L’appel du vide

      Петля, обвязанная Тэхёном вокруг моей шеи, осталась лежать у его ног в его квартире, и я чувствовал, что поступил правильно. Уходя от него, возвращаясь к Миджи, ужиная с ней в ресторане, а затем летя в Китай, к себе домой, я был уверен, что так всё и должно быть. Тэхён, моё прошлое, остался в Корее. Я с моим будущим лечу в Китай. И даже первые дни пребывания дома казались мне лёгкими и свободными. Самоконтроль вернулся ко мне, и я мог предотвратить любые мысли о Тэхёне, приходящие в мою голову, я мог легко отвлечься и забыться. Я легко засыпал, легко просыпался. И чувствовал, что сделал правильный выбор, что так и должно быть.       Но тем, что нарушило моё спокойствие, стала смска от того же незнакомого номера, что назначал мне встречу на крыше. Она не просто нарушила спокойствие, а пошатнула всё моё самообладание и заставила опять, снова думать, снова мыслями возвращаться к тому разговору, снова сомневаться в своём решении.        «Чонгук, я хочу, чтобы ты понял. Я не властен над чувствами. Человек не властен над чувствами. Ты выбираешь, что чувствовать: грусть или радость? Ты меняешь своё состояние по щелчку пальцев? Вот и я — нет. Если бы я был в силах забыть тебя так же легко, как это сделал ты, я бы сделал это. Но я любил тебя, и моя любовь была очень сильна. Я не находил себе утешения в трезвости. Если не наркотики, то я пил, пил до беспамятства. Я не знаю, как описать тебе всё то, что я чувствовал без тебя, но эти чувства раздирали меня. Я согласен, что я в ответе за свои действия, но я всё ещё считаю, что причина моих поступков лежит в твоих. Возможно, если бы ты тогда оставил мне хотя бы записку, возможно тогда всё было бы по-другому. Извини, если тебе обидно, Чонгук, но это правда то, что я думаю».        И я снова упал в яму сомнений. Сперва чувствовал гнев и недовольство, всё прогоняя через голову первую часть сообщения. «Человек не властен над своими чувствами». Тогда почему я взял их под контроль? Почему я завладел каждой своей мыслью, надел на каждую ошейник и держал поводок так крепко, что они не смели даже жалко скулить у моих ушей? Почему я смог, а он — нет? Да, мне тоже было больно и опровергать это было бы глупостью, мне было так до остервенения больно, что хоть на себя ошейник надень, да поводком придушись. Но я ведь справлялся. Я ведь научился себя контролировать. Я ведь пережевал собственную плоть, проглотил и переварил. Я себя принёс в жертву себе же, потому что понимал, потому что знал, потому что понимаю и знаю, что с тем, что поменять нельзя, нужно смириться. Так разве Тэхён не мог так же? Не мог принять, не мог забыть, не мог смириться? Неужели отсутствие меня в его жизни на протяжении четырёх лет так ни о чём и не сообщили ему? Каким же глупцом нужно быть, чтобы так безотказно ждать до последнего, приносить себя в жертву, но не себе же, не своему благу, а своим чувствам, своей любви, своим эмоциям. Не эмоции ведь человеком владеют, а разум, голова, мозг. И когда я ушёл, я убеждён, голова Тэхёна твёрдо стояла на его плечах, как и сейчас. Так что же мешало ей думать, хотя бы один раз задать себе вопрос: «Что я с собой творю? Почему я себя гублю? Ради чего?» Ради какой-то уже давно упорхнувшей любви? Ради своих чувств, которые контролировать даже пытаться не хотелось? Мне, честно, тоже не хотелось. Но я же, блять, понимал, что так лучше — и для меня, и для него. Так почему он не понимал? Почему он не делал так же? Почему тогда мучил себя своими дурацкими чувствами? Почему сейчас своими дурацкими чувствами мучит меня?        Абсурд, это какой-то абсурд, думал я. А потом засыпал и видел во сне его. Просыпался в поту и осознавал, что меня трясёт. И искренне не понимал, что происходит с моим телом до тех пор, пока не почувствовал такое сильное чувство вины, что казалось, оно всю мою грудную клетку на две половины разрывает. Оно вопило мне в уши, что виноват я. Что Тэхён страдал и страдает из-за меня. Что я не вправе был поступать с ним так ни тогда, ни сейчас, и что все прошлые, нынешние и будущие шрамы на его запястьях — только моя вина и моя ответственность. И как бы голова моя ни отбивалась от этих припадков самобичевания, как бы я ни убеждал себя во всём обратном, в собственной правоте, это чувство хоть и притихало, но всё же поедало моё сердце изо дня в день, не позволяя забывать.        А время летело неумолимо, свадьба всё приближалась, суматохи и беспорядка вокруг становилось всё больше и больше, и только Миджи сохраняла спокойствие, только она позволяла мне не сойти с ума в этом гидравлическом прессе, где я лежу на бетонном столе своих обещаний, а сверху на меня тысячами гигапаскалей давят мысли о Тэхёне. Их выкинуть не получалось, и даже в важные для моей возлюбленной моменты: пока я ждал её из примерочной в свадебном салоне, пока мы утверждали меню и пока обсуждали каждую мелочь свадьбы непосредственно с её организатором, — я думал лишь об одном. Чувствовалась какая-то недосказанность. И хоть от Тэхёна никаких вестей больше не поступало, я ощущал, я знал, что как бы я усердно от него бежать ни пытался, он и сейчас отпускать не собирается. Это чувствовалось на каком-то невербальном уровне и было сравнимо с каким-то нехорошим предчувствием, которое часто преследует людей перед этим нехорошим. Я знал, что наш разговор не окончен, и я знал, что если не напишет эсэмэс, то найдёт меня сам, будь я в Китае или в Париже, и скажет то, что ещё сказать не успел. Я винил во всём недосып и свадебную суету, но знал, что это не так. Ведь даже проспав в один день около десяти часов, облегчения я не почувствовал. Казалось, что и моя душа требовала завершения, но я эту мысль отвергал так же усердно и до последнего, как и утопающий будет так долго, как только сможет, барахтаться на поверхности воды и пытаться не отдаться морской пучине.       Мгновенного завершения моя душа не получила. Скорее — продолжение, только ведущее к кульминации.       Случилось это невероятно глупо и лаконично, когда до свадьбы оставалась всего неделя. Тогда мы с Миджи были в самолёте «Пекин — Париж». Я разглядывал ватные облака, она читала. Как вдруг пискнет и повернётся ко мне с тем самым выражением лица, которое никак по-другому, кроме как щенячьим восторгом, описать нельзя. «Кстати, я забыла тебе сказать!» — И глядит на меня, сверкает глазами, улыбается, ждёт, пока я спрошу. «О чём?» — спрашиваю. «Дюви всё же согласился выступить на свадьбе!» — шепчет она так, будто это тот секрет, о котором ни один другой пассажир этого самолёта, кроме меня, знать не должен. И я губу кусаю, кривлюсь в улыбке и отвечаю: «Здорово, родная. Я рад».        Рад я не был, думаю, это должно быть понятно и без моих комментариев. В первую очередь я был зол. Я ждал продолжения, я знал, что оно будет, и знал, что буду злиться на Тэхёна, но почему-то всё равно испытывал искреннее негодование, будто и не догадывался, что Тэхён будет хвататься за любой шанс закончить наш диалог. И всё равно злился, ведь приходить на мою свадьбу было крайней степенью подлости. Ведь добровольно лицезреть то, как я буду клясться невесте в вечной верности, для него будет сродни пытке, а мне, который без слов все его чувства ощущает на себе, все эти пытки вместе с ним переживать придётся, присыпав их сверху, как спагетти пармезаном, ощущением вины. И я злился на этого чёртового мученика, который ни себя, ни меня не жалел, хватал меня за руку и тащил к себе, в адский котёл, не желая утонуть в одиночестве.       Всё остальное время полёта я чувствовал себя пленником, который добровольно сдался врагам, сам того не подозревая. Который сам подставил руки, чтобы его в наручники заковали и сам в клетку залез. И только сидя в этой клетке, вдруг понял, где находится.       Я чувствовал себя идиотом и чувствовал, как неизбежна наша встреча, ведь «Дюви уже в Париже, представляешь, он даже приехал раньше, чтобы согласовать и отрепетировать всю программу». С каждой минутой моего пребывания в клетке эта встреча была всё ближе и ближе, а мне ничего делать и не оставалось, кроме как жаться в угол и дышать сбито. 

