Той

      Он попал в реанимацию. И тогда я понял — мне пиздец.       Никакие связи, угрозы врачам, многотысячные взятки зелеными купюрами, вообще нихуя из привычных методов не дает мне даже призрачного шанса попасть к нему и просто быть рядом. Я ему — никто. В наших реалиях — никто. Потому что вне стандарта. Потому что мы порицаемы. Потому что «грязные пидоры, которых надо давить».       Если бы я знал, что в будущем мне будет угрожать весь мир, просто потому что я так ненормально влюблен, то предпочел бы сдохнуть сразу. В этом нет моей вины. В очень многом — есть. Но не в том, что для меня нет никого любимее и роднее, чем он: тот, кто лежит сейчас в реанимации с простреленным животом, тот, за чью жизнь сейчас борются лучшие врачи ебучего мегаполиса, тот, чьей улыбкой я подпитываюсь больше, чем вкусной едой, солнцем, алкоголем или даже сексом.       Я думал, что родился заново и у меня есть шанс очиститься от всего, что натворил в своей пропитанной кровью и смертью жизни, когда понял, что все взаимно. И годы мучительной, разрывающей все мое естество на части боли от развороченного в мясо сердца, раздирающего одиночества и тоски, отчаяния и полнейшей безнадеги, были окончены в один момент. Одной фразой. Одним его «Меня зовут Андрей».       Я не задавал вопросов. Я ему полностью поверил. Безрассудно, да. И безгранично.       Поверил, что для него все так же ценно. Имеет смысл и вес. Что если я готов был сдохнуть ради того, чтобы хоть раз почувствовать его губы, то он готов жить для того, чтобы целовать мои каждый день. Я вложил свою жизнь в его руки, и будь на то его воля — подох бы на месте, никогда не пожалев об этом решении. Потому что был счастлив с ним наши пять минут. Целых пять минут. Он решил растянуть эти пять минут на часы и дни: ровно на столько, сколько нам уготовано небесами.       Мы ехали в отель, охуевшие от осознания и им же воскрешенные. Ехали в полной тишине, а когда я тронул его за руку, то он коротко дернулся, а потом до боли сжал мои пальцы, сцепив наши руки в замок. И не отпускал меня. Не физически, но я чувствовал его кожей. Его жажду, его взгляд, его ласковые фантомные прикосновения. Чувствовал, когда мы въехали в незнакомый город, по заглючившему навигатору хуй знает как разбирая дорогу, теряясь в водовороте эмоций. Когда он потащил меня в аптеку, покупая презервативы и смазку, а я в этот момент узнал, что, оказывается, вообще умею краснеть. Тогда мы ввалились в холодный огромный номер, влипая друг в друга как отъехавшие, целуясь до трещин на губах, согреваясь суетливыми касаниями, и оторваться смогли только потому, что он посоветовал мне сходить в душ.       Было ужасно неловко, но нихуя не страшно. Почти... естественно. Я так много лет фантазировал о нем, что реальные прикосновения, пусть и новые, непривычные, оказались чем-то естественным и безумно нужным, и обоим было поебать, что смущение убрать не удавалось.       Он не смеялся надо мной. Ни с того, что я отчаянно краснел, как только он начал меня раздевать и ласкать именно так, как мужчина и стал бы. Когда майка полетела следом за упавшим худи, джинсы были содраны по бедрам разом с трусами, не оставляя обоим даже шанса в чем-то сомневаться. Когда я растерянно стоял, абсолютно обнаженный и физически, и эмоционально перед ним, пытаясь зачем-то прикрыть собственное возбуждение руками, а он ловил пальцы и тянул их в рот. Дразнил еще больше, заводил до ахуя, решал за обоих, абсолютно уверенный в каждом своем действии. Гладил и ласкал меня без намека на сомнения, скользя жадными ладонями по телу, вынуждая выгибаться навстречу, вылизывал кожу и ловил мои стоны поцелуями. Ни одна телка так прежде не трогала. Ни один человек не будоражил так сильно. Ни до. Ни после, я уверен.       И когда я прятал лицо, не выдерживая нахлынувшей реальности — он не смеялся. А я совсем не справлялся с тем, как он меня размазывает по кровати, лаская несдержанно даже такие места, какие я, блядь, вообще не думал, что когда-либо кто-то тронет. Когда взял в рот, насаживаясь сразу до середины, выписывая безумные узоры языком, лишая полностью воли и способности соображать. Сам спрашивал меня, умею ли я сосать, но вот у него явно к этому был талант, то ли Богом, то ли самим Дьяволом дарованный. Когда языком провел от яиц к заднице и толкнулся внутрь, преодолевая тугое сопротивление мышц, вылизывая там, где точно нельзя, где пиздец, насколько интимно, но его это нихуя не волновало — я думал, что сдохну. И на мое истерическое «Блядь, что ты делаешь?!» ответа не было никакого, кроме увеличившейся интенсивности толчков его бесстыжего, порочного, идеального языка, и грубых рук, жестко удерживающих за дергающиеся бедра, не давая вырваться и сбежать.       Он жадно смотрел, как я кончал в его руках, до излома выгибая спину, стонами срывая голос, просто от того, что его пальцы во мне, пока горячий язык изводил головку, а любимые глаза смотрели неотрывно, с жадностью, желанием и ответным чувством. Он пожирал мое удовольствие, проглатывая и сперму, словно не было в нем стыда, сомнений, противоречий. Словно не было ничего и никого в этом мире, кроме меня и нашего «сейчас».       Он был напористый и терпеливый, внимательный и осторожный, когда у меня изо рта вырвалось жалкое, убогое и абсолютно точно недостойное хныканье, стоило ему впервые толкнуться в меня…       Мы провели всю ночь, не отпуская друг друга из объятий, пока, вымотавшись, просто не отключились, проваливаясь в сон почти до середины дня. И даже с утра ни у кого не было никаких сомнений. Он притянул меня к себе, поцеловал и сказал то, что я даже не рассчитывал услышать прежде.       — Я не ебу, что будет завтра. Я даже приблизительно не представляю, как мы будем из этого выгребать и выгребем ли. Но я тебя не отпущу.       Если рай для таких ублюдков и мразей, как мы, существует, то в тот день я ступил туда обеими ногами. С любимым человеком.       А сегодня он лежит в реанимации, и я не могу сделать ни-ху-я. Не могу сидеть рядом с ним, перебирая густые темные волосы, не могу читать ему дурацкие приколы из пабликов, с которых мы всегда ржали, как дебилы, и это был наш тупой, но действенный способ переключиться от ебущей реальности. Да просто, блядь, быть рядом с ним, чтобы он не оставался в этом состоянии один, в окружении врачей и пищащих приборов, даже неизвестно, в сознании ли вообще!       Когда-то мой брат умер из-за меня. Из-за того, что я сказал, что люблю его лучшего друга, и это чувство разъебывает меня настолько, что я больше не могу молчать. Теперь Хасан лежит в реанимации. И чуйка орет, что это не случайная перестрелка. Хуй знает почему: никаких доказательств, аргументов, я даже не мог спросить у его мужиков, потому что никто не будет передо мной держать отчет. Он лежит без сознания, раненый, беззащитный и, блядь, один. И меня это разрывает в куски. Меня это потрошит, потому что чувствовать собственную беспомощность не выношу. Ненавижу. Все, чего мне удалось добиться — что врачи позвонят, когда он придет в сознание. Если придет. Нет, блядь, никаких если. Он будет жить, потому что не хочет моей смерти. Потому что нет никаких шансов, что, похоронив его, я не уйду следом. И это будет даже не вопрос дней, а часов.       