имя его

Теперь преступница смотрела на него с вызовом. Он знал это, несмотря на то, что красные глаза ее были скрыты черной тканью, сдерживающей кровавое безумие. — Можешь по-прежнему убеждать себя, что ты всего лишь реинкарнация Дань Фэна, что грехи прошлого тебя не касаются… и настаивать, что ничего не помнишь. Но тебе не убежать от правды, Пожиратель Луны. Сердце ухнуло вниз. Дань Хэн отвел взгляд в сторону, не выдержав холодного напора: от ее взгляда, пробирающего до кости, ощущение возникало такое, словно массивный ледяной клинок пронзал его внутренности, вспарывал нутро, пытаясь вывернуть его душу наизнанку. В горле встал колючий ком. Он смежил дрожащие веки, не зная, что на это ответить, но женщина и не нуждалась в его ответе. Помолчав, она задумчиво и как-то вдруг мягко добавила, словно теперь говорила не с ним, но о нем — то есть о том, кого когда-то знала, с теплым призраком, старинным другом, который случайно или по вопиющей несправедливости потерял память: — Из всех нас ты был ему самым близким человеком, — Цзинлю усмехнулась коротко самым кончиком темного потрескавшегося рта. Он заметил капельку крови на нижней губе, ощутив, что знает о ней кое-что странное, его не касающееся: её губы всегда покусаны. — Так странно было наблюдать, как кто-то настолько надменный, как он, ладит с таким гордецом. Иногда казалось, что он был готов бросить к твоим ногам весь мир… Несмотря на то, что имел собственную цель. Дань Хэн вздрогнул, вдруг ощутив затылком чье-то нежное прикосновение. По коже стайкой разбежались мурашки, забираясь под складки одежды, во всевозможные доступные места. Они атаковали его беспощадно, кусали за ребра до тех пор, пока перед глазами не возник наконец знакомый расплывчатый образ… Но желание, появившееся следом, было ему далеко и непонятно. Хотелось… зачем-то, почему-то хотелось подойти ближе, схватить его за руку, дернуть за рукав. Он почти знал, каким был взгляд у этого призрака — всегда с вызывающим видом, на него он смотрел, как на самую редкую в мире драгоценность, и синие глаза лучились нежным, теплым светом. Размытая теплота вдруг заговорила чуждо родным голосом: «Это копьё такое острое, что пробьёт даже чешую дракона. Осторожнее, Верховный старейшина, не поранься им». «Я буду осторожен… — Инсин… — сорвалось с губ прежде, чем он успел подумать, что говорит. Он знал, что Цзинлю изменилась в лице — даже руки, железно и холодно сцепленные на груди, опустились, словно упал последний сковывающий её замок. — Имя его ты все-таки помнишь. Он мог понять ее удивление — он не знал имени даже той, кого, по ее словам, считал самой близкой подругой. Байхэн. Той, ради кого он совершил непростительный грех. Но его имя словно никогда не забывалось… будто всегда было рядом, концетрируясь в запахе крови, отзываясь в ароматах горячих молока и меда, в громком, беспокойном шуршании простыней, когда он пытался уснуть, изнуренный, измученный кошмарами, настигающими его в виде кровожадного блеска корундовых глаз, и даже в шелесте страниц бумажных книг в архиве. Цзинлю вдруг заговорила, словно сама только что об этом вспомнила или не могла решиться об этом сказать… Что встревожило, потому что тяжело было представить, что убийце свойственно робеть. Впрочем, вряд ли это было робостью: она наверняка размышляла о том, имеет ли какой-то смысл то, что она собиралась сказать, ведь перед ней стоял Дань Хэн, а не тот, кого она когда-то знала. Вероятно, она чувствовала это и то, что это являлось правдой лишь наполовину. — Инсин редко называл тебя по имени, предпочитал обращения. Однажды я услышала то, что не должна была слышать. Обращение, предназначенное лишь тебе, я случайно украла его, став нелепым свидетелем тайной сцены двух влюбленных. Я поспешила уйти, она меня ждала, чтобы смотреть на звезды и