***

      Париж в декабре — волшебное место. Наш приезд выпал ровно на первый снег, поэтому весь город, лицезреемый мной по пути из аэропорта в отель, был покрыт очень тонким, но каким-то необыкновенно волшебным слоем снега, который напоминал то ли кашемировый свитер, то ли пушок ягнёнка. Снег с неба падал крупными хлопьями и ложился осторожно на шапках и плечах прохожих, разглядывание которых из окна машины хоть немного отвлекало меня от мысли о том, что через пару минут я буду снова рядом с ним.       Я опять ехал к нему, опять добровольно, и опять понятия не имел, как вести себя. Хотелось бежать и прятаться, но когда ты — одна из главных причин приближающегося свадебного торжества в отеле, где каждая горничная уже наверняка выучила твоё имя и подготовилась к любому возможному капризу, кажется, прятаться будет не очень легко. Да и делать это казалось мне совсем уж детской игрой, ведь я, будучи взрослым и осознанным человеком, должен был принимать удар прямо в грудь с расправленными руками. Но я трусил и, уверен, имей я шанс, устроил бы очередной побег.        Первым местом, где я спрятался, был номер. Я пролежал там весь оставшийся вечер с момента прилёта под предлогом, что устал и нуждаюсь в тишине. Местом это было надёжным, но всё же не тем, где я мог бы просидеть всё остальное время пребывания в Париже, — уже перед ужином Миджи заподозрила что-то неладное. «Ты нормально чувствуешь себя?» — спросила она обеспокоенно, получив от меня отказ на предложение сходить в ресторан. Она присела на кровать, возле лежащего под покрывалом меня, и приложила ладонь ко лбу. «Температуры вроде нет, у тебя болит что-то?» — Её мягкая рука обвела овал моего лица и остановилась на щеке. «Нет, я просто очень устал после долгого перелёта», — слегка улыбнулся я, потираясь щекой о её ладонь. Глядел в её глаза и кусал губы, так стыдно было, что вру. «Хочешь, полежу с тобой? Закажем еду в номер и отдохнём в ванной, м?» — «Хочу». Уже через пятнадцать минут мы лежали в джакузи и её руки разминали мою спину. Я закрывал глаза и хотел разреветься, до того мне было страшно от спутавшихся в моём животе в непонятный клубок чувств.        К следующему утру лучше не стало. Лишь страшнее. Я проснулся, обнимая Миджи, которая жалась к моей груди. Смотрел на неё до тех пор, пока она не проснулась, и гадал, что будет. Что будет, если она узнает, что я виделся со своим бывшим и думаю, что, возможно, чувствую что-то к нему. Что будет, если она узнает, что мой бывший — это приглашённый ей же на свадьбу скрипач. Что будет, если танцы нашего с ним дыма она сочтёт за измену. Что будет, если она узнает об этом сейчас, и что, если не узнает никогда. Говорить или нет, я тоже не знал. Совесть в моей груди скреблась и щипалась, рвалась то Миджи во всём сознаться, то по этажу побежать, каждый номер проверить, найти Тэхёна и к нему в ноги упасть. Ни тех чувств, ни других я не понимал. Я знал, что не изменял Миджи, и знал, что перед Тэхёном не виноват, но ощущалось всё именно так. Именно в это утро, лёжа в обнимку с без шести дней невестой, я понял слова Тэхёна о том, что человек над чувствами не властен.        Миджи, проснувшись и увидев моё всё ещё подавленное состояние, предположила, что это всё, должно быть, из-за «предсвадебной хандры», и предложила и сегодня отлежаться в номере, чтобы не дай бог не слечь прям перед свадьбой, но я убедил её в том, что, наоборот, хотел бы отвлечься от своих мыслей и помочь ей со всем, где помощь только будет нужна. К обеду я умотался и, выполнив все поручения невесты: от «съездить в цветочный магазин и проверить, точно ли розы того цвета, о котором мы договаривались» до «утвердить схему рассадки гостей», нашёл её в ресторане отеля за чашкой эспрессо. «Менеджер сказала мне, что зал для свадьбы уже почти полностью украшен. Хочешь через минут тридцать сходить со мной посмотреть?» — «Хочу». — «Отлично, — с улыбкой, — Дюви, кстати, тоже обещал подойти, так что заодно и программу свадебную обсудим». Теперь не хочу. Знал ведь, что выползать из своего укрытия небезопасно. Так зачем выполз? Идиот.       Зал, выделенный под нашу свадебную церемонию и последующий банкет, был внушительных размеров. С высокими потолками, он напоминал мне небольшой дворец, и я, идущий под руку с Миджи по белому ковру на невысоком подиуме к свадебной арке, был настоящим принцем, без шести дней королём. К величественным позолоченным люстрам со стен тянулись гирлянды, которые ещё не успели украсить цветами, а стоящие по бокам от свадебной дорожки многочисленные столы были не покрыты скатертями. Только это и отличало сегодняшний проход к месту венчания от того, что будет в конце недели. И ещё кое-что, чего я не заметил сразу.       Стоящий прямо под свадебной аркой Тэхён отличал сегодняшний день от предстоящего мне. В тёмно-синих брюках и такого же цвета жилетке. На секунду меня передёрнуло, стоило мне поднять взгляд и увидеть его, и я уверен, это от его пристального взора не укрылось. Тэхён смотрел проникновенно, словно не на меня, а на мою душу, как умел только он.        — Добрый день, — приветствует он мою невесту первой, даря ей широкую улыбку.        — Добрый день, Дюви. — Она в ответ улыбается и, сжимая мою руку в своей крепче, говорит: — Это Чонгук, мой жених, с которым мы были на вашем концерте.        — Очень рад знакомству с вами, Чонгук. — Он тянет мне ладонь для рукопожатия, и я на секунду даже замираю, желая не отвечать ему взаимностью, но всё же смиряю своё эго и пожимаю его руку.       — Зал украшен просто превосходно, mademoiselle. Боюсь, в вашу свадьбу тут всё будет сверкать так ярко, что весь Париж съедется посмотреть.        Миджи по-девчачьи наивно хихикает. А я сжимаю челюсти.       Я не покупал билеты в театр и не понимаю, почему сейчас наблюдаю этот идиотский спектакль.       Мной чувствовалась неловкость всё время нахождения Тэхёна рядом с нами, с Миджи. Его улыбка, его глаза — всё его лицо выдавало, что что-то не так. Но замечал это, похоже, только я. Только мне казалось, что улыбка слишком натянутая, глаза — слишком прищурены, и только я, похоже, видел на его лице тональный крем и корректор, скрывающие синяки и покраснения. Только я замечал маленький лопнувший капилляр в углу левого глаза, и только от моего внимательного взгляда не утаилось, как нервно он теребил кольца на собственных руках.       Когда мы остались наедине, ехали в лифте, он трижды поправлял одну и ту же прядку волос, прикусывая губу.        — Нам нужно поговорить.       Он проговаривает это так быстро, что мой мозг не сразу улавливает суть фразы.        — Я уже сказал тебе, что нам больше не о чем говорить, Тэхён, — отвечаю я не поворачиваясь.        Бросаю взгляд на кнопки лифта. Горели его «пятёрка» и моя «шестёрка». На табло отображалась двойка. Ещё три этажа потерпеть. Всего три.        — Это тебе нечего мне сказать. А мне есть что, Чонгук. Так несправедливо.        — Справедливости вообще в наше время мало, знаешь, — язвлю я, хмыкая.        — Не разговаривай так со мной.        — Я бы вообще не хотел с тобой разговаривать, Тэхён. — Ещё два этажа.        — Прекрати себя так, блять, вести, — он огрызается смотря прямо на меня, но я продолжаю пялиться в двери лифта. — Мне неприятно, — добавляет чуть спокойнее.       — А мне неприятно, что ты решил заявиться на мою свадьбу. — Я наигранно хмыкаю. — Неприятно, что ты кокетничаешь с моей невестой и делаешь вид, что мы незнакомы. Но ничего, терплю ведь, видишь. — Пожимаю плечами и бросаю на него короткий, полный едкости взгляд.       — Думаю, тебе всё же есть что мне сказать, Чонгук. — Я сжимаю челюсти. — Я буду ждать тебя сегодня вечером здесь в ресторане.        — Сегодня я ужинаю с Миджи, извини уж, Дюви, — цежу я. Лифт останавливается и издаёт звук, оповещающий о прибытии. — Твой этаж. — Я, опять отвернувшись от него, киваю в сторону открытых дверей.        — Значит, буду ждать завтра. — И он выходит не глядя больше на меня.        Я ещё две секунды лицезрю его удаляющуюся фигуру, а следом двери, словно занавес, закрываются. Актёр даже не поклонился. Но спектакль окончен. Аплодировать я не собирался. 