Седьмые сутки я засыпал только под таблетками, проваливаясь в короткую дрему, просыпаясь от любого звука на телефоне. Весь мир не ебало то, что я сдыхаю от горя, мечтая просто быть рядом с ним, банально собственным присутствием контролировать его состояние. Потому что мы старались не разлучаться надолго, боялись день прожить друг без друга. Пожирали, не давясь, доступные нам часы.       Знакомый до каждого переулка город стал враждебным. Я чувствовал занесенный над плахой остро заточенный топор, и наш невидимый палач ждал. Ждал момента. Ждал малейшего проеба.       Хасан оставался моей крышей, но теперь с удвоенной силой и по собственной инициативе отвечал за мою безопасность. И мы оба понимали, что палево — вопрос времени. Хуй знает где, хуй знает когда, но кто-то заметит: или меня на пассажирском его тачки, или его, внезапно активно присутствующего на всех моих разборках. В худшем раскладе — обнаружат свои. Потому что свои… они не убьют, а казнят. Предателей. Пидоров. Грязных тварей, порочащих честь, достоинство и репутацию собственных группировок, тех, чья жизнь не стоит ни гроша.       И мне не было себя жалко, я за свою шкуру вообще не переживал. Но и сдыхать, как псина, нихуя не был согласен. Знал, что пиздиться буду до последнего, потому что погибнуть в бою — это хоть достойно. Но если умрет Хасан, то я не буду даже сопротивляться. Мне не хватит силы и внутреннего ресурса, чтобы бороться за свою жизнь, мстить за смерть любимого человека или еще чего. Я не герой. Я тварь и ублюдок, который и сам-то похоронил, наверняка, десятки чьих-то любимых, пуская по венам города отраву в виде паленых инъекций красоты и медикаментов. Из-за меня кто-то не выжил на операционном столе, а кто-то поплатился здоровьем и жизнью за обычную жажду быть красивым. Но они — чужие. Незначительные, серая масса. А Хасан — свой. Как никто. Даже некого на один уровень поставить.       Семь дней подряд я его теряю и жду. Это персональный ад. И даже не могу, блядь, сорваться и приехать к нему, просто спросить у мужиков, были ли новости, может в клинике просто на хую вертели мое настойчивое, подкрепленное парой косарей зелени требование звонить немедленно, как только пациент придет в себя. Может его уже блядь сжигают в крематории при больнице, а я дома жду какой-то весточки, не понимая, увижу ли когда-то еще.       Не-не, это я что-то разгон взял. Если бы его хоронили — я бы точно знал. Братва отлично понимала, что мы с Хасаном близки, правда, основой этой близости считали моего ныне покойного брата, но для нас его светлая память отчасти была щитом. Так что хуй бы кто посмел не поставить меня в известность. Такие новости среди близких ширились быстро. Это был своего рода кодекс чести. Тем более немалая часть приближенных к Хасану отлично знали меня в лицо.       Так что жив он, наверняка жив, лежит в больнице. А меня раздирает в клочья, я щенком скулящим мечтаю у двери его палаты сидеть. Это пиздец. Провалившись в Хасана, я больше не мог жить самостоятельно.       Алкоголь бил по голове сразу, но не помогал переключиться. Слишком мало. Мы провели вместе слишком мало времени. Шесть месяцев или семь — настоящий подарок судьбы, за которым последовала черная тоска и ощущение собственной беспомощности. Мы пережили вместе мучительно мало ночей. А я обожал просыпаться в его руках, чувствуя жар сонного тела, потому что он заворачивал меня в себя до удушья, не желая отрываться даже на ебаную секунду, пока мы рядом.       Я не знал, что могу быть счастливым. Что думая о человеке — преисполняюсь его личностью. Любя со стороны годами, я был лишен самого ценного — знать его изнутри. Охуевать от бесконечной тактильности, восхищаться начитанностью, погружаться в его чувство, как в теплую ванну, и чувствовать себя окруженным им. Годами ходили рядом, нося в сердце одно и тоже, но, не справляясь с этим чувством, не давали ему огласки. Теперь же Хасан показывал всю мощь своей любви. Он сносил меня ею, но не подавлял, благодарно принимая ответное проявление.       Мне нравилось ему отдаваться, меня это охуеть как заводило и вставляло до дрожи, но он ни разу не позволил мне почувствовать себя слабым или нижним. Пассивный педик — худшее описание для мужчины, но не изменилось ничего по отношению ко мне. Хотя, бля буду, было страшно. Было неебически страшно проснуться в наше первое утро и увидеть отвращение к себе. Но Хасан не носился со мной как с девкой, не кидался помогать по любой херне, выставляя меня немощным. Он оставался таким же. Только целовал бесконечно, зализывал без стыда, трогал каждую минуту, не желая отлипать, даже когда я занимался чем-то. Я с кем-то просто базарю — он голову на плечо роняет, целует, щетиной притирается. Я ору на проебавшегося шестерку — он по ляжке гладит, задумчиво узоры вырисовывая кончиками пальцев, даже не отвлекаясь от чтения новостей. Я пытаюсь ставить на место зарвавшихся тварей, разрывая голосовые связки криками в телефон — он на коленях, головку в пухлых губах нежит, охуеть как сильно с нужных мыслей сбивая и ощущениями, и нереальным визуальным рядом.       Я боялся, что реальность искалечит мои чувства. Что произойдет несостыковка годами взращиваемых фантазий и серой действительности, в которую нас бескомпромиссно вбросит жизнь. Что тот, кем я восхищался издалека, вблизи окажется чужим и совсем не таким, как рисовало воображение, опираясь на скудное количество данных. Но нет. Мое настоящее оказалось в разы ярче и прекраснее, чем даже в самых смелых фантазиях. Взаимная любовь. Охуеть, ну правда же?       — Той, это Лысый, — раздался голос правой руки Хасана в трубке. Во мне уже четыреста граммов виски, но трезвею вмиг. Пальцы моментально неприятно холодеют, а в горле тугой ком. — Врачи сказали, что татуированный блондин всех порежет на ленты, если не набрать его, но пока особо передавать нечего. Хасана стабилизировали, он все еще не пришел в себя и прогнозов хуй кто даст. Во всяком случае, его состояние из критического перешло в стабильно тяжелое. Я понимаю, что он для тебя как старший брат, да и сам Хасан оберегал тебя особенно, потому и решил, что тебе надо знать.       — Набери меня, если будет еще че известно, — хрипло выдыхаю в трубку, забывая благодарить, забывая вообще обо всем. Мир сузился до одной фигуры, все остальное стало в размытом расфокусе.       — Принял. Послезавтра Адиль заедет к вам на точку, — в голосе Лысого слышно, что он выдыхает дым, но никаких левых голосов.       — Это схуяли он заедет? — спрашиваю почти равнодушно, наливая еще порцию алкашки в стакан, потому что новости до пиздецов не утешительные, значит и ограничивать себя в употреблении нет никакого смысла.       — Хасан заранее предупредил, что у тебя завтра стрелка, и чтобы был лично Адиль. Он же самый подготовленный из нас. Меня не интересуют детали, сам решит кого брать с собой. На связи.       Лысый кладет трубку, а я думаю, что даже с того света Хасан меня защищает. Заранее озаботился тем, чтобы я был прикрыт со всех сторон, лучших своих мужиков мобилизовал и организовал, и ему для этого не надо даже быть в сознании. Уникальный. Просто, блядь, уникальный. Такого в мире не существует больше. Этот мир не заслуживает еще одного такого же.       Мне хочется рыдать, как суке, молить на коленях богов и высшие силы, чтобы вернули его мне. Чтобы жил, чтобы выкарабкался с того света, потому что тут, в тишине своей внезапно холодной квартиры, его жду я. Хасан был здесь всего пару раз, но везде виден его след. Настаивал на том, что не нужно встречаться на моей или его территории, что небезопасно светиться там, где нас легче всего найти и похоронить. А мой буйный нрав с трудом соглашался со всеми ограничениями, потому что с ним хотелось строить быт, строить дом. С ним все было по-взрослому, по-настоящему, а весь предыдущий криминальный опыт казался мелочью, не имеющей веса и ценности, никак не повлиявшей на меня.       Мне не хватало самоконтроля, он же, опытный и злой, жесткий и лучше всего говорящий на языке силы и боли, временами стабилизировал меня, поясняя вещи, связанные с базовой безопасностью в нашем мире. Я фартовый. У меня хорошо работали мозги, я обладал огромной сетью контактов и связей, но мою задницу все время прикрывали, иначе мне давно был бы пиздец. Я бездумно лез туда, откуда живым выходил один лишь я. Когда всю мою крышу прирезали, как шавок, я единственный выбрался, и как бы все не охуевали, при многократном повторении подобного для всех стало привычно-естественным. Что Тоя оберегает сам Дьявол.       Только я знал, что личным Дьяволом и хранителем был Хасан. Мы много говорили, наверстывая упущенные годы тишины и разлуки, стремясь поделиться всем, чем только могли. Не спали ночами, неспособные заткнуться, делящиеся тоннами воспоминаний, которые иногда были совместные, но кто-то из нас не замечал присутствия и влияния другого.       Хасан все время был рядом. Подкладывал подушку тогда, когда я падал, когда ничто не могло спасти, но чудом раз за разом оберегал от неминуемой погибели. А я не мог понять, откуда, блядь, среди леса, куда моих пацанов привезли шинковать на ленты и хоронить заживо, надеясь выпытать у меня информацию их криками, оказалось несколько элитных бойцов-снайперов, точечными выстрелами, даже не сдав своих позиций, убравших всех уебышей крупного медицинского магната. Просто появились, как призраки, оставили после себя гору трупов и исчезли.       Хасан знал, что в городе неспокойно, что несколько логистических компаний, перевозящих дорогое медицинское оборудование и лекарства, накрыли и устраивали им разъеб, за какое-то несоответствие сертификатам. Знал, что везли они не только «белую» фарму, но некоторые холодильники были мои, и что нельзя было допускать проверки всех контейнеров. Знал, что теряющий бабки ежеминутно магнат захочет найти крысу, решив, что я мог бы сдать его темные схемы, хоть и логики в этом не было никакой. Я паразитировал на его бизнесе, присасываясь к хвосту логистической цепочки, чтобы под видом белых транспортировок перевозить и сортировать мой стафф. И это сотрудничество для меня очень выгодно, так что сдавать его вообще нет интереса. Но дядь обосрался, начал охоту на овец и чудом не уебал десяток ровных пацанов, пока не нашел крысу среди своих. Хасан знал, что я не крыса. Он предвидел все действия, четко анализировал и следил за мной, прикрывая оружием и людьми.       Мы были идеальным тандемом. Он не лез в сложные теневые схемы, ему это было попросту не интересно. У него было даже свое коллекторское агентство, что нихуя не удивительно, но Хасан был охранником и карателем, и люди в его команде были обученные, лютые и жестокие. То, что надо, когда речь идет о силовом решении конфликта. Шавок не держал, находил потерянную элиту, как Адиль, например. Бывший спецназовец, севший на годы по беспределу, ебнувший терпилу в случайной драке и отъехавший на десятку. После отсидки хуй кто его брал в органы или на военную службу, а идти охранником в супермаркет он не хотел. Начал спиваться, тут его и нашел Хасан, четко выцепив наметанным глазом повадки идеально обученного бойца, в несколько движений обезвредившего парочку агрессивных ублюдков в одном из крупнейших баров города.       Хасан был элитой. И работала на него элита.       И мне совершенно поебать, заслуживает ли он жизни в общепринятом смысле. Мне ни капли не интересны чужие морализаторства и нравоучения. Мне абсолютно похуй, что для среднего обывателя мы — те самые твари, обезумевшие и беспринципные, решившие, что им все позволено, не считающиеся с законом государственным или божьим.       Мне нужен он живым, нужен каждый день, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Чтобы обнимать бесконечно, чтобы тереться мордой о крепкую шею, едва не поскуливая от кайфа, чтобы дышать его насыщенным сладковатым запахом, влипая кожей намертво, не отпуская никогда.       Я мечтаю, брежу о свободе. О мире, в котором мы не системная ошибка. О нашем будущем, не представляя его даже приблизительно, и это пиздец. Всегда жил одним днем, жадно подгребая под себя всего и побольше. Ничто не имело веса и значимости, просто азарт и жажда наживы, а еще бешеная, больная, ебанутая любовь, которая гнала меня вперед, без особой надежды, но мощнейшим стимулятором, пущенным по венам. Хасан был моей путеводной звездой. И сегодня эта звезда медленно гаснет. Даже не взрывается сверхновой, а тухнет от случайной пули-дуры, разорвавшей не его тело, а целиком наши жизни. Рваная рана, пробитая селезенка, море крови, долго везли, кома… то немногое, что я смог понять из случайных обрывков фраз, сказанных врачами и братвой Хасана.       Я полностью в нем. У меня словно жизнь разделилась на "до" и "после" разрывной вспышкой молнии. И теперь я совсем без него не могу, блядь, не могу! Мне хуево до истерики, мне страшно до пиздецов, мне никогда не было так страшно, как сейчас! Парализующий, панический ужас, охватывает все сознание. Меня разбивает на осколки и пыль.       Бутылка виски почти пустая. Недокуренная сигарета почти обжигает пальцы. Почти. Пиздец. Я пьян. Мне так больно. Меня валит на колени этой агонией, прижимает к земле и выворачивает все кости. Я хочу орать, я хочу плакать, я хочу беспомощно выть, срывая голос в истерике. Я хочу к нему.       Пожалуйста. Пожалуйста! Кто там решает жить ли людям или нет? Не отнимай! Пожалуйста! Дай мне снова с ним пять минут!       