говорить ни о чем. Но помню, что отчего-то я была рада. Друзья, оказавшиеся тайными любовниками, никак меня не огорчили. Она замолчала, словно наконец давая ему выбор — стоило ли вскрывать перед ним что-то настолько сокровенное. Едва шевельнув пересохшими от волнения губами, Дань Хэн медленно выдохнул: — Обращения? — При нас это было сдержанное, почтительное «Верховный старейшина». Иногда он слегка склонял голову, обращаясь к тебе. Это смешило до крайности. Она… смеялась до тех пор, пока не складывалась пополам от боли в животе. Она любила то, как он с тобой держался, каждый раз это давало ей повод для того, чтобы подтрунивать над ним. Он отвечал ей с неизменно надменным видом и скалился, вызывая ещё больший смех. Глупый гордец… А я… Я любила то, как она смеется, — печаль, окутавшая хрипловатый простуженный голос Цзинлю, была почти осязаемой, но едва ли Дань Хэн мог сейчас ее почувствовать. Кожа на затылке натянулась, а сломанные дрожью пальцы сжались в кулаке, словно он знал то, о чем она сейчас расскажет. — Поэтому любила любой для этого повод. Но однажды узнала, что это лишь формальность, рожденная из вежливости и уважения к друзьям. Кто бы мог подумать… Что Инсин заботился о подобных вещах. — Цзинлю… — вырвалось из него: снова прежде, чем он смог себя остановить. — Услышав, как он называет тебя наедине, я замерла и передумала показываться вам. Казалось, сам Повелитель Небесной Дуги покарал бы меня за подобное вторжение. Я отвернулась, краем глаза заметив лишь нефритовую чашку в переплетении пальцев и склоненные друг к другу головы. Он сказал: «Душа моя…» Мне было стыдно, и одновременно с тем я была по-тихому счастлива. Но нам пора, юный мечник сгорает от нетерпения… — Она хмыкнула как-то снисходительно, как, бывает, надменничают над молодыми углубленные опытом жизни старики. — Как бы ни было, ничего из этого уже не имеет значение… Я сказала об этом лишь потому, что воспоминание само вдруг ожило в твоих глазах. «Душа моя…» Цзинлю медленно, наслаждаясь видами, двинулась вперед. Она шла, его не дожидаясь, словно зная о том, что он ощутил в этот момент и, может быть, наперед зная о том, о чем он может попросить: сжалилась. И Дань Хэн, почувствовав какую-то беспомощность, тоже сделал шаг вперед, но ноги не гнулись, дрожа, и он замер в бесплодной попытке разомкнуть плотно сведенные челюсти и попросить рассказать ее больше. Нельзя. Он уже и так знает слишком много для того, кто решил оставить все позади, кого это никак не касается. Знает и о других обращениях, сейчас кажущихся ему даже больше вычурными, чем дорогими, но скорее от того, что сам он не был тем, кому они предназначались. И чем сильнее он думал о них, тем громче становился шепот глубоко внутри, пробиравшийся в самые уголки истерзанного сердца, разорванного на части знанием, памятью о двух жизнях. Цзинлю сказала, что те, кто не хотят помнить, ничего не вспоминают, что реинкарнации не способны восстановить память прежнего носителя… Так почему же, почему чужие голоса в голове стали такими отчетливыми? Почему он знает об их улыбках, потрескавшихся губах, привычках и манерах говорить, о том, как звучал их смех и как горьки были слезы, почему чувствует обеспокоенность их судьбами и зачем вообще пришел сюда? «Душа моя…» Может, дело было в том, что Дань Фэн никогда не хотел ничего забывать. Именно поэтому сейчас прошлая жизнь ощущается такой неделимой, именно поэтому сердце в груди сжимается от тоски, именно поэтому он ощущает фантомное прикосновение чужого горячего рта и знает вкус вина, разделенного в жарком поцелуе двух тайных любовников из той нефритовой чашки… Только вино это почему-то пахнет кровью… ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ — Ты же знаешь, Верховный старейшина, я последую за тобой, где бы ты ни оказался. — В самом