***

      Сегодня снова пошёл снег. Я сидел за столиком прямо возле окна, выходящего на внутренний дворик отеля, и разглядывал, как аккуратно белые хлопья ложились на голые ветви, украшенные гирляндами. Я пытался спрятать своё волнение — неугомонные руки — под столом и сейчас невольно сжимал собственную толстовку в кулаках. Было стыдно за тот свой грубый тон и казалось, что разговор снова надо начать с извинений. Пытался успокоить себя тем, что грубость моя была весьма обоснована, но было страшно, что и она шрамом легла на теле Тэхёна. Сидел и ждал его, снова думал о том, что бы сказала Миджи, узнай, что Дюви — моя первая любовь. От чувства, что изменяю, изменяю в первую очередь себе и своим принципам, ей и её любви, — отделаться не получалось, потому я придумал уже тысячу и одну отговорку на случай, если Миджи застанет нас. «Ах, милая, это секрет, у нас с Дюви будет маленький сюрприз для тебя», или «Дорогая, я хотел обсудить с Дюви ещё одну деталь, это не так важно, не волнуйся», или «Мне хотелось чуть больше узнать о его творческом пути, а мы как раз случайно столкнулись в холле». Но мерзкое чувство, то самое, которое возникает, когда лжёшь или солгать готовишься, моей души не покидало. Хотелось побыстрее сбежать в номер, опять спрятаться и сидеть невылазно там до самой свадьбы. Хотелось поскорее домой, в Китай, чтоб никаких французов и скрипачей рядом не было. Но что-то заставляло меня как застывшего сидеть на месте и ждать Тэхёна. И мысль о том, что этим «чем-то» могли быть какие-то старые, встрепенувшиеся, вылезшие из-под кучи сигаретного пепла чувства, а не просто ощущение вины, меня пугала.        — Спасибо, что пришёл.        От неожиданности я вздрагиваю и резко поворачиваюсь к источнику звука. Я был так заворожён танцем снежинок, что Тэхён уже успел устроиться напротив меня и, вероятно, смотрел на меня пару лишних секунд. Вместо ответа я киваю и опускаю взгляд. Опять стыдно. Стыдно за то, что снова сбежал от него в Корее. Стыдно за свои слова в лифте. Хочется грудь себе проткнуть из-за этого чувства. И из-за тяжести его, и из-за понимания, что испытываю его, хоть и не должен. Ведь я не сбежал от него, а ушёл без оглядки, ведь в лифте я правду говорил.        — Я не принимал ничего с нашей встречи, — говорит Тэхён.        Я поднимаю взгляд и снова принимаюсь бесстыже разглядывать его. В молочного цвета рубашке, с синяками под глазами, причёсанный, но всё равно с небрежно лежавшими волосами. Смотрящий на меня открыто. Не загадочно, не задумчиво, а по-настоящему, что мне на секунду кажется, что даже идею задаваться вопросом, говорит ли он правду, можно с грехом в один ряд поставить.        Но я беру ещё один грех на душу:       — Правда?         — Да.        — Почему?        Он быстро моргает. Кусает губу, как будто боясь выпустить эти слова из своего рта, но всё же позволяет им прозвучать:        — Я не хочу снова тебя терять.        Я опять опускаю взгляд в стол. Хмурюсь и сжимаю толстовку в руках сильнее. И думаю, думаю, думаю. Не знаю, что ответить, боюсь сказать не то, боюсь слишком обнадёжить или, наоборот, задеть. Нахожу выход, спрашиваю:        — А чего ты хочешь?        Теперь думает он.       Как в шахматы играем, только на кону будто жизнь чья-то. Ни у него, ни у меня шанса на ошибку нет.        — Возможно, это прозвучит глупо... — Мы встречаемся взглядами, но он его быстро опускает, будто боясь. — Но я бы хотел, чтобы всё было как раньше. Я много думал об этом, и мне кажется, что… встреться мы сейчас, всё могло бы быть по-другому.        Меня накрывает волна непринятия. Сперва мне становится очень неприятно, практически мерзко от его слов. Почему говорит мне это сейчас? На что надеется? Неужели действительно рассчитывает, что его признание мне в чувствах после всего, что было, заставит меня к нему в объятия броситься, и мы на радуге улетим к нему домой, в Корею?       — Звучит правда глупо, Тэхён, — усмехаюсь я.       Следом мне становится не по себе. В груди словно что-то сжимается, и какой-то прежде незнакомый мне голос в голове шепчет: «Разве ты этого не хочешь? Неужели с Миджи тебе лучше, чем было когда-то с Тэхёном?» Становится снова мерзко, но теперь из-за себя же самого. Как такие мысли можно допускать, когда до свадьбы пять дней осталось? Какой негодяй эти мысли с собой в мою голову пронёс, чью сумку не досмотрели достаточно тщательно?        — Зачем ты это делаешь сейчас… — выдыхаю с тяжестью.        — Будь моя воля, я бы сделал это год, два, четыре года назад. Я бы сделал это, как только вышел из лечебницы, если бы мог. Но могу только сейчас.        Я лишь качаю головой, не отвечая ничего. Мы сидим, глядя друг на друга около двух минут. Я сижу, не зная, что сказать, а Тэхён — ожидая, пока я скажу что-нибудь. В конце концов говорит сам:       — Так чего ты хочешь?       Поджимаю губы. Я хочу не слышать это перед своей свадьбой. Я хочу забыть о Тэхёне. Я хочу сделать так, чтобы и Миджи о Дюви забыла. Я хочу не иметь сомнений в своей душе, я хочу просто жениться и жить в тихой гармонии, а не прятаться по номерам отеля от бывшей любви. И в конце концов, я хочу, чтобы тогда, ещё четыре года назад, Тэхён бросил. Чтобы он бросил не после лечебницы, не после очередной встречи со мной, а тогда, когда мы жили в нашем доме, когда он был моим, а я — его. Тогда бы не было этого всего сейчас. Тогда мне бы не пришлось бежать в Китай, искать любовь, жениться и сейчас в сомнениях сидеть. Тогда ему бы не пришлось гнаться за мной, моей невесте спектакли разыгрывать, меня этим сомнениям бесстыже подвергать.       — То, чего ты хочешь, невозможно, — отвечаю я, игнорируя его вопрос.       — Нет. Возможно, — он так уверенно утверждает это, что мой мозг успевает на секунду с ним согласиться. — Вопрос только в том, хочешь ли ты этого, Чонгук. — И смотрит на меня, а в его взгляде я вижу эту отвратительную, эту так сильно нелюбимую мной надежду. — Прости меня за то, что я говорю тебе это, но я… люблю тебя, — сам того не замечая, понижает тон практически до шёпота, словно это тот секрет, о котором ни один другой посетитель этого ресторана, кроме меня, знать не должен. — Если бы ты дал мне шанс, я бы никогда больше не прикасался ни к чему, я клянусь. Мне было бы… достаточно тебя. И если ты этого хочешь, то это более чем возможно.       Вот она — та недосказанность, которую я ощущал. Вот оно — то продолжение, о котором я думал. Но я совсем не предполагал, что сказать он хочет о любви. Хочет, чтобы я извинился, — возможно. Хочет сам извиниться — тоже возможно было. Но не признаться в любви, не предлагать мне эту «возможность» сейчас, за пять дней до свадьбы. Не звать меня обратно, в прошлое, не тогда, когда моё будущее уже возле меня так близко, что можно рукой потрогать.       Я откидываю голову. Появляется резкое желание выкурить не одну пачку сигарет. Где-то в животе всё скручивается, и мне может показаться, что это ядро давно остывшей звезды вновь разгорается. В горле чувствуется сухость, а вся влага подступает к глазам.        — Я не знаю, — это всё, что я могу произнести.       — Я просто хочу сказать, Чонгук, — он пытается поймать мой взгляд, но я отворачиваюсь к окну опять, — если бы я мог, я бы всё исправил. В нашу встречу на концерте мне было очень страшно, и я не мог разобраться в своих чувствах, но сейчас я понимаю, что всё ещё люблю тебя так сильно, как не любил никого. Если ты дашь шанс всё исправить, я тебе клянусь, мы с тобой умрём счастливыми.        Всё, что Тэхён говорил, было похоже на слова сумасшедшего. Было похоже на бред при высокой температуре, на предсмертную речь, на что угодно, но не на реальность.        — Тэхён, — я начинаю тихо, всё ещё боясь посмотреть на него, — у меня новая жизнь. У меня свадьба завтра. Если я оставлю Миджи, я потеряю свою работу, потому что работаю на неё, и потеряю всё, что имею.       На секунду я замолкаю, мне становится тошно от осознания, что я в целом допускаю мысль расставания со своей невестой, и что первое, о чём я при этом думаю, — моя работа и деньги.       — Я не могу себе этого позволить. Я не могу подставить человека, которого люблю. Она столько сделала для меня, я не вправе так поступать, пойми.       Делаю правильный выбор.       — Ты боишься, Чонгук.        — Нет, — я вру.       Я вру и вижу по его глазам, что он ловит мою ложь голыми руками, как пёструю бабочку, держит за крыло и разглядывает то, как она в страхе трепещет.       — Ты мне врёшь, Чонгук.       — Не вру, — я говорю со всей уверенностью, что только могу в себе найти.       Тэхён хмыкает. Грустно улыбается и пожимает плечами.       — Тогда, наверное, на сегодня наш разговор окончен. — Он встаёт из-за стола, а я на секунду замираю в недоумении: он так легко отступится? — Ещё раз спасибо, что пришёл. — Поджимает губы, кивает мне и даже не попрощавшись уходит.       Оставляет меня сомневаться и не понимать. Оставляет меня хмурить брови и думать о нём. Оставляет удивляться его резкому признанию в любви и такому же резкому отказу от желаемого.       Весь последующий день я думал о том, как правильно поступил, и хвалил сам себя. «Молодец, Чонгук, ты поступил верно. Между прошлым и будущим ты выбрал будущее, и это самый правильный выбор в твоей жизни», — говорил я себе. Я был с Миджи, и мне вновь было легко, потому что все сомнения из моей головы пропали. «Молодец, Чонгук, ты вернул контроль над собой. Ты снова владеешь своими чувствами, не они тобой», — повторял я себе.       Хвалил себя я где-то сутки, пока в голову не ударила внезапная мысль. Я всё не переставал прокручивать этот диалог с Тэхёном в своей голове, и, когда в сотый раз мысленно озвучивал его реплику: «…на сегодня наш разговор окончен», меня вдруг пробило током. На сегодня? Что значило его «на сегодня»? Значит, он будет продолжен в другой день? Значит, он сказал не всё, что хотел сказать? Значит, он не отпустил бабочку моей лжи на волю, а булавкой приколол её себе на стену и готовился меня рядом вздёрнуть?       После каждого диалога с Тэхёном оставалась какая-то такая мелочь, не оставляющая меня в покое. Словно мелкий камушек, непонятным образом попавший в ботинок и медленно сводящий с ума его носителя.       И я снова злился. На кой дьявол? Когда он, наконец, уже оставит меня в покое? Почему он слушает мои глаза, моё неверное мне сердце, а не меня, чёрт подери? Почему он так искренне верит в то, что мои чувства к нему, как и его ко мне, — не угасли? И почему он, блять, надеется, что я поменяю своё решение, если свой ответ я ему уже дал?       Мне казалось это последней несправедливостью, но мне было всё страшнее от мысли: «А что, если он прав?» «А что, если я действительно хочу, но просто боюсь? А что, если он знает, как лучше?» — спрашивал я сам себя. И после такой мысли глядеть в глаза Миджи становилось страшно. Казалось, что она по одному моему выражению лица может узнать обо всём. И я прятал взгляд, опускал его, стоило ей лишь повернуться ко мне. Я боялся, что она увидит всё по моим зрачкам, прочитает мои мысли, и мне начинало казаться, что я схожу с ума.       