когда понимаю, что он так внимательно впился в меня, в попытке прочесть мои эмоции. Я в этот момент начинаю пытаться прочитать его мысли. Наверное, думает, должен ли он сейчас раскаяться, чтобы получить моё расположение, или будет достаточно ёмкого «ты знаешь, за что». Или, может, придумывает, как увести тему, как там, на крыше? С замиранием сердца напрягаю слух, когда вижу, как он делает вдох перед словами, которые уже готовы спрыгнуть с его языка, но чайник, предварительно откашлявшись, взвизгивает и начинает крайне неумело горланить наичистейшим первым сопрано неизвестную мне оперу. Вздрагиваю, чуть ли не вскакивая, но Тэхён меня опережает и срывается прямо к горе-певцу. Снова берусь таращиться в пол. Слышу журчание воды, Тэхён ставит чашки на стол, и я чувствую броский запах мяты. Одну двигает ко мне, а вторую сам берёт в руки и отпивает, сразу же шипя и корчась. Почти уверен, что он неслучайно обжигает себя.       — Сука, горячий, — шепчет он почти сам себе.       — А ты думал, кипяток каким будет?       Точно не случайно.       Он дёргает плечами в сухой, неискренней усмешке. Даже не пытается скрыть.       — Извини за то, что дал визитку, — выбирает стратегию «раскаяться».       Он кусает губы изнутри, снова прикладывает их к чашке. Вероятно, снова обжигается, но теперь уже не издаёт ни звука.       Я его извинение принять не готов. Стоя на подмостках у гильотины, извинения не принимают. Так и говорю:       — Что сделано — уже не поменяешь.       — Я скучал, — повторяет он сказанное несколькими часами ранее. — Я не мог упустить этого шанса, пойми.       Поворачиваюсь к нему и заглядываю в глаза в поисках правды. В который раз за этот вечер?       — Я не мог позволить тебе просто так уйти.       «Снова», — не договаривает он.       Я чувствую, как плечи вновь сводит. Беру отсрочку от ответа: хватаюсь за чашку и делаю большой глоток. Вместо вкуса мяты, чувствую, как нёбо обжигает, и морщусь. «А ты думал, кипяток каким будет?», — язвлю себе сам за Тэхёна.       — Я столько всего хотел рассказать всё это время, я не мог позволить, Чонгук.       Его голос вздрагивает. Я улавливаю это сразу и в ту же секунду поворачиваюсь к нему. Взгляд пустой, не выражающий ничего, устремлённый в пол, но нижняя губа предательски дрожит. Он ставит ступни на край стула, прижимает к себе колени и прячет лицо, обнимая их.       Трус.       Беглец.       Прямо как я.       Я так же увожу взгляд и, пользуясь тем, что он не видит, запрокидываю голову, пытаясь отсрочить тот момент, когда моя боль солью потечёт по щекам. Делаю глубокий вдох и ровно через десять секунд выдыхаю, не понимая, что внутри происходит. Всё так дрожит: то ли зарождается новая галактика, то ли гигантская чёрная дыра пожирает все существующие во мне. И оба исхода пугают меня до оцепенения.       — Ты не имел права так уходить, — слышу я шипящие, острые, как кинжал недруга, и самые правдивые за этот вечер слова. — Ты, блять, не имел права оставлять меня одного.       Я кусаю нижнюю губу. Снова хватаюсь за чашку. Сейчас бы вылить всё её содержимое прямо на собственное лицо. Может, это поможет спрятать подступающие слёзы?       — Ты даже не оставил никакой записки…       Мне страшно поворачивать голову, потому что боковым зрением я вижу, как его тело начинает трястись. А видеть то, как Тэхён разваливается на части — как отрезать от себя кожу по маленьким кусочкам.       — Ты даже не сказал, что не вернёшься.       И я уже готов зажать уши, потому что слышу первый громкий всхлип. Потому что я чувствую, как из моего горла вот-вот вырвется точно такой же, потому что меня будто бы душат, хватая за шею, силой впихивая мою голову в деревянные колодки. Потому что я чувствую, что меня, как пару дней назад в туалете, начинает выворачивать наизнанку, пока какой-то искусный скрипач по моему живому мясу водит смычком, пытаясь извлечь звук. Потому что арфист, натянув на моих костях мои же голосовые связки, перебирает их ловкими пальцами, а барабанщик по черепной коробке колотит молотками.       — Почему, ты, блять, молчишь?! — взрывается в крике он, в секунду вскакивая со стула и переворачивая стол.       Обе кружки разбиваются прямо у моих ног, обжигая ступни, а я в испуге вскакиваю, впервые видя его в такой натуральной ярости. Глаза покраснели, как и всё лицо, вена на шее вздулась, а тело трясёт.       — Сука, почему, блять, почему?!       И его кулаки рядом ударов врезаются в стену. И бьёт он так сильно, что я от неожиданности вжимаюсь в холодильник, что прямо за моей спиной, и замираю, будто притворяясь мёртвым. Я смотрю, как он бьёт кулаком о стену, крича то ли на меня, то ли на себя, то ли от боли; я смотрю на то, как всё его лицо принимает отвратительно-страшную гримасу бешенства и как после где-то десятого удара на стене остаётся кровавый след. Я смотрю, как после пятнадцатого удара он замедляется и в конце концов падает на пол, обессиленный, сражённый самим собой, почти в судорогах всхлипывающий:       — И почему, блять, почему даже сейчас ты, сука, молчишь, Чон Чонгук.       И меня пробивает током. Гильотина, так тщательно натягиваемая Тэхёном, падает, разрубая моё тело на две части, разделяя мозг и сердце — две вещи, до этого работающие вместе. И моё тело, дрожащее, вжатое в холодильник, остаётся с сердцем, которое бьётся, как бешеное. Теперь его очередь вести меня. Здесь больше нет места рациональности.       Я в ужасе смотрю на эту картину. Снова — на плачущего Тэхёна. Снова — разрушенного, разбитого, брошенного мной и такого напуганного из-за меня. И будто не было тех четырех лет. Будто я снова ушёл на неделю в обиде и снова, вернувшись, нашёл его плачущим, растоптанным на кухне, сломленным.       — Тэхён… — я шепчу.       Он не отзывается. Его очередь молчать.       Мне всё ещё страшно, но сердце заставляет меня шагнуть к нему, и я сажусь на пол, прямо на осколки чашки, и накрываю своим телом сверху обнимая. Трясусь вместе с ним и не перестаю звать:       — Тэхён, Тэхён, Тэхён…       Как сумасшедший повторяю это имя раз за разом, как заклинание шепчу то слово, которое все четыре года пытался забыть.       — Извини меня.       Он извиняется не за то, что опрокинул на меня стол, не за то, что напугал, вовсе нет.       — Я прекрасно знаю, что эта встреча — ошибка, которой не должно было случиться. Но не было ни одного дня, когда я не думал о тебе, — слышу я сосредоточенную речь. — Я думал, где ты, я на ромашках гадал, вернёшься ли, я пытался бросить ради тебя. И на скрипке продолжал играть, чтобы однажды снова с тобой…       Мою голову выкидывают из корзины — прямо к ногам людей, которые с отвращением смотрят на моё пронизанное ужасом лицо.       —…и когда ты вдруг вернулся, пойми, сука, я не мог позволить снова уйти. Извини уж, — последние слова Тэхён произносит с особым пристрастием.       Опять шипяще, как ядовитая змея, которой нет необходимости душить, чтобы убить, но которая всё равно обвивает шею своей жертвы. Ему нет необходимости добавлять это, чтобы я почувствовал себя последней сволочью. Для этого было достаточно его первых слов сегодня: «Я скучал».       И нет, моё лицо скривлено не из-за ужаса или страха. Оно в безобразной гримасе от того, что я только сейчас внезапно понимаю: пока я пытался забыть, он жил этим каждый день.       И я не успеваю сказать даже «извини», потому что Тэхён встаёт и уходит в ванную комнату, вытирая кровь с костяшек о собственные штаны. Слышен щелчок замка. Мне не нужны пояснения к тому, что сейчас ему необходимо подумать. Просчитать все возможные последствия его внезапной эмоциональности и выбрать наилучший для него исход.       А для меня это шанс собрать его чувства с пола и аккуратно склеить. Уже в который раз, думаю сперва я, но потом снова вспоминаю: впервые за четыре года.

