Без слов

Глеб выдохнул горький, приевшийся сигаретный дым и поднял глаза на стремительно темнеющее небо. В чём-то Питер не отличался от Москвы ни на секунду — из-за ярких огней звёзды было разглядеть решительно невозможно, как бы не хотелось. Но фантазией он обделён не был, поэтому с лёгкостью дорисовал на тёмно-синем мириады светящихся белых точек. А вон там падает одна. Можно загадать главное желание в своей жизни — стать счастливым, и глупо надеяться, что когда-то оно всё-таки сбудется. И неважно, совсем неважно, что звёзды он себе лишь представил. Желание было самым искренним из всего, что он говорил и делал в последнее время. На балконе было до ужаса холодно — конец ноября и первые снегопады вызывали вопросы по поводу его сидения на ледяном полу, да ещё в тонкой зипке мрачно-серого цвета. Но Глебу было слишком лениво вставать и возвращаться в тёплую квартиру, поэтому он продолжал созерцать небо и выкуривать одну за другой. — Ты че, блять, ебанутый? Кажется, даже воображаемые звёзды всё-таки исполняются желания, потому что его билет в счастье только что ворвался на балкон, с ещё красными от мороза щеками и явно недовольным взглядом. — Привет. Глеб мягко улыбнулся, рассматривая хорошо знакомое, выученное до мельчайшей веснушки лицо. Серафима он не видел месяц, полный гастролей из открытого после рехаба тура, и потому жутко соскучился. Особенно в его квартире, каждой мелочью напоминающей о хозяине, но в которой самого Серафима не было видно. — Привет, ебанько, — Серафим обхватил его предплечье и потянул вверх. — Вставай, заболеешь и без этого. Не особо осознавая своих действий, Глеб поднялся на плохо слушающиеся ноги и по инерции прижался к горячему телу, крепко обнимая. — Я скучал. Пиздец как. Серафим то ли по забытой привычке, то ли по инерции принюхался. Алкоголем не пахло, и это утешало. Не сорвался. Но почему такой сентиментальный? — Я тоже, ледышка. И утянул его в комнату, закрывая за ними дверь и обнимая по настоящему, крепко, утыкаясь в чужие волосы. Глеб пах морозом, сигаретами и какими-то новыми духами, отдающими деревом и какой-то травой. Вкусно до пизды, дай Серафиму волю — стоял бы всю жизнь и дышал этим родным запахом, впитывая его в каждую клеточку собственного организма. А Глеб плыл, плыл нещадно. То ли окружившее его тепло разморило, то ли привычные и крепкие объятия — но он был в состоянии лишь крепко ухватиться за чужие плечи и повиснуть, утыкаясь носом куда-то в ключицы. Тёплый. До дрожи тёплый и мягкий, пусть и похудел на несколько размеров. А ещё Глеб слышал, как Серафим глубоко втягивал воздух, неосознанно прижимая к себе поближе. И это доказывало, что не один скучал лучше, чем все слова. Они вообще за несколько лет не научились толком разговаривать — решали всё на уровне взглядов, жестов и бесконечных прикосновений. После орущих на их концертах людей они больше всего мечтали о тишине, и каждый раз находили это спокойствие друг в друге. — Пойдём тебя чаем греть. Но иногда слова были нужны и важны, пусть даже самые простые и незначительные. Глеб просто слышал эту заботу в голосе Серафима и был готов на всё, что угодно. Сорваться в Питер? Билет уже куплен. Взять выходной? Уже решаю с Серегой этот вопрос. Лечь в ребуху в надежде выйти из бесконечного цикла наркотиков? Да, ты прав. Жду по субботам. И Серафим стоял твёрдо, вспоминая из раза в раз, как Глеб поддерживал его в тот момент, когда сам Сидорин лечился от наркотиков. Он не имел никакого права его бросить, несмотря на все срывы, проёбы и потерянные обещания. Ради таких моментов Серафим был готов терпеть и заботиться, а Глеб — неизменно вставать после каждого падения и упрямо идти дальше. И поэтому все слова для них казались излишними. Слишком уж многое прошли и проходят по сей день, чтобы придавать серьезное значение набору букв. Зачем, если мимолётное касание говорит само за себя? Серафим сажает Глеба на дальний стул — подальше от приоткрытого окна, заботится о здоровье. Глеб мимолётно пробегает пальцами по чужой руке — скучал, не может натрогаться и не хочет, чтобы тот уходил. Серафим отмеряет ровно полторы ложки сахара — знает, что любит Глеб, готов делать это. Глеб достаёт из кармана неоткрытую пачку и кладёт на стол — помнит любимые сигареты Серафима, специально заехал и купил для него. И зачем им вообще слова, если каждое действие говорит так много? — Я тебя люблю. Но вот такие слова, самые простые и самые нужные, никогда не будут излишними или ненужными. И каждый раз, когда Глеб их слышит от него — неизменно расплывается в улыбке и смешно краснеет ушами. Даже спустя три года не привык, не научился принимать чужую любовь спокойно. — И я тебя. Пиздец как. Но зато научился отдавать всю ту любовь, на которую был способен — пылкую, яркую и настолько живую, что иногда становилось даже больно. В самые тяжелые периоды Глебу казалось, что любовь к Серафиму — единственное, что делало его живым, что отличало от бездыханного трупа. Но потом они виделись, могли касаться столько, сколько захочется, и весь мир становился на тон ярче. Прошли уже эти бесконечные, ебучие ссоры по пустякам, притирку и раскидывание чужих вещей, но гормоны счастья продолжали вырабатываться, как в первые дни. И за это Глеб любил всем сердцем, и поэтому его сердце всегда горело так же, как сейчас горят щёки и всё внутри от горячего чая. А Серафим лишь аккуратно взял чужую руку и грел в своих, улыбаясь о чём-то своём и внимательно изучая Глеба взглядом. И стоило кружке, уже пустой, занять свое место на краю стола, Серафим поцеловал его аккуратно, будучи не в силах проявить сейчас хоть что-то, кроме нежности. Слишком скучал, чтобы напирать. И слишком любит эту пылкую отдачу от Глеба, чтобы прерывать этот момент хоть на секунду. Потому что им не нужны слова, чтобы чувствовать любовь. Всё и так было понятно.