Дай мне пять минут украсть его у смерти. Дай мне пять минут снова целовать его губы, дышать его запахом, смотреть в его глаза и задыхаться им, как тогда, как семь месяцев назад в той чертовой машине на трассе, где у меня не было даже пяти минут, но он даровал мне целых семь месяцев.       Дай мне четыре минуты. Я не потрачу зря ни одного мгновения, я буду ему говорить каждую секунду, как сильно люблю. Скажу все, что не успел сказать за наши потерянные годы, все, что я мечтал и не договаривал, парализованный страхом и безнадегой.       Дай мне три минуты. Я буду шептать ему, что он самый лучший, самый прекрасный, самый родной. Я буду шептать ему самое ценное, остро ранящее, самое настоящее. Буду обнимать его, отдавая все тепло своего сердца. Которое горит в агонии, стоит лишь подумать, что прощаюсь с ним. Когда думаю, что могу уже и не увидеть, и все наше будущее начало обратный отсчет в тот миг, семь суток назад, когда мы с ним последний раз поцеловались в номере отеля, расходясь по своим жизням так, словно они не переплетены намертво.       Дай мне две минуты. Я буду его целовать. Я буду своими поцелуями очищать его. Омою своими слезами все его грехи, заберу все их на себя, чтобы он никогда не знал страданий в ином мире. Если он есть, конечно.       Дай мне минуту. Я заберу у него боль и страх, я сделаю все, чтобы он ушел счастливым. Чтобы знал, что наша любовь будет жить вечно. Ровно столько, сколько может жить чувство: абсолютное и бесконечное.       Часы больше не покажут минус. Если твое сердце остановится, то наше время закончится. Я уйду следом, не считая минут. Я уйду рядом, чтобы даже в последние мгновения наши остывающие тела были неразлучны. Я не оставлю тебя одного даже умирать. Только, пожалуйста, высшие силы. Дайте мне пять минут. Чтобы я успел к нему доехать.

***

      Еще один день без него. День автоматически хуевый, потому что похмелье безбожно ебет измотанный организм. Даже не знал, что в моем возрасте может быть настолько погано. Одно радует, что я все-таки вчера, рыдая на полу, как ребенок, не сорвался ехать в больницу прощаться с Андреем. Собственное горе и алкогольное опьянение отлично стимулировали мозг, но тело послало их куда подальше и осталось лежать комком.       Не могу, не хочу его больше называть Хасаном.       Наедине он всегда был по имени. Наедине он был «родным», «моим». На публике мы всегда Хасан и Той. Для всех в любом разговоре — Хасан и Той. Дома — его хриплое «Сашка», когда задыхался в надрыве, кончая от моих губ и языка, или нежное «Саня», когда с утра нащупывал меня под боком и рывком вжимал в себя, протягивая по постели даже метр, если вдруг я оказывался на другом конце кровати. Пусть у нас не было «дома» в нормальном понятии. Но я ощущал домом любое место, где мы можем остаться наедине, влипнуть друг в друга и на долгие часы закрываться в маленьком мире на двоих.       В Андрее было море нерастраченной нежности. Выросший в детдоме, он в принципе не знал любви. Впервые столкнулся с проявлением доброты и заботы только когда познакомился с моим братом и Аннушкой. Впервые почувствовал, что кому-то в огромном мире есть до него дело. Просто так. Брат стал его настоящим близким другом. Аннушка стала примером материнской любви, и пусть на него это распространялось минимально, но он видел, как бабушка относилась ко мне и брату. Он впервые увидел ее — любовь.       Казалось, Андрей самостоятельно сумел развить это огромное, масштабное чувство, вынашивал его в сердце годами, не отдавая никому, но и не позволяя внутри перегореть. Если для меня любовь была персональным карателем и допингом одновременно, то в нем она просто настойчиво фонила, как радиация в Чернобыле, и медленно травмировала его, заставляя с каждым годом все больше мутировать. Слишком много чувства в нем было. Но Андрей сам сказал, что ему не хватило бы безрассудства и безумия, чтобы полезть ко мне. Что же, я и не рассчитывал. И как бы ни было страшно, я был готов сдохнуть в моменте, лишь бы от его руки. Особая, самая прекрасная смерть.       Лучше, чем сейчас сдыхать без него. Когда умирают любимые, больно тем, кто переживает потерю. А я горю внутри, у меня на сердце агония каленым железом выжигает его имя. Хасан? Нет. Андрей. Андрей, блядь, мой Андрей! Он был Хасаном для всего мира, им и остается, но для меня он Андрей!       Я снова рыдаю и это, блядь, не прекращается. Можно я умру за него? Можно я буду в стабильно тяжелом состоянии? Как совершить замену? Моя жизнь в обмен на его. В моей нет такого веса. Я травлю этот мир, он — хотя бы немного его защищает. Он без меня проживет, долгую, прекрасную жизнь. Потому что любовь будет его подпиткой. Заведет жену, и она родит ему обязательно сына. А он назовет его Сашкой…       Хватаюсь за телефон. На сердце рана кровоточит так сильно, что, кажется, красное проступает на коже. Мне надо рану забить татуировкой. Мне надо шрам выгравировать на теле. Как всегда, как всегда… Как всегда пугало Аннушку, но он — прекрасно понимал. Во мне не хватало ресурса, яркая пульсирующая боль рвалась наружу и требовала быть компенсирована физической.       Один звонок, и я вызываю такси к татуировщику. На коже, по ребрам, там где охуеть как больно, но все равно недостаточно, синим цветом выводят надпись. Я бы набил его имя полностью, но я даю нам шанс. Не пишу его имя целиком только потому, что могут увидеть. В спортзале, в душевой, в драке — похуй. «Андрей» под сердцем — хочется, но рискованно. Андрей в сердце. Ему не нужно быть на коже, когда он уже в венах.       Больно бьёт игла. Недостаточно больно.       На коже проявляется чернильная надпись «5 минут». Нам было достаточно пяти минут, чтобы наша история стала нашей жизнью. Мне сейчас нужно хоть пять минут его живым, чтобы вытянуть его из лап у смерти. Мне нужно всего пять минут рядом с ним. Пять минут жизни, пять минут до смерти, пять минут вместе.       Мастер ругается, что я пришел с похмелья, и рисунок потечет, заживет хуй знает как, что придется корректировать… один из немногих людей, кто может безнаказанно открывать ебальник в мою сторону и не лишиться его. Слишком много ран и перекрытий мы с ним вместе пережили. Он почти как брат и знает, по какой причине я к нему прихожу забиваться.       Хочется на могилу к бабушке. Рыдать на коленях у надгробия, просить ее как-то уберечь Андрея, даровать ему надежду и жизнь, ведь в моих глазах она — самый светлый человек, из когда-либо живших на земле. Всепрощающая, всегда поддерживающая, с самым большим сердцем. В ее объятиях исчезали страхи и тревоги, она всегда успокаивала растревоженный разум и находила ответы на все вопросы. Перед ней не страшно было быть разбитым или слабым, она не судила и не оценивала, бабушка просто меня любила и всегда принимала. И я знаю, что она приняла бы мои чувства, может лишь вздохнула бы коротко, сказав, что туго нам придется.       