***

      Ждать Тэхёна пришлось долго. Я не знаю, сколько точно времени прошло, специально не смотрел на часы, но по ощущениям — около часа. Я совсем извёл себя, уже дважды подмёл пол, выкурил столько же сигарет и трижды порывался помыть кастрюли с пригоревшим рисом.       Я успел обойти всю квартиру четыре раза и разглядеть всё, что при входе пытался не замечать. На стене в коридоре весела фотография нашего ансамбля. Мне пришлось присмотреться, чтобы найти себя. Я стоял с правой стороны, возле фортепиано, а Тэхён, наоборот, слева, обнимая свою скрипку и широко улыбаясь. Я помню, когда эта фотография была сделана. Это было наше самое последнее выступление, за неделю до того, как наш дирижёр объявил, что распускает ансамбль, так и не объяснив причин. Смотрю на это фото — и чувство, что сделано оно было только вчера. Что мы ещё недавно играли с Тэхёном на одной сцене, и оба ещё не знаем о том, что эта игра для нас была последней.       В гостиной стоял ночной полумрак. На диване лежала его старая скрипка. И рядом с ней смычок. Будто только пять минут назад он выводил на ней известные только ему самому мелодии и отвлёкся, чтобы впустить меня домой после вечерней смены. Будто он сейчас обнимет меня со спины, поцелует в шею. И мы так ещё долго стоять будем, потому что он прячет свои заплаканные глаза, а я боюсь их увидеть.       В углу всё ещё стояло моё пианино. Когда я поднял крышку, стало сразу ясно, что на нём уже давным-давно никто не играл. Все клавиши были покрыты толстым слоем пыли, и я не отваживался нажать ни на одну, боясь услышать скрипучий расстроенный звук.       На подоконнике за шторой прятался небольшой горшок с разросшейся мятой. А рядышком стояла пепельница, лежала пачка сигарет и зажигалка.       На прежде моём рабочем столе стояла маленькая ваза, в ней пожухлый букет ромашек. Кажется, Тэхён забыл поменять им воду. На самом столе лежали беспорядочным узором разные бумаги с нотными станами: какие-то исписаны, какие-то пустые, на каких-то всё перечёркнуто. А на углу стола лежала моя фотография, сделанная Тэхёном спустя три дня после моего дня рождения в парке. Я там широко улыбаюсь, а в руках держу букет ромашек. Как тот, что в горестном трауре по былым временам согнулся в вазе, только больше и свежее. Я было эту фотографию в руки взял и, только поднеся к лицу, заметил, что чем-то она перепачкана. А потом пригляделся и увидел на том же углу стола свёрнутую купюру и следы от кокаиновых дорожек. Казалось, сердце сейчас удар пропустит, казалось, снова на атомы разорвусь сейчас и, не попрощавшись, из квартиры в порыве злости сбегу. Но всё, что внутри меня сердце моё поедало, — было тихим разочарованием, которое фотографию на место положить заставило. Мне опять хотелось курить.       Сейчас стоял на балконе с третьей сигаретой и затягивался так сильно, как только мог, лишь бы отвлечься на головокружение от пожирающих моё нутро мыслей. Выдыхаю дым, прикрываю глаза. А в голове, как тогда: чем я заслужил эту ложь? Почему даже спустя четыре года он мне врёт? Неужели я даже сейчас не достоин правды? Только в этот раз уже не так больно. Будто это то, чего я и ожидал. Будто знал, что каким бы другим он мне ни казался сейчас, не поменялся совсем. Но от мысли, что он мог принять эту дрянь прямо перед встречей со мной, меня всё равно начинало выворачивать наизнанку.       Телефон в заднем кармане вибрирует, уведомляя о сообщении. Достаю и смотрю. От Миджи. «Как вечер проводите, милый?». Отвратительно, родная. Знай она, что я провожу вечер со своей первой любовью, — даже не пустила бы меня сюда. Знай она, что я выкурил всю пачку за этот вечер, — отчитала бы. Знай она, что я опять почти плачу из-за Тэхёна, — обняла бы.       Она никогда не знала, с кем я был в первых отношениях. Она никогда не знала, что это был мужчина. Эта тема была для меня так интимна, что, даже дойдя с ней до статуса жениха и невесты, я не был готов рассказать обо всём. Но я рассказывал о том, как сильно я любил этого человека. Рассказывал о том, как тяжело мне было освоиться в Китае. Как сложно мне было оборвать все связи и запретить самому себе даже думать о том, чтобы написать хотя бы одно сообщение. Я достиг невероятного уровня самодисциплины, научился контролировать свои мысли ещё на уровне подсознания, чтобы даже не допускать чувства того, что скучаю, чтобы даже не иметь возможности вспомнить, как звучала его скрипка. И сейчас, смотря на то, как весь мой самоконтроль падает с балкона в тёмную пустоту вместе с пеплом, мне чертовски больно и смешно от осознания собственной абсурдности и ничтожности.       