С каждым днём, часом, минутой, мне казалось, что кульминация уже вот тут, прямо передо мной, так близко, что я могу вытянуть руку и потрогать её человеческую плоть. Но я протягивал руку и человеческой плоти не чувствовал. Было начал думать, что она — кульминация — уже позади. Что тот разговор, то признание Тэхёна ею и были. И думал: «Неужели всё прошло?», потому что, несмотря на мои сомнения, никаких телодвижений от Тэхёна в мою сторону не наблюдалось целых два дня.       Но следом — очередная встреча в лифте. Лишь две фразы: спокойное и как будто совсем обыденное «Ты не передумал?» и моё сцеженное, сползающее полужидкой слизью с языка «Нет». А потом — тихая усмешка, пробивающая моё тело насквозь. Кажется, это та булавка, которой меня к пробковой доске приколотить собирались.       А потом, ещё через двадцать четыре часа, за двое суток до свадьбы, сообщение следующего содержания:       «Прости меня за назойливость, Чонгук. Ты вправе отказывать мне, безусловно, но я всё ещё не верю в то, что ты не хочешь, а не боишься. Я понимаю, что я и моё предложение кажутся тебе ненадёжными. Но разве в вопросе любви надо выбирать по коэффициенту надёжности, а не по силе чувств?»       И у Тэхёна получилось сотворить то, чего он добивался: поселить во мне сомнения. Они подобно губительной плесени по моему мозгу расползались, повергая меня во всё более гнетущее состояние. Я не хотел думать о свадьбе, я не хотел думать о будущей совместной жизни, я не хотел представлять кольцо на своём пальце. Ведь всё, чем мой мозг был заполнен — картинки того, как я с Тэхёном, как в Корее, как мы снова на кухне, за столом, мятный чай пьём. Только это чаепитие в моей голове разбитыми чашками и костяшками не оканчивается, в моей голове за ним следуют тягучие поцелуи и чуткие, сладострастные речи. В моей голове годовщина нашей любви и его трезвости. В моей голове он и его слова. Заехали ко мне со всей мебелью, не спрашивая разрешения на проживание, и обустроились всего за пару часов. Я их выгонял со словами: «Это мои былые мечты, сейчас я другого хочу», но они даже носки свои по комоду уже разложили, предварительно рассортировав по цвету, длине и степени поношенности.       Что делать? Я откровенно не знал. С каждой секундой душа всё сильнее тянулась к запретному плоду, а мозг всё более убеждался в необходимости признаться во всём Миджи. Но представляя, как я подойду к ней, как возьму её за руки и, посмотрев в глаза, скажу: «Я тебя не люблю», чувствовал, что мои колени начинали трястись. Я представлял, как она несколько секунд в замешательстве смотрит на меня, надеясь услышать следом что-то о шутке или розыгрыше, а потом опускает взгляд и кивает. И уходит куда-нибудь подальше от меня, чтобы пережить эту боль. Чтобы кинжалы пережевать и проглотить, а после вернуться ко мне, словно ничего и не произошло. Чтобы снова посмотреть смело мне в глаза и без страха попрощаться. Миджи всегда была сильной, она всегда перешагивала все беды, что ей судьба забрасывала под ноги, и ни разу не спотыкалась, но я знал, что её смелый взгляд в мои глаза не будет настоящим. Я знал, что это если не сломает, то заденет самые глубокие, самые тонкие и хрупкие струны её души. И представлять, как я уже самолично и по собственной воле ломаю настолько дорогого мне человека, было так страшно, что у меня на глаза наворачивались слёзы, стоило лишь подумать об этом.       За сутки до свадьбы я твёрдо решил.       Женюсь.       Женюсь, что бы моя душонка себе ни напридумывала и ни нажелала. Потому что в этом мире, я понимал, нужно слушать свою голову. Потому что, чтобы выжить, нужно быть рациональным и думать о том, как будет лучше для тебя, а не для твоего сердца. И потому что все мои желания и чувства — ошибка, не поддающаяся никакой рациональности. Они — моя придумка, захватившая меня лихорадкой по его вине, и они просто должны, как и любая болезнь, со временем ослабнуть и уйти насовсем. И я уверен, что это чувство не любовь. Это пародия на неё, лишь тусклое напоминание о том, что четыре года назад было. И лучше я останусь рядом с Миджи, где есть доверие, взаимопонимание и комфорт, чем рискну и, схватившись за чувства, пойму, что они растворились в воздухе табачным дымом.

***

      До свадьбы оставались сутки. Двадцать четыре часа до момента, когда я скажу «да» у алтаря. Двадцать четыре часа до момента, когда я под присягой отрекусь от всего, что меня с Тэхёном связывало, и под торжественные фанфары уйду в будущее с Миджи.       Утро. Проснулся в поту и с раскалывающейся головой. Миджи сидит за столиком для макияжа и уже готовит себя к девичнику. Приняв сидячее положение, различаю на её лице подчёркнутые несвойственными ей ярко-розовыми тенями глаза, блёстки на щеках. Взглядом к часам. И не утро вовсе. Второй час от полудня идёт.       Через пару минут Миджи, безусловно, замечает мой сонный силуэт, с улыбкой спрашивает о моём самочувствии и о планах на день. А я ощущаю себя таким помятым, что ничего, кроме как лежать и смотреть в потолок, честно, не желаю.       Ещё через час мы вместе спускаемся в холл отеля. Я в тёмно-серой толстовке и джинсах, она — в коротком розовом платье и на каблуках. Мне непривычно видеть Миджи в такой вызывающей одежде, но я соглашаюсь с её словами о том, что на девичнике нужно отрываться по полной. Иду с ней под руку до такси, нежно целую в губы и провожаю машину взглядом до тех пор, пока та не пропадает из виду.       Когда захожу обратно в холл отеля, не знаю, куда себя деть и чем заняться. Мальчишник меня не ждёт, — я отказался от этой идеи с самого начала. Медленно бреду по холлу, пока мне не мерещится совсем отдалённый и тихий звук скрипки. Знаю, кто играет. Чувствую себя крысой, попавшейся на волшебную мелодию флейты крысолова, потому что чутко прислушиваюсь к знакомым звукам и иду на них до тех пор, пока не останавливаюсь у дверей в зал, где завтра я буду клятву свою приносить.       Замираю, когда пальцы уже почти касаются ручки.       «Зачем?» — спрашиваю сам у себя.       Стою так полсекунды.       «Чтобы сказать о своём окончательном решении», — отвечает мне в голове чей-то голос.       И этого предлога мне достаточно, чтобы обхватить ручку двери, нажать, открыть и войти.       Тэхён, как я минуту назад, замирает. Опускает скрипку. Глядит на меня и ждёт, пока я не подойду к нему.       Он стоит среди белых, обвитых гирляндами стульев, предназначенных для небольшого симфонического оркестра. Позади стульев — такое же белое лакированное фортепиано.       — Репетировал свадебную программу, — зачем-то говорит он, когда я гляжу в его глаза, ничего не говоря.       Оправдывается за своё присутствие.       Мне своё оправдание за присутствие тоже произнести нужно. Нужно сказать и уйти. Нужно дать знать и закрыть вопрос навсегда. Чтобы завтра отрекаться от своего прошлого без тяжести в сердце.       Делаю вдох, готовясь сказать.       Тэхён, будто читая по глазам, зачем я пришёл, будто вновь угадав мой следующий ход, успевает сказать раньше:       — Сыграем вместе?       И я, кажется, не в силах отказать.       Музыка всегда была нашим с ним интимным единением. «В музыке началась история нашей любви и в ней же ей и закончиться», — думаю я, садясь за рояль.       Ставлю руки на клавиатуру и, даже не глядя, зажимаю первый аккорд. Держу его пару секунд, настраиваясь. Продолжать не хочу, тяну, но знаю, что руки продолжат, ведь помнят все ноты до последней.       Когда на седьмой восьмёрке Тэхён начинает медленно вести смычком по скрипке, замираю. В этой траурной тягости он застывает тоже. Мы с ним едины в этом смиренном молчании, в этом трепетном преклонении перед каждым звуком и каждой нотой, издаваемой нами. Будто и он понимает: это наша последняя песнь. Это наше прощание и наша разлука. Это моё «Прости» и моё «Мне жаль». Я уверен, он слышит это в моей игре. И в песне его смычка я чётко различаю «Умоляю» и «Люблю».       Пять минут длятся как бесконечность. За пять минут я снова успеваю вспомнить и прожить, как впервые, нашу встречу. Он тогда только присоединился к нашему малоизвестному ансамблю и пришёл на репетицию впервые. И такой напуганный был, словно мы его съедим. Пришёл заранее и застал только меня. А я играл. Я помню, как он встал за моей спиной и, даже не настраивая скрипки, стал тихо подыгрывать. Откуда он знал ноты? Для меня это — всё ещё загадка. Но вместе мы звучали так идеально, будто всю жизнь учились музыке только для того, чтобы сыграть вместе эту настолько простую мелодию. И когда я держал последний аккорд на педали, вытягивая его, как только мог, не желая отрываться, прекращать это волшебство, которое было между нами, — он так же отчаянно тянул смычок, стараясь не дать этому звуку потухнуть.       Как и сейчас. Мы оба тянули. Оба — до последнего. Словно стоит звуку угаснуть — наступит конец света. И вселенная взрывается, когда я отпускаю педаль, а он опускает смычок.       Я встаю с кушетки, закрывая крышку пианино. Он откладывает скрипку на рядом стоящий стул. Стоим напротив друг друга, каждый к чему-то готовится. Я — извиниться и сказать «прощай». Он — умолять и сказать «люблю».       Делаю вдох. И снова не успеваю сказать.       — Чонгук, пожалуйста, — глаза в глаза просит, — давай сбежим.       Я молчу. Слушаю его тихое дыхание и мысленно прощаюсь. Вдыхаю. Опять не успеваю.       — Умоляю, — шёпотом.       Качаю головой, не в силах ответить словами.       Вдыхаю.       — Я принял своё окончательное решение… — И снова умолкаю.       На этот раз меня никто не перебивает, но я почему-то не могу сказать вслух, у меня храбрости не хватает. Ведь нужно быть смелым, чтобы одним движением перерезать нить, одну из тех, которыми сукно твоей жизни сшито.       И пока молчу, замечаю в его глазах кое-что. То, что всю жизнь ненавидел. То, что готов проклинать всеми существующими словами. То, что хочу голыми руками задушить, чему я в висок готов выстрелить, что я хочу волкам на растерзание в тёмной чаще оставить.       Надежда.       Она блестит в его белках, в его радужках и зрачках. Она умоляет, просит на коленях.       Я уверен, что, ещё когда зашёл, ещё когда первый раз взглянул ему в глаза сегодня, он понял всё. Он прочитал всё по моему лицу, он всё знает. Ему не нужны слова, чтобы понять, что всё кончено. Теперь — уже раз и навсегда. Теперь — уже точно и без вариантов.       Но он всё равно, как идиот, надеется.       За это я надежду и ненавижу. Я ненавижу, когда человек всё знает и понимает, когда видит, но всё равно почему-то верит, уповает на то, что все его знания и понимания — всё — ложь.       И нет в этом мире большей муки, чем надеяться и надежды чужие обрывать.       Вот и стоим мы, два мученика, снова одними глазами друг с другом говорим. Он снова умоляет, я снова извиняюсь.       Собираю в себе все силы. Концентрирую их в гортани и произношу:       — Я женюсь.       И вижу, как она — надежда — скопившись осколками в уголках его глаз, стекает по щеке.       — Извини, — добавляю, чувствуя вину.       Хотя знаю — не виновен. Я не разбивал. Это ударная волна от взорвавшейся вселенной наконец и до нас дошла, думаю я.