Я опоздал к ней. Но не имею права опоздать к Андрею.       На теле проявляется «5 минут», а я бесконечно кручу в руках телефон, мешая татуировщику, но игнорируя его вопли. Листаю переписки, редкие фотографии. Любуюсь лучиками морщин в уголках его глаз, его теплой улыбкой, взглядом вылизываю любимые пухлые губы, буквально под пальцами ощущаю твердую грудь и плечи. Я охуеть как весь в нем, и когда он стал мне доступен — погрузился полностью. Я не хоронил себя в нем: я в нем себя возрождал.       Не помню вечер, не помню ночь. Кажется, я просто предавался воспоминаниям, тосковал и жалел себя. Задалбывал Лысого, на кой-то хуй позвонив ему дважды, во второй раз услышав рычаще-уставшее: «Отъебись, Той, я дам тебе знать, если будет что». И я палился в своей истерике, открываясь не тому человеку с уязвимой стороны, но без него все было похуй, все не имело значения. Жизнь шла своим чередом, вечер сменялся ночью, и быстротечному времени было абсолютно поебать, что я умираю с каждой секундой без Андрея.       Делам тоже глубоко посрать на мою боль и агонию, они требовали моего участия. Я не имел права подставить кого-то, не присутствуя на встречах, потому что начну слыть ненадежным пиздаболом, а это очень, очень погано для моей репутации. Разобранный, нестабильный, нервный и расшатанный, я понимал, что все равно не смею слиться ни с одного разговора. И похуй что предъявы какие-то невнятные, похуй что типы там вообще какие-то левые, и от того в разы сильнее раздражающие, мне все равно сегодня ехать на разборки, базарить с ними, возможно разгребать вопросы посерьезнее.       Адиль приехал пораньше, с ним еще двое мужиков не сильно мне знакомых, но было глубоко насрать кто они и что. Сигарета горчила на языке, а я пытался не думать об Андрее. Пытался собрать черепушку до кучи, сосредоточиться на предмете разговора, который предстоит через каких-то полчаса, но хуй там плавал: сосредоточенность, как у малолетки неуравновешенного, которым я сейчас и являлся. Вот только ни одной твари не было дозволено видеть меня в таком разобранном состоянии, а сейчас я рисковал быть не просто замеченным, а демонстративно представленным в собственной беспомощности. Хуета.       Раздраженно швыряю окурок в окно, прикуриваю тут же следующую. Психую, хотя понимаю, что предмет моих эмоций нихуя не предстоящая неприятная встреча. Что толпа ублюдков не особо повлияет теперь на мое настроение, даже если начнется какая-то перестрелка или еще чего похуже. Может только выплесну негатив и истерику на этих однодневок, которые решили бодаться со мной и моим начальством, но соснут моего толстого члена и, скорее всего, сдохнут от рук мужиков Андрея.       Теряюсь во времени и понимаю, что едем мы куда-то, блядь, не туда. Что стрелка-то у нас на заброшенном складе, но сейчас мы какого-то хуя едем уже за городом, по снежной равнине, медленно съезжая в сторону лесополосы.       — Адиль, какого хуя? — рычу я, напрягаясь, вскидывая глаза на сидящего за рулем мужика. В зеркало заднего вида на меня смотрят спокойные, слишком спокойные глаза спецназовца. Я видел такой взгляд не раз. И он всегда не предвещал нихуя хорошего.       — Успокойся, Той. Не нервничай лишний раз.       Мне пизда. Мне такая пизда. И я понимаю это критически поздно.       Слишком, блядь, поздно понимаю, что еду в джипе с тремя мужиками, которые идеально обученные дрессированные псы, вооруженные и вообще не дружелюбные. Всего одного короткого взгляда Адиля мне хватило, чтобы понять основной посыл, а автомат, демонстративно вынутый из-под сиденья ублюдком справа, только усилил понимание. Предали. И поебать, кого из нас: меня или Хасана. Я еду хуй пойми куда, с тремя вооруженными уродами, в какую-то чащу или еще дальше, и спасти меня может только чудо. Не удивляюсь, что даже не паникую, потому что смысла в этом ноль.       — Куда ты меня везешь? — действительно спокойно спрашиваю, залезая в собственный телефон.       А чего у меня телефон-то не отобрали? Последняя надежда для умирающего? Похуй в моменте, главное, что отправляю геометку своему боссу, пока в этих ебенях еще ловит связь. Скорее всего он ничего не поймет, но объяснять у меня нет времени. Отправляю ему короткое: «пришли сюда людей». И довольно быстро прилетает в ответ: «А че, Адиль не с тобой?» и понимаю, что присылать или некого, или, блядь, они все равно не успеют. Слишком много лет мы работали под крылом Хасана, и другой крыши у нас толком нет.       — Скоро узнаешь, — его голос раздражающе похрипывает, а я судорожно думаю, что делать.       Выпрыгнуть из машины и убегать по снегу… куда-то? Поганая затея, меня мгновенно снимут выстрелом в спину. Пытаться маякнуть всем знакомым? Попросить прислать собственную крышу? А кому я, блядь, успею че объяснить, учитывая, что им нужно будет не просто вырасти в нужном месте в течение получаса, но еще и найти людей, чтобы те были мотивированы устраивать мясо с бойцами Хасана?! Все, блядь, все в городе знают, что таких зверей, как у Хасана — хуй найдешь. И с ними редко кто лезет в разборки, только те, кто вообще не знают никого из старших.       — Надеюсь, Хасан когда-то об этом узнает, — негромко говорю, кривясь, но у Адиля лицо искажается. Он будто морщится брезгливо, разве что не сплевывает. Противно ему с пидором в одной машине ехать, по всей видимости. Странно, что остальные два ублюдыша сидят себе спокойненько.       Худший, блядь, расклад. Самый пугающий. Свои же, свои ведут меня казнить, и я надеюсь только, молюсь, чтобы это было быстро. Хотя шансов мало, потому что они, озлобленные отвращением и ненавистью, не будут милосердными. Не снимут быстрым выстрелом в висок. Скорее всего устроят что-то показательное: опять заставят рыть могилу, или прикажут вешаться, или выебут чем-то… ой блядь, о последнем лучше не думать. Может по глотке полоснут и буду долго, захлебываясь, подыхать. Мерзость, но хоть не так унизительно. Наверное.       Я понимал, что мы рискуем каждый день. Но как же не хочется подыхать, даже не попрощавшись с ним. Андрей даже останков моих не найдет. И когда придет в себя, как он будет жить, зная, что меня убили его же люди? Узнает ли вообще, донесет ли кто ему? Или просто потеряет меня навек, так и не узнав, куда делся его Той и почему пропал со всех радаров? Не поверит, надеюсь, что я мог бы бросить его. Знает же, что только смерть меня от него оторвать может.       Внезапная мысль ужасает. Не свои ли его в реанимацию положили? Хуй знает тогда, почему не добили. Умели же, могли. Странный подход с их стороны: ранить Хасана, не добить его, а меня повезти хоронить через почти одиннадцать дней. Пытаюсь анализировать, но мысль упорно ускользает, потому что вопрос «почему?» второстепенен. Первостепенный вопрос «как спасти свою жопу?» и ответов на него, к сожалению, не находится.       