Телефон уведомляет о ещё одном сообщении: «Ты скоро вернёшься?». Глаза невольно прыгают на часы. Посмотрел. Блять. Уже одиннадцатый час. Миджи в такое время уже спать ложится, верно, переживает. Но рука почему-то засовывает телефон обратно в задний карман, а на душе — неприятное ощущение склизкости. Пока я в его квартире, отвечать Миджи совсем не хочется. Будто, совершая моральную измену, своим невестам не пишут.       Внезапно слышу, как щёлкает замок двери ванной комнаты. Сразу замираю. На секунду кажется, что даже дым, выпускаемый мной изо рта, в этот момент зависает в расплывчатой загогулине. Но через мгновение он продолжает плыть по воздуху, а я опять притворяюсь мёртвым, делая вид, что не слышу тихих шагов босых ног за моей спиной. Сердце щемит, я снова хочу сжаться и раствориться. Как пару часов назад, мой палач подходит ко мне со спины. Только он не знает, что теперь моя очередь казнить. Не знает, что у меня за пазухой кинжал припрятан, который я в самое сердце ему вогнать готов. И не ждёт, пока я сам обернусь. Делает шаг ко мне; как и я, перевешивается через балкон и бесцеремонно выхватывает тлеющую сигарету из моей руки. Затягивается так же сильно, как и я до этого, и медленно выпускает дым изо рта. Его извилины сливаются с выпущенными мной в странном танце. И мы снова молчим. Он подносит сигарету к моему рту, а затем к своему, и мы вдвоём смотрим на наши выдохи, сливающиеся воедино, вертящиеся в причудливых образах.       — Давно ты стал Дюви? — в какой-то момент спрашиваю я от безысходности.       С каждой минутой находиться с ним всё невыносимее, с каждой минутой я всё ближе к слезам, и мне просто необходимо сбежать от своих мыслей хотя бы ненадолго.       — Три года как.       — Тоже что-то из французского, да?       Сухая усмешка. Тэхён свешивается с балкона и смотрит вниз, в ночную черноту. Стучит по сигарете, как и я, наблюдая, как белый пепел исчезает в ней.       — «L’appel du vide» — «зов пустоты». Необъяснимое желание прыгнуть вниз. А я просто Дюви.       И ещё одна сухая усмешка. Теперь моя.       — Оригинально.       Он хмыкает.       И так мы стоим ещё две минуты. Опять смакую его имя, но теперь уже про себя. А следом смотрю вниз. И вправду зовёт. И сразу становится мерзко от самого себя, от осознания, как быстро Тэхён доводит меня до желания исчезнуть, испариться, спрыгнуть, потому что как будто бы решиться полететь с балкона — будет легче, чем сказать, что видел всю его «правду» на столе. И всё, снова спрашиваю об этом, будто опять давая ему последний шанс сознаться:       — И как давно ты бросил?       Тэхён хмурится на пару секунд.       — Третий год идёт.       С усмешкой выдыхаю дым.       — Правда, — добавляет он.       — И почему решил? — Я поворачиваюсь к нему.       — Я не решал.       — А кто?       — Мой брат.       Я молчу и смотрю глаза в глаза, ожидая пояснения, но Тэхён не торопится их давать. Он тянет, поджимая губы. Тянет, пытаясь подобрать правильные слова. Но вскоре продолжает:       — Я попал в полицию один раз. Если бы не он, я бы и сейчас был в тюрьме. Но только он вытащил меня из полиции, как запихнул в лечебницу. Я проторчал там ебаных полтора года.       Он смотрит на меня не отрываясь. Я разглядываю его глаза. В этой темноте они кажутся совсем чёрными. И звёзд я в них не вижу. Они сбежали от своего хозяина. Они не потерпели такого позора — сверкать в глазах лжеца.       — Тяжело было, когда ты вышел? — я спрашиваю о деталях.       