***

      Всё остальное время до заката я провёл в номере, бесцельно лёжа в кровати. Так и не знал, куда себя деть и что с собой сделать. Бесполезным телом лежал и чувствовал какую-то пустоту в самой глубине своей души. И эта пустота была такой тяжёлой, что я даже встать не мог. Наверное, это та звезда, что во мне прежде разгоралась, окончательно потухла и осталась камнем неизвестным лежать. Наверное, это она так тяготила мою душу, не позволяя выдохнуть с облегчением.       «Это всё пройдёт», — говорил я себе, выходя на балкон за очередной порцией никотина.       Да, наверняка такое чувство внутри и должно быть, когда ты к новому этапу жизни подступаешь. Не бывает легко на душе, когда в желудке звёзды тухнут.       И несмотря на то, что человеческие желудки уже давным-давно звёзды переваривать научились, меня не отпускал страх, что она гнетущим камнем во мне заляжет, не выведется из организма никакими лекарствами и останется со мной до самого конца жизни. Останется пустым, апатичным и тяжёлым чувством со мной навсегда. И от этого мне было вновь страшно.       Было страшно всё. Было страшно, что сделал неправильный выбор, было страшно, что оступился, было страшно, что потом это всё будет уже не вернуть.       И я хотел верить и верил, что это всё просто «предсвадебная хандра». Я уверял себя, выкуривая предпоследнюю в пачке сигарету, что как только Миджи вернётся, как только я взгляну в её глаза, прикоснусь к губам — пойму: всё верно. Всё так, как и должно быть. Оттого ждал её, как самый верный пёс своего хозяина с работы не ждёт. Порывался написать, спросить, как скоро приедет, да только что-то меня останавливало. Что-то внутри говорило: «Просто жди. Всему своё время».       Лёжа в одних пижамных штанах в кровати и обнимая подушку, я представлял, что обнимаю Миджи. Та пропахла её шампунем, и рисовать этот утончённый образ было даже несложно.       Я пытался уснуть, чтобы скоротать время. Переворачивался с боку на бок, жмурился, будто в этой кромешной темноте было недостаточно темно. Считал овец, но сдался, дойдя до пяти сотен. Хотел было посмотреть на время, но побоялся, что прошло от силы полчаса, вместо той вечности, что ощущалась мной.       Когда шла пятая по счёту бесконечность, в дверь постучали.       Я вздрогнул.       Вернулась!       Ну наконец. Как камень с души упал, звезда из желудка испарилась, и в одну секунду стало так легко, что я без усилий с кровати вскочил и к двери. Успеваю расцвести в любовной улыбке, когда открываю её.       Но улыбка сразу пожухлыми бутонами падает на землю. Мне не нужен свет, чтобы распознать стоящего в дверях человека. Мне достаточно слуха и его приглушённого дыхания. Мне достаточно обоняния и запаха табака, смешенного с алкоголем: в руке бутылка то ли виски, то ли коньяка.       Мы стоим так с минуту. Я слушаю и нюхаю. Он дышит.       В какой-то момент делает шаг ко мне, переступает порог, захлопывая за собой дверь. Обдаёт моё лицо выдохом, полным алкогольных паров, ещё раз шагает, оставляя между нами около десяти сантиметров и, издав непонятный мне звук: то ли стон, то ли всхлип, то ли просто выдох, шепчет звенящим в тишине криком:       — Давай сбежим, умоляю. Давай сбежим, Чонгук.        Я чувствую, как он смотрит прямо мне в глаза, хоть и не видит их. У меня по телу мурашки бегут, я опять себя загнанной в засаду ланью чувствую. И слыша его — льва — тяжёлое дыхание, я боюсь, что меня вот-вот на кусочки раздерут, раскидают по всей комнате, и после даже самый искусный хирург мира воедино не соберёт.         Отвечаю, сжав кулаки, словно пытаюсь так все силы свои сконцентрировать и не поддаться. Напоминаю себе о своём сегодняшнем решении.       — Я уже сказал тебе, — еле слышно.       И снова тот звук. Теперь различаю ясно — всхлип.       Тёмными силуэтами вижу, как он бутылку ко рту подносит и прямо из горла делает глоток. Обратно ко мне поворачивается и пошатывается. На секунду мне мерещится, будто сдерживает желание ко мне прижаться, но я эту мысль куда подальше отбрасываю, продолжаю на него смотреть, совсем не зная, что сделать могу.        — Я люблю тебя, Чонгук, — так тихо, будто надеется, что я не услышу.       Жмурю глаза. На секунду думаю, что уже сплю, и незаметно щипаю себя за ногу в попытке проснуться. И теперь уже сам плакать готов. Потому что ответить «И я тебя» хочется больше, чем жить. Но я силой из себя давлю:       — Я завтра женюсь.       — Мне плевать, что будет завтра, Чонгук. Я люблю тебя уже сегодня.       Качаю головой, совсем тихо, горько усмехаясь.       — Я завтра женюсь, — цежу эту фразу сквозь боль.       — Тогда хотя бы сегодня… — Он лишает меня тех десяти сантиметров пространства, прижимаясь всем телом к моему. — Хотя бы сегодня… — выдыхает в самое ухо, — …люби меня так же сильно, как и я тебя.       Его губы почти касаются моей кожи, и я чувствую, как мои ноги подкашиваются от желания упасть в его объятия. Но я вновь беру себя в руки и, отшатнувшись от него, вновь качаю головой в отрицании:       — Миджи скоро вернётся, если она нас застанет, я не смогу ей…       — Сейчас половина десятого. Какой девичник заканчивается так рано? — он перебивает заранее отрепетированным ответом.       Сметает единственный мой аргумент. И теперь я беззащитен. А он, мою беззащитность чувствуя, за руку хватает и в ладонь бутылку всовывает.       Медлю пару секунд, всё ещё пытаясь заставить себя дать полноценный отказ. Но жмурюсь.       Делаю вдох.       Выдох.       Глоток.        Алкоголь по телу жаром разливается. Всё же это коньяк. Я чувствую, как по коже ещё раз мурашки бегут, чувствую, как Тэхён забирает бутылку и снова сам из неё пьёт. Откидывает голову и смеётся, словно злорадствуя над моим безвольным бессилием.       — Если бы ты не сбежал, Гук-и, — прежде смешанный со всхлипами, надрывистый шёпот превращается в басистый, и я чувствую, как это пробивает всю мою оборону.       — Я тогда не мог по-другому, — всё ещё пытаюсь оправдаться.       — А я сейчас по-другому не могу, понимаешь?       Кусаю губу. Пытаюсь не позволить этим словам вылететь из моего рта. Но я уже не в силах держать себя под контролем.       — Понимаю.       Я опять чувствую, как он на меня смотрит, и уверен — сейчас на его лице улыбка хищника появляется, потому что моё «Пониманию» для нас обоих равносильно «Я тоже не могу».       Чувствую горячее дыхание на своей шее, сильную руку на плече, вновь слышу шёпот:       — Давай сбежим, Чонгук. Я так тебя люблю, — но в этот раз уже увереннее в разы.       Эти слова сильнее любого удара бьют по моим коленям, заставляя ноги подкашиваться. И мне на секунду кажется, что я вот-вот упаду, но Тэхён держит меня крепко.       Вдруг пускаюсь в бегство.       «Курить», — сплошным текстом летит в голове.       За пару шагов — на балконе, и моргнуть не успеваю, Тэхён уже рядом. Со мной на холодном декабрьском воздухе вновь обжигает мою шею, по которой мурашки то ли от холода, то ли от его дыхания.       Жмурюсь, чувствуя, как голова кружиться начинает, не глядя тянусь к подоконнику, хватаюсь за сигареты.       В пачке осталась только одна. В голове мысль о танце наших выдохов, и я сухо смеюсь, пытаясь откинуть её куда-нибудь.       Нащупываю зажигалку, щёлкаю ею и на секунду замечаю, как в глазах стоящего напротив Тэхёна отражающимися бликами искр звёзды сверкают, и чувствую, как ноги подкашиваются. Я ошеломлённо смотрю на него, кажется, целых десять бесконечностей, пока до конца не осознаю́: звёзды снова на месте. Они с той, что во мне, одновременно загорелись, как от зажигалки. Они — доказательная база его слов, и они же — мои советчики, говорящие, что раз на месте давно потухших звёзд новые появиться могут, то и под горой пепла во мне чувства всё ещё алыми углями тлеют. Шепчут, что надо лишь подуть, оголить их и позволить жадному огню охватить всё, что он только поглотить сможет.       Ни одной мысли о Миджи в голове не осталось. Ни одной мысли о том, что, как только она придёт, мне станет легче, — нет. Потому что я не хочу, чтобы мне становилось легче. Потому что я хочу утонуть в этом пламени, захлебнуться, умереть от отравления угарным газом, на что угодно готов, лишь бы не быть коронованным завтра.        И, к слову, Тэхён был прав.       