Мы доезжаем до какой-то полянки, на которой стоит еще одна машина, неприметная и старая, как гнилой сарай. Охрана вылезает из нашей тачки, оставляя меня наедине с Адилем. И я наблюдаю, как из второй машины тоже выходят люди, принимая боевые позиции так, что машина остается у них за спиной. Адиль, тварь, нихуя не говорит, и везет меня еще глубже в чащу. Джип, рыча, лезет через сугробы и грязь, зимний лес темнеет, еще больше нагнетая обстановку, и через несколько минут этого непонятного пути мы тормозим на другой поляне. Я замечаю, что второй джип следовал за нами и паркуется буквально рядом, но у тачки такая затертая и старая тонировка, что через окно вообще ничего не разглядеть. А вояка поворачивается ко мне, перекинув руку через правый подголовник.       — Вылезай, Той. И не делай лишних движений, — я морщусь, глядя в его слишком спокойное лицо.       Ищу эмоцию отвращения, злости, пренебрежения. Но не нахожу. Это просто уставший старый волк, с тяжелым и заебаным самой жизнью взглядом, просто смотрит и дожидается, пока я вылезу из машины и выходит следом. Конечно, я вылезаю. Какой смысл сопротивляться? Чем я себе помогу, быкуя и оставаясь в тачке? Оттяну время, минут десять? Взбешу своего бывшего охранника? Херня. Я даже себе не задаю вопроса «почему он меня сюда привез», все слишком прозрачно. Они все знают. Мне пришел пиздец. Хасану тоже пришел пиздец, и тут уже нет разницы: в больнице или после нее. Если его люди пришли за мной, то и его они живым не оставят.       Закуриваю. Хуй кто лишит меня последней сигареты. Моя личная, маленькая, прощальная отрава. Я дымом в воздухе его имя пишу. Метафорически, конечно. Пальцы дрожат, но это не парит даже меня. Не хочется так. Хочется с ним попрощаться. Хочется в его глаза напоследок заглянуть, пьянящий сладкий, дымный запах вдохнуть, руку сжать, поцелуем по губам горячим мазнуть последний раз и знать, что в его руках не больно. Даже не страшно.       Адиль идет ко второй тачке, открывает водительскую дверь, и кому-то помогает выбраться. А я стою, как олень, посреди заснеженной поляны, в уебанском красном пуховике, и меня трясет, потому что я ни-ху-я не понимаю. Все выглядит фарсом, постановочным шоу, на которое меня привезли то ли участником, то ли зрителем, но сценарий у него явно дерьмовый.       Адиль помогает человеку вылезти, придерживает его, все еще скрытого за дверью, подает с заднего сиденья костыль, а я смотрю, шокированный, на эту картину, так и удержав сигарету у рта. И не верю, блядь, не верю. Дверь медленно захлопывается, человек опирается на костыль, улыбается слабо, хлопает спецназовца по плечу, и тот кивает, отходя от нас на пару метров, поворачивается спиной и приводит оружие в боевую готовность. Охраняет.       Наверное, я уже умер. И это чистилище или персональный ад, только холодный и белый, где единственным ярким пятном — мой по-прежнему уебанский пуховик. Сигарета обжигает пальцы, я не сразу ее откидываю, игнорируя боль или просто заторможено ее замечая. Потому что передо мной стоит Андрей. Мой Андрей. Чуть более бледный, чем обычно, под глазами залегли темные тени, он опирается на костыль и выглядит не совсем здорово, но бля буду, это совершенно точно он. Я даже не могу нормально реагировать, нихуя не понимая.       Он хромает ко мне, пока я стою, замерший и ошалевший, кошусь на Адиля, а Андрей качает головой и сгребает меня в охапку свободной рукой. Влипаю в него, полностью потерянный, обнимаю за плечи, и понимаю, что блядские слезы душат, крупная дрожь бьет тело, а истерика подступает, захватывая сознание.       — Тихо, родной. И не дави так, я весь перемотанный, — он гладит меня по затылку, прижимает к себе, скользит пальцами под шапку, чтобы стянуть ее и прижаться губами к коротко стриженому виску.       И почти скулю от этого такого привычного и родного жеста, всхлипываю, комкаю ворот его пальто, прячу лицо у него на плече, и не понимаю: то ли дохну окончательно, то ли оживаю. Это правда он. Это его голос. Его руки, знакомые жесты, крепкие объятия. Я отрываю заплаканное лицо от плеча, смотрю на него сквозь мутную пелену слез, руками скул высоких касаясь, бороду, чуть заросшую, поглаживаю, по шее скольжу, а он мне руки ловит и целует заледеневшие пальцы.       — Я нихуя не понимаю, — севшим голосом говорю я, переплетая пальцы, и теперь уже его поднося к губам. Мой Андрей.       — Догадываюсь, — он не мешает мне касаться себя, сам любуется, и я взгляд его ощущаю не хуже тепла рук. — Но у нас мало времени.       — Я думал, ты в реанимации, — заторможенно перебиваю я, продолжая тереться о ладони собакой преданной, глаза на него то вскидывая, то в отчаянии их жмуря. — Меня обманули?       — И да, и нет, — Андрей поднимает мое лицо за подбородок, удерживает его, не давая отвести взгляда. — Послушай, родной. Нас спалили. Ты уже догадался, наверное, — я киваю, глядя в его уставшие, любимые глаза, слушая его замороженно, рассредоточенно. Я настолько ошарашен и счастлив, что мне сложно собраться, а фокусировка явно требуется. — Иначе: спалили меня. Тебя не распознали. Ты тогда в худи моем был, голова накрыта капюшоном, не рассмотрели лицо. Но это вопрос времени, и я ебал его терять. Не хочу даже думать о том, что мне придется хоронить тебя.       А я тебя хоронил. Каждый день. Одиннадцать подряд. Я терял тебя каждую минуту, и когда ты стоишь передо мной, то все кажется моей больной фантазией, дурным сном или галлюцинацией сошедшего с ума от отчаяния мозга.       Мне хочется въебать ему за то, что он был жив, и не давал даже малейшей весточки. Мне хочется уебать всех вокруг, что скрывали от меня эту информацию. Но я слушаю его и понимаю, что так было необходимо, хоть и в голову все ложится плохо. Тело бьет в мелкой истерике, беспокойный разум не может сосредоточиться, и стабилизирует его только Андрей, что держит мой подбородок, не давая отвести взгляда, иногда поглаживает по бритой щеке большим пальцем, потому что… тоже скучал. Потому что в его действиях сквозит разрывающая сердце нежность, и он не может, да и не хочет ее контролировать.       — У Адиля благодарность ко мне выше, чем брезгливость к таким, как мы. Он выбрал путь преданности, — отвечает Андрей на незаданные вопросы. Я киваю, давая ему возможность рассказать все, что он хотел, потому что рискую сорваться в рыдания, как сучка, а ему явно нужно мне что-то донести. — Мои парни меня прикрывают. Они не задают вопросов, и это чудо. Точнее… Адиль и Лысый, остальные просто выполняют работу по охранке, и их совершенно не ебет, почему начальство делает вид для всего города, что лежит в реанимации, — тыльная сторона руки скользит по моей щеке, и стоит мне только открыть рот, как Андрей продолжает. — Я действительно провалялся в несознанке пару дней, но меня выписали, заставив подписать кучу бумаг, что если начнется кровотечение от разошедшихся швов — я сам себе долбоеб.       