Всё ещё надеюсь поймать за хвост, хоть и понимаю, что не выйдет. Понимаю, что за этот час, что он прятался от меня в туалете, он успел продумать все возможные варианты развития событий, успел сам задать себе все эти вопросы и сам себе на них ответить. Понимаю, что единственная возможность услышать от него правду — это кинжал к шее приставить.       — Безумно, — выдыхает. — Без наркотиков ощущается, будто снова дышать учишься. А кислород изнутри обжигает лёгкие, и кричать хочется, до того больно, — говоря это, он смотрит мне в глаза. Да так пристально, что другой бы на моём месте уже давно сдал бы позиции. Но я не из трусливых.       — Сейчас как?       — Сейчас всё сложно… — он произносит с выдохом, медленно уводя взгляд в пол.       — Но ты чист уже… два с половиной года выходит, верно? — я тянусь за ножом.       — Да, — твёрдо.       — И ни разу не срывался?       — Ни разу.       — Даже на кокаин? — обхватываю рукоятку.       — Ни разу, блять, ты не слушаешь меня? — И я снова слышу это ядовитое шипение. Попал прямо в цель.       — Ты опять врёшь мне, Тэхён, — произношу очевидную для нас обоих правду.       Он голову резко поднимает и смотрит на меня. Мечется по всему моему лицу, пытается понять — блефую ли. А мне от этого лишь смешно.       — Не вру.       — Врёшь. Я знаю. — Нож достаю медленно, всё ещё давая ему пару лишних секунд на то, чтобы одуматься и наконец прервать этот спектакль.       — Откуда?       — По глазам твоим видно.       И он замирает. Хмурится. Не понимает, о чём я, и утихает на пару секунд. Я вижу его бегающий по моему лицу взгляд, полный непонимания; я вижу, как он, смотрящий на меня прежде как хищный лев на свою добычу, становится испуганной антилопой, которая готова удрать от меня в любой момент.       — Поясни.       Я горько усмехаюсь. Приходится переходить к действиям.       — Тэхён... — приставляю я нож к его горлу, — прежде чем приглашать человека к себе домой, — вдавливаю в фарфоровую кожу, — нужно всегда убеждаться, что ты не оставил кокаиновую дорожку на столе, — делаю надрез. — И уж тем более проверять, не лежит ли рядом с ней его фотография, которой ты эту дорожку, блять, делал, — безжалостно отсекаю голову.       Один-один.       Его голова, как и моя пару часов назад, падает отдельно от туловища и катится по полу. Но теперь — я один смотрю на неё с презрением и отвращением.       — Блять, — выдыхает он, медленно оседая.       Сползает по перилам на пол и зарывается пальцами в своих волосах.       — Сука... — И горько смеётся.       — Я просто не понимаю, Тэхён, — качаю головой, кусая губу, опять пытаясь отсрочить слёзы; он смотрит на меня снизу вверх с полными безнадёжности глазами. — Почему ты опять мне врёшь? Почему даже сейчас?       Он тоже кусает губы. Я замечаю, как в его глазах снова появляются слёзы. Но их теперь не страшно видеть.       — Почти всё, что я сказал, было правдой.       Я качаю головой, жмурясь, смаргиваю слёзы. Он медленно поднимается на ноги, всё так же держась за перила. Будто это единственное, что может уберечь его от смерти.       — Такой же правдой, как и всё остальное? — Я не хочу на него смотреть.       Мне мерзко. Мне страшно. Мне больно.       — Сука, а что я должен был тебе сказать, Гук? — Он размахивает руками. — Неужели ты хочешь услышать о том, как я все эти четыре года не мог тебя отпустить? Неужели ты хочешь услышать о том, сколько раз я был на грани, когда ты сбежал? — Он опять смеётся сквозь всхлип. — Я пережил три клинических смерти, Чонгук. Я лежал в той ебаной лечебнице два года, и всё, о чём я думал все эти два года: «А вдруг Чонгук вернётся? А вдруг он приедет домой и не найдёт меня?». А всё, чего я хотел — это выйти и сдохнуть, блять, потому что я понимал, что ты не вернёшься, что ты не приедешь домой и искать меня не будешь. — Тэхён горько улыбается, корчась от боли. — Потому что я, сука, вышел из неё и действительно бросил. Я бросил, потому что я думал: «Если Чонгук вернётся, то я хочу, чтобы он гордился мной. Чтобы я мог посмотреть ему в глаза и сказать, что чист». Но Чонгук не возвращался, и, сука, ты не представляешь, как мне хуёво без этого Чонгука жилось. — Он пальцем тычет в мою грудь, а я трясусь, будто меня от его прикосновений током бьёт. — Я хотел умереть, настолько мне жить без тебя не хотелось. Я пытался умереть. Но я жил в надежде, что ты однажды вернёшься. Но четыре года тебя не было. Я сорвался два месяца назад, Чонгук. И ты, сука, вернулся именно сейчас. — Он глядит мне в глаза, тяжело дыша. — Именно, блять, сейчас! — И раскидывает руки, показывая, что сказать больше нечего.       