Человек не властен над чувствами. Конкретно я не властен над чувствами. И если уж я и не в силах больше себя в руках держать, если уж главенствует в моём теле сердце, а не мозг, то, может, мне стоит дать ему волю, довериться Судьбе, которая наши с Тэхёном истории воедино связала так крепко, что даже четыре года разлуки, даже и три его, и три моих клинических смерти разорвать эту связь не смогли?        Через ещё пару бесконечностей Тэхён вырывает из моих губ губительно медленно тлеющую сигарету. На секунду мне кажется, что он хочет поцеловать меня, и я задерживаю дыхание, хватаюсь за перила, что за моей спиной, крепче, словно они — единственное, что меня от смерти уберечь может. Но он лишь прикладывает сигарету к своим и, затянувшись, пускает дым в пляс, отворачивается от меня и пару секунд смотрит на огни ночного Парижа. Не только я охвачен огнём. Весь Париж в эту ночь сгорит дотла.        — Пожалуйста, давай сбежим… — одними губами произносит он не поворачиваясь.       Хватаюсь за бутылку и делаю ещё один глоток. Надо ещё немного огня во мне, чтобы я обезумел от жара чувств в той же степени, что и он.       Хочу обратно перехватить сигарету из его пальцев, но он руку ловко уводит от меня. Глазами сверкает, шаг — всё ближе, и сам — сигарету к моим губам, рукой свободной — за талию, и я чувствую, как по всему телу словно электрический ток разбегается.       Уверен, я вот-вот в судорогах упаду, потому что, когда я, затянувшись, дым выдохнуть собираюсь, Тэхён сокращает расстояние между нашими лицами настолько, что почти касается своими губами моих, и весь дым, выдыхаемый мною, вбирает в себя.        В эту же секунду моё останавливается сердце. Это похоже на очередную смерть и воскрешение в миге, как тогда, на его концерте. Это похоже на чувство, что разгорающееся во мне ядро уже внутренние органы обжигать начинает; и когда он, выдохнув дым мне в лицо, своими губами моих касается, я сгораю дотла, серым пеплом на пол балкона осыпаюсь и чувствую, как сквозь мои мышцы, органы, кости и кожу ромашки пробиваться начинают, словно ростки бамбука, всю плоть пробивают насквозь, заставляют меня цвести, пока внутри всё пожаром полыхает.        Я уверен, что опять взрываются соседние с нашей галактики, потому что я чувствую, как моё сердце бьётся так быстро, что скоро совсем остановится. Потому что когда его лежащая на моей талии рука начинает сползать ниже, когда его пальцы обжигают мою замёрзшую голую кожу так, словно и он изнутри полыхает, я начинаю задыхаться. Но, даже понимая, что вот-вот упаду посиневшим трупом, от губ его свои отрывать не собираюсь. Что есть моя смерть рядом со всеми теми чувствами, что зажигают звёзды? Что есть мой труп, если Судьба нас сплела? Если Она захотела так, то, даже если я умру прямо сейчас, этого будет недостаточно, чтобы нашу с Тэхёном связь разорвать.        Он отрывается от меня на секунду, чтобы глотнуть алкоголя, и я даже не успеваю перехватить бутылку, Тэхён затягивает меня в поцелуй, и я чувствую, как коньяк, словно лава, словно само пламя, из его губ в мои перетекает. Пытаюсь сглотнуть и сделать выдох, откидываю голову, а он уже на моей шее, он клеймом раскалённым меня прижигает, а потом ещё ближе ко мне жмётся. Чувствую, как в мою ладонь тычется горлышко бутылки и, взявшись за него, допиваю одним глотком все остатки. Следом подношу к губам уже почти догоревшую сигарету и втягиваю в себя все самые горькие смолы. И почти давлюсь, когда уже я сам, добровольно, к губам его примыкаю, выдыхаю свой дым в него, и чувствую, как его бедро меж моих пробивается, давя на мой пах. Окурок на пол кидаю, руки сами собой за его воротник хватаются: одна пуговицы расстёгивать начинает, а вторая — жгучую шею отлаживает, готовя место для такого же клейма, что на моей коже красным пятном проступает.        — Давай сбежим, Чонгук, давай сбежим, — шепчет мне в ухо этот дьявол во плоти.        Я уверен, это он меня адскому пламени предал.        И теперь я, кажется, достаточно обезумел, чтобы согласиться.       Перед моими глазами его лицо уже заплывает бликами ночного города, которые я, клянусь, никак по-другому, кроме как звёздами, назвать не могу. Они сбежали из соседних галактик к нам, думаю я. Они от гибельных взрывов улетели и на зарождение новой звезды пришли посмотреть. Они над нами толпой скопились, мигают лучами, шепчутся. Они наш союз благословляют, я знаю. Ведь что это, если не любовь, когда массивное, самосветящееся небесное тело, состоящее из газа и плазмы, в котором происходят, происходили или будут происходить термоядерные реакции, появляется не из холодных, разреженных облаков межзвёздного газа, а от одних лишь поцелуев?        В какой-то момент всё вокруг так ярко загорается, что мне на секунду кажется — я ослеп. Или что я умер и вот-вот перед богом на небесах предстану, потому что звёзды перед моими глазами горят так ярко, что мне приходится жмуриться. Я сильнее в Тэхёна вцепляюсь, руки уже почти все пуговицы преодолели, а его пальцы всё ближе к моему паху, отчего я выдыхаю с приглушённым стоном.        Свет оказывается не звёздами       Я понимаю это только тогда, когда Тэхён почему-то резко от меня отлетает, а меня чья-то рука по щеке бьёт так сильно, что я валюсь на пол балкона, рассыпаюсь пеплом, и, кажется, уже готовлюсь действительно к богу вознестись, как слышу тихий плач. Не Тэхёнов, а женский. Осознание, что плачет Миджи, вытравливает из моей головы всё безумие за считаные секунды. Я никогда прежде не видел её слёз и плача её не слышал.       Рука тянется к пульсирующей щеке, взгляд наверх, к свету, который всё ещё глаза слепит. Возле меня, сжимая руки в кулаки, стоит брат Миджи. Лицо налито злостью, и я, кажется, даже вижу, как он сдерживает себя от желания пнуть меня в печень. Сама же Миджи, прикрыв свой рот рукой, стоит возле кровати и смотрит на меня глазами, полными слёз. Бледная, с искренним непониманием и шоком на лице.       Я замираю. Опять притворяюсь мёртвым, но не учитываю одного фактора — моя грудь всё ещё вздымается, не отошедшая от той жаровни, от той звезды, что внутри меня сейчас тухла. Это и выдаёт меня, я уверен, по-другому бы меня от трупа и не отличили, ведь я был так же мертвенно бледен, как и Миджи.        — Сука, с мужиком, — цедит нависший надо мной мужчина, — за день до свадьбы. — Он наклоняется ко мне и хватает за плечо. — Жиголо, так ещё и пидор!       Я поражаюсь силе его рук, потому что он меня одним движением от пола отрывает и уже заносит надо мной кулак, но прежде стоящая в безмолвном оцепенении Миджи вдруг срывается с места и хватает того за кулак.        — Не надо, дагэ! — вскрикивает она, и мужчина действительно останавливается, слушаясь её.        Он отпускает меня, и я снова ударяюсь лопатками об пол, гляжу на Миджи с молящей благодарностью, но быстро отвожу взгляд, ведь в глазах её вижу то, что боялся увидеть больше всего, — разочарование.        Я слышу, как она всхлипывает, и вместе с ней чувствую одну на двоих боль в груди, которая раздирает и горло, когда ты пытаешься сдержать негромкий выдох, сопровождаемый обычно жалобным стоном.        — Почему ты не сказал, — шепчет она, кусая губу, пытается произнести это так, чтобы вышеупомянутый стон остался внутри, но у неё получается из рук вон плохо, из-за чего слова мешаются с ещё одним всхлипом.        Я открываю было рот, чтобы сказать что-то, ещё сам не знаю что, но Миджи лишь головой качает, прикрывает глаза и, не смотря на меня больше, выходит с балкона, бросая напоследок пропитанное болью: «Поговорим завтра».       Её брат, бросив на меня взгляд, полный презрения, уходит следом.       Тэхёна тоже нет — сбежал, стоило осознать происходящее.       Я остаюсь лежать на балконе. Рассыпанный осколками, пеплом, ромашковыми лепестками. Чувствую себя тем букетом, что у Тэхёна на столе рабочем стоял. Некогда прекрасный, но донельзя уродливый сейчас. Скрюченный, замёрзший, сжимающийся на полу от подступающей судороги. Это чёрная дыра внутри меня образуется. Это поля ромашек ураганами покрываются, которые эти ромашки вырывают и несут в неизвестность дальнюю. Это я себя ко второй смертной казни приговариваю.        Лежу так ещё около минут десяти. Прислушиваюсь к собственному дыханию, пытаюсь погасить разрастающуюся по всему телу боль, медленно ползущую по организму от грудной клетки, но выходит из рук вон плохо. Потом заставляю себя сесть и прячу лицо в руках.        Что я, чёрт возьми, наделал.        