Шутит, ругается привычно, а внутри тепло разливается. Мы хуй знает где, на улице холод — пиздец, лес ни капли не уютный, а мы стоим с Андреем посреди всего этого, и мне с ним здесь и сейчас лучше, чем где угодно, но без него. И могло бы пугать, как сильно все мое состояние зависит от него, но это давно стало привычным и естественным. Андрей отходит немного, закуривает, тычет мне в губы сигарету и прикуривает себе следующую. Серьезный, говорить что-то важное планирует, но не хочет. Оттягивает.       — Той, послушай, — хриплый выдох, а я кривлюсь услышав погоняло от него, хоть и привычно было всегда. Он же сам меня Тоем регулярно называл. А хотелось, блядь, почему-то так сильно хотелось услышать собственное имя. — Тебе нужно сваливать. В ближайшие несколько дней. И это не вопрос и не просьба, это мое требование.       Я шокировано пялюсь на него, когда до меня доходит смысл слов. Слезы вмиг пересыхают, я глазами бегаю по лицу его, не понимая, как на эту дичь реагировать. Я? Уеду отсюда? Да еще чего, блядь.       — Хуй там, — отвечаю резко и качаю головой. — Ты в ладах с башкой, чтобы мне такие требования выдвигать? Андрей, что, блядь, ты удумал?       — Саша, послушай, — чуть резче говорит он, но голос не повышает, на костыль облокачивается. — На меня скоро начнется охота. Когда начнется охота на меня — очень быстро выйдут на тебя. Потому что мы сросшиеся, блядь, как сиамские близнецы, потому что нас несет друг к другу через весь город. И когда я спалю тебя, то даже содрав собственную шкуру не смогу тебя защитить, — он смотрит остро, болезненно. Я морщусь, но понимаю, что ему самому больно говорить. — Я прогоняю тебя из этого города только для того, чтобы найти тебя живым в другом. Не хочу, блядь, не хочу тебя терять, ты понимаешь? Не хочу знать, что ты умер, потому что я ничего не смог сделать, чтобы спасти тебя. Чтобы ты был в безопасности. Не хочу и не могу жить с тем, что топор, занесенный над нашими головами, уже отлично заточен. Улетай, пожалуйста. Я взял тебе билеты. Думаю, тебе хватит три дня, чтобы собрать бабло и съебать отсюда. Пожалуйста.       Его голос звучит болезненно. Я вижу отчаяние в его лице, вижу взгляд, искаженный страхом, и как изломаны брови, когда он смотрит на меня умоляюще, и я теряюсь под этой лавиной эмоций. Не могу им противостоять, просто не умею. Я так молил о времени для нас, и теперь, когда на меня смотрят эти раненые, измученные глаза, я готов слушаться его во всем. Хотя от одних только слов у меня паника с шоком пополам.       — Куда я уеду?.. — растерянно спрашиваю, потому что жизнь свою за пределами страны строить никогда не думал. Да и не умею я нихуя. Языков не знаю. Так, английский чуть-чуть, что в школе учил.       — В Лиссабон. У меня там квартира, я тебя тоже вписал, теперь ты ее частичный владелец. Билеты в одну сторону куплены, тебя встретят, со всем помогут. Пожалуйста, — он повторяет снова, подходит ближе, прижимается всем телом, смотрит в глаза, а я себя чувствую маленьким и беспомощным, когда он смотрит так. — Пожалуйста, уезжай.       Слезы снова подступают. Я смотрю на него и не верю, я смотрю и плачу, потому что это и правда ад. Ад, в котором любимый человек меня прогоняет из города, чтобы спасти. Дает ли он мне этим надежду? Дает ли он этим надежду нам? Андрей подается вперед, притягивая за пуховик на груди, губами прохладными влипает и целует так жарко, так нежно, что внутри меня словно что-то оживает. Будто есть шанс бороться, пока он так целует. Когда ощущается одновременно его голод, забота и нежность. Тепло дыхания и холод резко чужого города. Он одним взглядом все обещает, а грубыми, шероховатыми пальцами утирает слезы. С ним можно быть слабым. С ним не страшно плакать.       — А ты? — паскудно всхлипываю я, выкидывая дотлевшую сигарету, хватая его за лацканы пальто и не желая отпускать. Я нашел его всего несколько минут назад. Мне критически мало этого скудного разговора, который только и разбивает сердце.       — Я подлатаю туловище, передам дела и приеду к тебе, — он гладит по щеке, снова пальцами к виску и кончиками ногтей рисует узоры. — Думаю, месяца два, может три. Не больше. И я буду предельно осторожен, чтобы уйти из города со всех сторон прикрытым. Постараюсь забрать как можно больше денег, и мы сможем не думать ни о чем пару лет. Тебе чуть проще исчезнуть, тебя начнут искать через неделю. А на мне уже мишень висит.       — Я не хочу без тебя, — скулю щенком, скулю жалко, прижимаюсь всем телом, а он обнимает снова крепко, даже костыль дурацкий откидывает, чтобы двумя руками к себе прижать. Не хочу так! Почему мы должны?.. Почему не можем вместе?!       — Сашка… родной. Я знаю. Я тоже без тебя не хочу. Но это наш единственный шанс. Ты же понимаешь, что нам тут жизни не дадут. А там общество толерантное. Им вообще поебать, что ты и как. Мы тут из тени уже никогда не выйдем, она нас поглотила как мазут. Белым бизнесом хуй займешься, не сможем как воротнички сидеть и дома жить тихонько. Найдут и прирежут, а я себе даже в аду не прощу, что ты умер по моей вине, — он целует снова. Долго и неожиданно мягко.       Он говорит, говорит. Убеждает меня и спорит, утирает слезы, настаивает, ругается. Практически вбивает в меня эту информацию, хуй знает как убеждая. Мы расходимся, и мое сердце замерзает как лед под колесами джипа. Я вхожу в режим ожидания. В режим ожидания начала весны, того дня, когда Андрей ко мне прилетит.       Практически не помню, как возвращался из леса. Все словно в тумане, обрывками неясных картинок всплывает в сознании и выглядит полузабытым фильмом, из которого в голове остались только редкие фрагменты. Потому что слова, сказанные в последние минуты, хочется крутить в голове раз за разом, они вытесняют всю остальную информацию.       Слова любви. Слова — обещания. Слова надежды, веры, преданности. Слова, которые Андрей говорил мне, и я верю им, глупо и самонадеянно, но у меня нет другой опоры больше.       Помню, как Адиль отвез меня на могилу к Аннушке и я долго рассказывал ей о своей большой, неправильной, опасной для меня же любви. Просил у нее прощения, благословения для нас и защиты для Андрея. Если есть жизнь после смерти, если есть рай, то бабушка точно на небесах, а значит она сможет уберечь его, как берегла всю жизнь меня. Я молюсь ей, ей же его и доверяю. Потому что знаю наверняка: она приняла бы нас.       Помню, как на могиле у брата сотый раз молил о прощении, целуя холодный камень надгробия, чувствуя вину за свою больную любовь только перед ним. Ни перед кем больше. Ведь тогда мое признание стало его погибелью. И не винил же меня за этот странный выбор, не оскорблял, хоть и для него пидорасы хуже предателей. Только орал, пиздец как орал, чтобы я не вздумал, ни за что не посмел говорить о своих чувствах Хасану. Он даже предположить не мог бы, куда меня эти чувства приведут… мог ли я?       