Так мы стоим ещё долго. В сантиметре друг от друга. Он дышит прямо в мою кожу, и мне невероятно страшно от той ярости, которой пропитан выдыхаемый им углерод. Он глядит прямо мне в глаза, а мне взгляд поднимать страшно. Я боюсь посмотреть в его радужки — и снова не увидеть звёзды. Но не потому, что они сбежали, а потому что давно уже взорвались, как и те, что во мне сейчас галактики рушат.       Не увидеть звёзды и понять: их нет по моей вине. Потому что я не усмотрел. Потому что единственным, кто сбежал, был я. Потому что я не вернулся к нему, спящему, не лёг рядом, не обнял со спины и не уснул в надежде, что завтра утром мы снова начнём сначала. Потому что я сел в самолёт до Шанхая и улетел, зная, что утром он проснётся один, что он будет мне звонить и писать, и будет ждать моего возвращения ещё не меньше недели. А я как последний трус, даже не сказав, что ждать меня не надо, поджав хвост, буду убегать от него, от воспоминаний и от мыслей о нём. Потому что я, как последний эгоист, даже не подумал о том, что не одному мне будет от скрипки тошно. Потому что я не подумал, что не один я не смогу спать по ночам. И что если я буду умирать в переносном смысле, что если я буду терзать свою душу, то Тэхён будет умирать по-настоящему, и терзать он будет не только свою душу, но и всё своё тело. И вся ответственность за каждый его шрам на внутренней поверхности локтя, каждая попытка умереть и каждый его круглый ожог на запястье — моя вина и моя ответственность. И потому что, хоть я и знал, что моя погибель от рук его неизбежна, хоть и считал его палачом, ни разу не смотрел в корзину, что перед гильотиной стоит. Оттого и не знал, что в корзине этой — уже давно его голова лежит. Лежит — и, даже там, мою ждёт.       — Такую правду ты хотел услышать? — шёпотом спрашивает Тэхён. По его щеке скатывается слеза.       Он смотрит мне в глаза ещё сотую долю секунды и уходит с балкона, оставляя меня один на один с повисшей на моей шее петлёй вины.       И я стою так ещё почти десять минут, пытаясь распутать её плотный узел. То невольно затягиваю сильнее, то ослабляю. В конце концов покидаю балкон, всё ещё ковыряясь с этим чёртовым узелком. Нахожу Тэхёна в гостиной, на диване, тихо выводящим очередную мелодию на скрипке. Смотрю на него, не решаясь сказать. Чувствую, как верёвка на шее затягивается. Но перед тем как начать задыхаться, успеваю сказать:       — Тэхён, — выдерживаю паузу, — я не хочу оправдываться перед тобой, — говорю со стальным холодом, — но я хочу, чтобы ты знал: то, что ты делал и делаешь — крайняя степень саморазрушения. Я никогда не поощрял и не буду поощрять это. Ты всегда знал моё отношение к этому. Продолжать тогда употреблять — было твоим выбором, и ты ответственен за последствия. И начать снова употреблять — тоже было твоим выбором. Я не просил приносить себя в жертву и ждать меня всё это время. Это был только твой добровольный выбор. Не вини меня в своих решениях. Ответственность за них несёшь только ты.       Говоря, я смотрю на его лицо, готовясь к новым слезам или к очередной злости. Но сталь моего голоса отражается от его равнодушного лица. Молчу ещё секунду, оставляя ему шанс вставить слово, но так ничего и не получая в ответ, ставлю точку:       — Думаю, нам не о чем больше с тобой говорить.       Я сбрасываю петлю со своей шеи и швыряю её к ногам Тэхёна. А затем, не прощаясь, покидаю его квартиру. Без ссор и криков. Так же тихо, как и тогда. Но в этот раз не сбегаю, а ухожу.