деле, — едва слышно выдыхает Дань Фэн, пряча нефритовый взгляд под сенью дрожащих от трепетного удовольствия ресниц. Тонкие бледные пальцы сжимаются на чужих одеждах. — Это путь, который я выбрал, — добавляет Инсин, и мужчина, не выдержав, поворачивается к нему, встречаясь с ярким лазурным переливом горящих глаз. — С момента, когда встретил тебя. — Почему? Инсин вдруг улыбается, лаская его лицо большим пальцем. — Такова моя воля, душа моя, просто прими это… Не задавай лишних вопросов. — Они скажут, гордец последовал за гордецом, — Дань Фэн слабо улыбается, пропуская меж пальцев длинную белую прядь. — Скажут ведь. — И пусть говорят. На то они и друзья, — Инсин усмехается, поднося к его губам перламутровый край нефритовой фляжки. Вино пахнет кровью мёдом. Сладкая, теплая горечь проносится неудержимым потоком, обжигая изнутри. Приятный, расслабляющий вкус. Но здесь вдруг опять настигает его это отчаяние. Он думает о том, что не хочет забывать о нем. О том, что не хочет выпускать его руки. О том, что хочет вечность слышать, как он зовет его. Его витиеватые обращения, не совсем в духе жителей Сяньчжоу, на вкус как это вино, так же дурманят и обжигают, и хочется ещё и ещё, хочется прикоснуться губами, испить соленую горечь, в поцелуе выстраданном вымолить больше, и, медленно опустив его руку с нефритовой чашкой, он жмется к нему, заглядывая в светлые лучистые глаза. Как приятно сокровенное знание того, с какой нежностью они могут смотреть, каким ласковым становится обычно вызывающий взгляд, как теперь горячи и страстны холодные, надменные речи. — Инсин, — выдыхает он и, отчаянно пошевелившись, случайно задевает коленом чашку. Она опрокидывается, падает, глухо стуча о каменистый бережок пруда, у которого они сидели почти в обнимку, скрытые лишь тенью раскидистого ясеня. Не разбивается. Нефрит — самый прочный, самый дорогой материал. Камень жизни. Ничто не сможет разбить чашу, выкованную искусной рукой мастера. — Раз говоришь так, тебе придется быть преданным мне до конца. Будь только со мной. Инсин кладет теплую, шершавую от мозолей и шрамов ладонь на его затылок, мягко поглаживает, а потом слегка надавливает, вынуждая приблизиться. Они соприкасаются горячими лбами. Массивный хвост, поблескивая на лунном свету нефритовой чешуей, слабо шевелится, обвивая их ноги. — Всегда следуй за мной. — Где бы ты ни был, — повторяет сказанное ранее Инсин, прижимаясь губами, пахнущими вином, к его щеке. — Всегда найду тебя. Не сговариваясь, оба опускают взгляды к теплеющим на запястьях, словно пламенеющие угли в костре, наручам. ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ Так жарко, так жарко, что он не может вздохнуть полной грудью, из груди вырываются лишь задушенные хрипы, скованные обещания и мольбы. Инсин рядом, совсем близко, шепчет ему на ухо, и шепот его глубокий, обволакивающий, пробирается далеко, оплетает кипящей паутиной все уголки его располовиненного сердца — человеческого, полного любви и тепла ко всему живому и особенно к нему, и драконьего, полного ледяного и леденящего пламени. Он не хочет забывать. Мысль об этом так отчаянна, как и все мысли, подобные этой: о том, как он снова оказывается в яйце, о том, как он перерождается и становится другим человеком, о том, как томится в изгнании, о том, как теряет чешую дракона, о том, как перестает помнить — об этих звездах, о нефритовых чашах, о жарких прикосновениях и огненном шепоте, о родных лицах, поднимающих кубки с вином, о нем, о том, кто выковал для него искуснейшее оружие, кто носит с ним парные наручи, с кем он делит парные серьги в ушах, о веселой летчице, любившей над ними смеяться, прозванной убийцей звездных яликов, о талантливой мечнице, спьяна пообещавшей ей разрубить звезду, о болтливом лейтенанте, упрямом и ловком. Целая вереница разрозненных