Мне снова становится мерзко, отвратительно от себя. В кого я превратился? Как я из того, кто чувства и мысли свои под диктатурой держит, так быстро докатился до того, кто «над чувствами не властен»? Почему я не взял себя в руки? Почему свои грешные желания не поборол? Почему не завладел каждой своей мыслью, не надел на каждую ошейник и не держал поводок так крепко, что они не смели даже жалко скулить у моих ушей? Почему я тогда смог, а сейчас — нет? Я ведь когда-то пережевал собственную плоть, проглотил и переварил. Я когда-то себя принёс в жертву себе же. Так почему сейчас не смог так же? Не смог отвергнуть, не смог забыть, не смог устоять? Неужели отсутствие Тэхёна в моей жизни уже четыре года так ни к чему и не приучило меня? Неужели моя любовь к Миджи была лишь временной, неужели я её считал за того, кого бросить можно, только на горизонте Тэхён появится? Каким же дрянным человеком нужно быть, чтобы так ждать до последнего, приносить чужую любовь в жертву ради своих мимолётных желаний, ради своих эмоций? Не эмоции и желания ведь человеком владеют, а разум, голова, мозг. И когда я летел в Париж, я убеждён — голова моя твёрдо стояла на плечах, как и сейчас. Так что же мешало ей думать, хотя бы один раз задать себе вопрос: «Что я творю? Почему я чужую судьбу гублю? Ради чего?» Ради какой-то уже давно упорхнувшей любви? Ради своих чувств, которые контролировать даже пытаться не хотелось? И хоть раньше тоже не хотелось, я же, блять, понимал, что так лучше и для меня, и для неё. Так почему сейчас я этого не вспомнил? Почему сейчас не сделал так же? Почему тогда мучил Миджи своими дурацкими чувствами? Почему сейчас мучу себя же своими дурацкими чувствами?        Абсурд, это какой-то сплошной абсурд.        Выдыхаю сквозь дрожь, на которую уже всё полуголое тело пробило, но остаюсь на плитке холодной сидеть.        Что ты делаешь с собой, Чон Чонгук?       Неужели твои желания и несбыточные мечты стоили разрушенных судеб? Неужели тлеющие внутри тебя алыми углями чувства стоили того?        «Нет, не стоили», — отвечаю сам себе.        Встаю на ноги, свешиваюсь с балкона и гляжу на Париж, украшенный звёздами. Я думал, они разбежались. Но опять ошибся. Их лишь больше стало. Они столпились вокруг меня и смотрят, как Миджи, с разочарованием, как её брат — с омерзением.        Звёзды презирают безвольных глупцов.        И прямо сейчас я чувствую, как они мои глаза вместе с влагой покидают. Потому что они никогда не потерпят такого позора — сверкать в глазах изменщика.        Опускаю взгляд, стыдясь. Смотрю вниз. И чувствуя то самое, необъяснимое желание прыгнуть вниз, о котором мне Дюви поведал, рассыпаюсь на тряпочные рыдания. 

*** 

      Меня ждала ещё одна бессонная ночь. Без единой сигареты, без единого взгляда на часы, без единого слова. Только я и летающие в моей голове неопрятным беспорядком мысли.        Сегодняшней ночью я понял, что моей единственной проблемой со сном всегда был я.        Сегодняшней ночью я столько думал, что болела голова и руки тряслись, так сильно курить хотелось, но казалось, что стоит мне выйти из номера, как каждый постоялец отеля в меня тыкать пальцем начнёт, крича об измене в ночь перед свадьбой. И мне стало так тяжело, что даже смешно, от осознания собственной зависимости: без пары затяжек я был бесформенной размазнёй. Сейчас, чувствуя столько разрушающих меня изнутри эмоций, я просто нуждался хотя бы в одной сигарете. И думая почти каждую минуту о том, как хорошо было бы сейчас покурить, я чувствовал стыд за то, что не могу найти спокойствие в трезвости своего ума.        Больнее всего было думать о Миджи. И мне было стыдно за то, что единственное, что я чувствовал, — это был стыд. Ни раскаяния, ни желания извиниться и время вспять повернуть. Только тихий стыд, считай, смирение, добровольное признание во всех грехах: любил не так сильно, чтоб любовью на всю жизнь назвать можно было; изменил морально за месяц, физически — за сутки до свадьбы; вытер ноги о чувства, изменяя прямо там, где вместе с ней спал.       Стыд — это никогда не желание что-то поменять. Это никогда не раскаяние. Это исключительная жалость к собственной личности, признание её ничтожной и немощной. Стыд — это эгоистичное желание сделать что угодно, лишь бы стыда не чувствовать. Стыд — это неумение принимать свои ошибки и справляться с их последствиями. Это бег от ответственности.       И хоть я и стоял на балконе твёрдо, мысленно я убегал, убегал так далеко, как только мог, подальше от Франции, от Китая и Кореи, куда-то в Бразилию, к истокам Амазонки, куда-то глубоко в джунгли, где в густой листве тропических деревьев даже от Солнца спрятаться можно, что уж говорить о каких-то людишках.        Мне было стыдно за своё грязное предательство. Вспоминая, сколько она для меня сделала: вытащила из горючей любви к Тэхёну, устроила на работу, за руку провела к новому жизненному этапу, — я корил себя за то, что утаил сомнения. Миджи заслуживала знать правду с самого начала, она заслуживала сразу после концерта услышать от меня: «Дюви — мой бывший». И в тот день, когда я переносил наш с ней ужин ради встречи на крыше, она заслуживала слышать не циничную ложь, а «Мне нужно поговорить с ним, но я обещаю тебе, это никак не коснётся наших с тобой отношений». Моей изменой ведь стали не поцелуи и прикосновения, а ещё тот вальс наших выдохов. Моей изменой стала в первую очередь моя ложь, моё предательство её слепого и бескорыстного доверия, которое я годами заслуживал. Такая измена — самое мерзкое, на что человек способен. Предательство чужого доверия — это то, что я сделал четыре года назад с Тэхёном, и то, что я сделал сейчас с Миджи. И я уверен, в данный момент я был самым отвратительным человеком на всей планете.        Так было всю ночь. Я стоял с трясущимися от желания курить руками и плакал. Я заходил в номер, потому что становилось слишком холодно, умывался ещё более холодной водой и быстро возвращался на балкон, боясь случайно поднять взгляд на зеркало и в нём увидеть не себя, а того подлеца, кто за меня всё порушил. Я возвращался на балкон и снова плакал. Плакал от стыда, от своего бессилия и от ненависти к собственному разуму.       К утру, когда рассвет встречал меня кровавым жертвоприношением, я всё ещё стоял на балконе. От щелчка двери, который был отчётливо слышен в тишине только просыпающегося города, я вздрогнул и мгновенно обернулся, но идти к входу не осмеливался. Стоял и гадал, кто: Миджи ли?       В первый раз за эти сутки оказался прав.       Она вошла в спальню и, стараясь не смотреть на меня, стоящего в двери балкона, сказала: «Выйди, пожалуйста. Я хочу собрать вещи». Она сказала это так безэмоционально, как только могла. Она сказала это так тихо и холодно, как только звонкий и тёплый голос позволял ей. И я на секунду ужаснулся от мысли, что она напомнила мне Тэхёна, некогда так же разбитого и растоптанного по полу мною.        «Мы можем поговорить?» — спрашиваю я так же тихо, стараясь не нарушать той звенящей тишины, которая повисла в комнате. «Не сейчас». — Она отворачивается от меня, и я вижу, как вздрагивают её плечи. Кусаю губу до крови. Иду к шкафу, трясущимися руками достаю первую попавшуюся толстовку и джинсы оттуда — эту ночь я так и провёл: в одних пижамных штанах — переодеваюсь так быстро, как только тремор мне позволяет. Затем поворачиваюсь к Миджи и, готовясь разбить свою голову о стену собственноручно, спрашиваю: «У тебя есть сигареты?» Она, не говоря ни слова, выуживает из кармана пачку и кладёт её на угол кровати. Я подхожу и беру. Уже уходя, останавливаюсь в дверном проёме и, стоя спиной, тихо-тихо говорю: «Я буду в ресторане отеля, если понадоблюсь». Следом сжимаю в руке пачку сигарет и, слизывая каплю крови с собственной губы, покидаю место преступления.        Ноги сами понесли меня на улицу, где я выкурил за раз не меньше пяти сигарет. Курил до тех пор, пока руки не перестали трястись, а голова не начала кружиться так сильно, что мне казалось, я вот-вот свалюсь замертво прямо посреди улицы. Следом, как и обещал, направился в ресторан. Людей в холле ещё было немного, но мне по-настоящему казалось, что каждый из них смотрит на меня с высокомерным презрением, каждый в спину пальцем тычет и шепчет своему товарищу: «У него сегодня свадьба, а он ночью со скрипачом каким-то кутил». Кажется, даже слышу эти слова позади себя, но, обернувшись, не нахожу взглядом никого, кто на меня внимание обращал бы.        