образов, событий, воспоминаний, нескончаемый поток, который он не в силах постичь границами разума. — Ты не со мной, — замечает Инсин, крепче сжимая ладонь на его боку, и прижимается к нему губами по-другому, не так горячо и властно, как множество мгновений до, а нежно, собирая влажные соленые капли на остывшей щеке. — Плачешь, но не от удовольствия. — Я с тобой, — срывается с губ хриплое и молящее, и он поднимает на него стеклянный взгляд. Инсин смотрит на него внимательно, замерев в ожидании, и его глаза поблескивают, словно лунная сталь. Однажды он просто не будет помнить о том, какого цвета его глаза, каким взглядом он смотрел на него. О том, как холодное высокомерие обоих, выкованное мощью, которой они обладали, превращалось в невозможную, невыносимую нежность, только друг для друга. — Не останавливайся. В последнем нет мольбы, только твердая просьба, граничащая с этой отчаянной решимостью. Инсин слишком бережно к нему относится, поэтому не торопится начать. А когда продолжает, Дань Фэн, сжатый в объятиях, не может думать ни о чем другом, кроме звуке его голоса и сильных толчках. Инсин всегда говорит с ним без своей вечной издевки, не особо скрывая своего трепетного отношения: «Осторожнее, Верховный старейшина». Но, когда остаются наедине, чаще всего он шепчет уже не без довольства: — Тише, любовь моя. Или, чуть реже, обращается к нему ещё более сокровенно, шепча только на самое ухо, чтобы точно никто не услышал: «Нефритовый мой». Дань Фэна это едва ли не сводило с ума, но так стыдно в этом признаться. И потом там, где жарко, где соединяются их раскаленные тела, где одно дыхание на двоих, и вино танцует на опьяневших губах, что никак не в силах насытиться поцелуем, не останется места даже самым горьким сожалениям. И Дань Фэн забывает на краткие, полные удовольствия и любви, мгновения, о том, чего так простодушно боялась человеческая часть его сердца… ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ На прощание она сказала ему лишь несколько слов: — Может быть, однажды, когда падет Изобилие, ты и Инсин станете по-настоящему свободными. Стать свободными по-настоящему: что скрывалось под этим для каждого из них? Долгожданная гибель, которую так ищет Блэйд, желающий разделить с ним смерть? Вечные муки и изгнание, на которые себя обрекает Цзинлю, все еще мечтающая разрубить для нее звезду? Дань Хэн смотрел вперед, на сверкающее солнце, пронзающее бесконечное сизое марево тяжелых, свинцовых облаков. По спине пробежал холодок от одного только упоминания его имени — он уже знал, почему то вино, разделенное Дань Фэном и Инсином, пахло кровью и ночными кошмарами. С самого начала об этом помнил, потому что не желал забывать. А он стоял поодаль, наверняка смотрел им в спины потухшими безжиненными углями вместо когда-то сверкающих чужой любовью лазуритов. Только что убитый ею, воскресший снова, молчаливый и холодный. Глубокая ненависть, которую испытывал Блэйд по отношению к нему, уже не столько пугала, сколько вызывала тоску. Уже была не столько ненавистью, сколько… Помнил ли он о том, что в другой жизни их связывало не то, что он называет долгом, не смерть, разделенная на двоих, как-то вино из нефритовой чаши в переплетении пальцев… Или Дань Фэн был единственным, кто плакал в его объятиях, предчувствуя их трагичный неизбежный конец? У Дань Хэна не было на это ответа. Не оборачиваясь, женщина, которую он видел последний раз, произнесла спокойное короткое: — Прощай, Пожиратель Луны. Они оба провожали её взглядом до самого конца: холодные нефритовый и корундовый, полные одновременно печали и бесконечной серой пустоты. А когда Дань Хэн наконец обернулся, Блэйда позади уже не было. Одно обещание выполнил: до сих пор следует за ним, где бы он ни оказался. Путь, который он проклят выбирать снова и снова.