Сажусь за самый дальний столик, в углу ресторана, подальше от окна, будто подсознательно надеясь на то, что меня никто не найдёт, и я просижу здесь до тех пор, пока все свидетели моего присутствия в этом отеле не останутся именами на надгробных камнях. И сижу как минимум полчаса. До тех пор, пока не замечаю знакомую фигуру: высокую девушку с чемоданом, который, когда она меня замечает и к столику направляется, увозит тот высокий мужчина, что меня вчера жиголо и пидором именовал.        Миджи садится напротив меня. Смотрит в мои глаза ровно две секунды и отводит взгляд. Наверное, испугалась того, что в моих глазах ничего не сверкает. Нашла в этом ещё одно доказательство измены.        — Мы отменили свадьбу, — говорит она с выдержкой. Знаю, что за этим последует ещё что-то, но чувствую, как она делает отдельный акцент на этом предложении. — Тебе нужно будет оплатить пятьдесят процентов от стоимости. — И тянет ко мне бумажку с шестизначным числом и знаком евро на конце. Прежде за всю свадьбу собирался расплатиться её отец. — Я думаю, ты понимаешь, что работать мы вместе больше не сможем. По приезде в Китай ты можешь отработать две недели, если тебе это потребуется. Твои вещи из квартиры я перевезу в камеру хранения, ключ тебе передадут. Номер оплачен ещё на четыре дня, билет у тебя есть.        Следом она умолкает, делает паузу, в которой я мог бы успеть спросить о чём-то. Но я молча смотрю сквозь стол, переваривая сказанную ею информацию. Прикрываю глаза, стараясь игнорировать прежде незнакомую мне сталь в её голосе. И когда она уже порывается встать, всё же говорю:        — Я могу объясниться?        Поднимаю взгляд к её глазам и замечаю, как они покраснели. Кажется, от стыда за меня. Замечаю растрёпанность волос и опухлость всего лица.        — Я не хочу знать, — качает она головой.        Я молчу. Она тоже не говорит ничего дальше, но даёт мне последний шанс сказать хоть что-то, сидит напротив меня и ждёт. Я сглатываю все те слова, которые выстраивал в некую речь всю эту ночь, все объяснения и причины своего поступка. Оставляю на языке лишь окончание этой речи и позволяю ему прозвучать:        — Тогда позволь мне просто извиниться. Ты не должна была видеть это. Я должен был сам рассказать обо всём, когда только почувствовал, что что-то идёт не так. Спасибо, что ты появилась в моей жизни. Ты очень много для меня сделала, и я жалею, что не смог отплатить тебе тем же.        Мы встречаемся взглядами. Она кивает мне, а я даже по глазам не могу прочитать, означает ли этот кивок хотя бы просто веру в искренность моего раскаяния.       Она держит зрительный контакт со мной ещё долю секунды, за которую я успеваю ещё раз пробежаться по её лицу и снова зацепиться за маленькое чёрное образование левее зрачка в её голубой радужке, за родинку на скуле. Не успеваю вновь посмотреть на пухлую нижнюю губу, потому что она встаёт и уходит не оглядываясь.       Когда проходит достаточно времени, чтобы я мог уверенно сказать, что Миджи покинула отель, я снова выхожу на улицу. Стою у самого входа и достаю из пачки последнюю сигарету. В голове вакуумная пустота. В душе тихий траур. Осторожное прикосновение к моему плечу не позволяет впасть в транс и забыться.        — Как ты? — осторожно спрашивает Тэхён, стоящий рядом со мной.        Будто караулил меня.        Вопрос откровенно идиотский, и даже отвечать не хочется.       И я не отвечаю, просто выдыхая горький дым.       — Вы отменили свадьбу, да? — спрашивает Тэхён, и мне на секунду кажется, что за моей спиной не он. Как Тэхён, привыкший молчать, привыкший продумывать каждое своё слово и не болтать впустую, мог задавать такой глупый вопрос? Неужели это не очевидно? Неужели ему не понятно, что люди после такого не женятся? Изменщик никогда не должен быть коронован, разве это не очевидно?       Я быстро поворачиваю голову и удостоверяюсь: да, это Тэхён. В тёмно-сером пиджаке, в жилетке, в брюках.       Будто на свадьбу вырядился.        — Отменили.       — И что ты… думаешь об этом? — Он крадётся осторожно, но я слышу, как он наступает на звенящие осколки моих чувств, выдающие его.        — Я думаю, что это было ошибкой.        — Свадьба?        Я ещё раз поворачиваюсь к нему. Замечаю его взгляд на своей сигарете и качаю головой: нет, сегодня мы танцевать не будем, дорогой. Разглядываю его равномерно-фарфоровое, опять спрятанное под гримом, лицо.        — Всё, Тэхён.        Он глядит мне в глаза. Глядит и будто не замечает их пустоты. Будто эта пустота ему и безразлична вовсе. Как будто в этой пустоте он собственную видит, оттого и не пугает она его, как Миджи напугала.       Я отворачиваюсь.        Мы молчим до тех пор, пока я не выкидываю окурок в урну. Я слышу его присутствие рядом со мной и гадаю, какая глупость посмеет вылететь следом из его умного рта.       — Я улетаю завтра утром, — а вот и она! — Ты не хочешь поехать со мной?        Горько смеюсь. Будь во мне силы, я бы снова расплакался сейчас, но бессонная ночь не оставила во мне ни слезинки. Потому остаётся только ломать губы в кривой улыбке, медленно перерождающейся в злобный оскал.       — Неужели ты не понимаешь, что это неуместно? — спрашиваю я у этого человека, так похожего на Тэхёна. Он молчит. — Ты так эгоистичен, Дюви. — Я качаю головой.        — Что не так? — спрашивает у меня он.        — Всё не так. — Я смотрю ему в глаза и пытаюсь понять: он притворяется или действительно не понимает? — Ты сломал мне жизнь, — обращаюсь я к нему, хоть и понимаю, что адресатом данных слов должен быть я, — и сейчас спрашиваешь, хочу ли я поехать к тебе?        — Ты тоже сломал мою жизнь, знаешь, — зеркалом отдаётся мне. — И ты тоже эгоистичен, Чонгук.        — Я не хочу говорить с тобой, — отсекаю я, боясь услышать правду.       — Да, ведь лучше бежать от проблем, всё верно, — снова слышу я этот ядовитый, подобный шипению тон.        Будто нарочно он меня провоцирует. Неужели не видит моей неготовности говорить сейчас? Неужели не читает мои мысли, неужели не может предугадать каждое моё следующее слово и уже заготовить ответ на любое из них?       Мы снова стоим молча. Я пытаюсь успокоить закипающий во мне гнев, а Тэхён ждёт ответа. Ответ звучит слишком тихо и спокойно для таких слов:        — Лучше бы тебя не было в моей жизни, Тэхён. Лучше бы ты не появлялся в ней ни пять лет назад, ни сейчас. Я не хочу иметь с тобой больше ничего общего. Уходи.        Он хмыкает, не глядя на меня. Я чувствую, что ему больно, потому что сейчас мы испытываем с ним одну боль на двоих. Потому что я эти слова обращаю себе же, и сам не знаю, почему говорю их ему. Наверное, потому, что проще считать, что это Тэхён — виновник всех моих бед, что это Тэхён — виновник каждой моей бессонной ночи, каждой вытекшей из моего глаза звезды и моей сожжённой жаром пылавших во мне чувств жизни.       Тэхён стоит рядом со мной ещё совсем недолго. Будто мысленно что-то мне говорит. Да только его сигналы до меня не доходят. Совсем скоро разворачивается и, не прощаясь, уходит. Без ссор и криков. Так же тихо, как и я когда-то. Мне остаётся только наблюдать за его отдаляющейся фигурой, которая в конце концов исчезает в глубине улицы. И последняя, самая слабо горящая и маленькая звёздочка, каким-то образом уцелевшая во мне, скатывается по моей щеке.        Но я уже сказал, ещё четыре года назад, что погибель моя в Тэхёне, с Тэхёном и от рук Тэхёна — неизбежна. Как и его во мне, со мной и от рук моих. И сейчас мы — два живых мертвеца, единственные во всей Франции, связанные верёвкой, которая всё сильнее на шее затягивается с каждым метром между нами. Мы расправлялись с собой собственноручно. Добивали свои ещё дёргающиеся в конвульсиях трупы. Моё обезглавленное тело кидали в телегу и увозили с площади. Его, с рассечённой шеей, прятали в чёрный пакет. Место преступления очищено. И только звёздам оставалось смотреть, шептаться и судить.        Я больше не видел Тэхёна и не слышал ничего о Дюви. Он исчез из моей жизни, как я и просил. Вспоминать о нём часто не приходилось. Его молчаливый образ всплывал в моей голове лишь тогда, когда я, стоя на балконе и разглядывая причудливый танец моего одинокого дыма, почему-то слышал тот самый зов пустоты.