Прощаясь с городом, в котором рос, я думаю о том, что людей своих тут и нет почти. Я построил жизнь удивительным образом: близкие уже лежат в могиле, а самый родной — скрывается от смерти, оставаясь даже для меня недоступным.       Мы переписывались эти дни, я доставал вопросами о его состоянии, пытался выведать, где он, чтобы, ясное дело, сорваться и приехать. Но Андрей прекрасно меня знал. Он коротко отвечал, выдавал минимум информации, и каждый раз напоминал, как сильно меня любит. Бабушка бы ни за что не поверила, что ее «упертый Сашенька» может быть настолько покорным, когда речь идет об Андрее. И что этот самый Сашенька за три дня соберет всю свою жизнь в два чемодана, общим весом в сорок кило, задекларирует крупную сумму денег, а не пытается вывезти нелегальным путями, и в экстренном режиме покинет страну.       Меня догоняет в самолете. Ощущение пустоты давит, непролитые слезы душат. Сижу в первом классе и не чувствую больше ничего, кроме тоски. Стараюсь верить, что он прилетит и действительно будет рядом, что успеет, и мы проживем столько времени, сколько нам даровано, но вместе. Я не справляюсь, не вывожу, потому что попал в свой персональный ад тогда, когда он лег в реанимацию, и пребываю в нем и сейчас, даже зная уже, что Андрей жив.       В аэропорту встречают, забирают на шикарном Мерсе, сопровождают, как принца, а в квартиру привозят еду курьером буквально через полчаса после того, как я переступаю порог. Он заботится обо мне даже на расстоянии, пишет нежное, даже записывает голосовое сообщение хриплым, любимым голосом, но все это кажется неважным. Потому что теперь между нами километры. Я в чужом мире, а он там — в нашем. И теперь мне к нему нельзя.       Я зависим. Я тоскую. Я в отчаянии.       Лиссабон странный, он не похож на родной город: в нем и жизнь другая, и ритм другой, и люди другие. В нем я выгляжу более органичным, даже когда крашу короткие волосы в красный, просто чтобы ощутить, что еще влияю на что-нибудь сам. Будто у меня есть власть над собственной жизнью, и она не передана полностью в грубоватые руки другого человека. Того, для кого моя слабость не отвратительна, кто понимает мою боль, кто никогда за нее не осудит.       Лиссабон контрастный, разрушенный и очень живой. Здесь есть будто все: от безумной, величественной истории, до самых ненормальных вечеринок в мире. Я роняю себя именно в них, но без наркоты там больше пары вечеров и не проведешь — кукуха пошлет нахуй, а любой стафф я принципиально не употребляю. Видел, что эта дрянь делает с людьми, сам же распространял.       Квартира у Андрея, хотя он настаивает на том, что это наш дом, охуенная. Большая, светлая, минималистичная. В ней не много мебели и все такое сдержанно-серое, что я докупаю пару ярких кресел-подушек и цветной ковер, похожий на галлюциногенную ромашку. Покупаю постельное белье, смешное и дурацкое, а не то белоснежное, что закупил, видимо, чрезмерно деловитый дизайнер. Оно слишком напоминало отельные кровати, а я с некоторых пор ненавижу отели. Они пытались компенсировать нашу невозможность быть рядом, но только показывали, насколько все плачевно. Покупаю большую музыкальную колонку, потому что в тишине невыносимо, и ее хочется разбавить чем-то, кроме звуков улицы. А еще пару горшков с зелеными растениями, потому что мне нужен в этой необжитой квартире хоть кто-то живой, кроме меня.       Мне не хватает его одинокими вечерами, не хватает и по утрам. Я думаю о том, что мог бы и здесь найти себя в теневой сфере, но почему-то не лезу. Дождусь Андрея и только тогда начну решать. Может, он дал и мне надежду на какое-то иное будущее. А пока — так, не жизнь, а режим ожидания. Как в аэропорту, в транзитной зоне: ты еще не улетел из дома, но и не прибыл в финальную точку. Так и я: пока его рядом нет — я не прибыл в финальную точку. Я просто жду.       Снова начинаю рисовать и смотреть фильмы на английском языке. В Лиссабоне нужен португальский, конечно, но я пока его специально не учу. Вдруг мы поедем куда-то дальше?       Рисунки у меня всегда были странные. Достаточно рассмотреть мое тело и понять, что и носитель татуировок, и художник — ебанутые. Забавно, что оба эти человека — я. Рисую своих демонов, истерзанную душу, кровоточащее сердце. Руки, терзающие расходящуюся под острыми ногтями плоть. Искаженные гримасой боли лица, заплаканные припухшие глаза с пустыми глазницами, цветы, с которых вытекает весь цвет и остается только черный контур.       Вся моя агония выплескивается в эти странные арты и многократно усиливается, когда Андрей несколько дней не выходит на связь. Я не понимаю, что с ним, где он находится, в каком состоянии. Андрей не отвечает на звонки, и не только он, блядь, но и Лысый с Адилем тоже пропадают. Никто не отображается в сети, ни в одном мессенджере, и как бы я ни хотел, но заебывать его мне можно, а вот долбить бесконечно его людей — это уже перебор.       Пару дней я честно стараюсь не сходить с ума, но постепенно, медленно, но верно черная реальность застилает глаза. Андрей не на связи седьмой день. Я не могу ни дозвониться, ни дописаться. Ни один мессенджер не отвечает, в Телеграме статус «был в сети в этом месяце». Я не могу не думать о худшем раскладе, при котором он и его окружение уже под землей. Пытаюсь, прокручиваю возможные варианты, что они залегли на дно, выехали из страны, может, их повязали менты, но это самый наименее вероятный расклад: все давно ручные, прикормленные.       Снова я его жду. Снова нихуя не знаю о нем. Мне остается только ждать и верить, верить и ждать, и это состояние меня убивает. Здесь все чужое, здесь нет даже отголосков того, что можно было бы назвать «своим». Чего ради я здесь? Что мне делать в этом Лиссабоне, в почти необжитой квартире, если я снова, второй раз, блядь, за год теряю его?!       Жизнь подразнила сладкой конфетой, а потом с размаху размазала ее об морду, возвращая с небес на землю. Он не приедет. Возможно, его уже даже нет в живых. Но и назад мне дороги нет. Все вырублено на корню, мосты сожжены, меня искали, звонили, пока я не сменил номер, и появись я заново — мне пиздец. Меня там ничто уже не ждет, кроме достаточно быстрой кончины, так что и искать его даже не будет смысла. Хуй мне кто скажет, что с Хасаном и где он.       Дни тянутся как растекшийся на солнце пластилин. Я много сплю, а все время, что бодрствую — бесконечно проверяю телефон, любые общие контакты, в попытке найти где-то хоть малейшие крохи информации об Андрее, но он словно… исчез. Пытаюсь гнать от себя мысли, что не исчез на самом деле, что просто залег на дно, но получается плохо.       Забываю есть, стараюсь не бухать, потому что сильно мутит от алкашки, выбираюсь в какое-то кафе, чтобы пожрать теплой, человеческой еды. Город раздражает, собственный вид — тоже. По дороге домой обнаруживается барбершоп, куда я и вваливаюсь, чтобы снова покрасить волосы. Чтобы белоснежные, как снег, который был вокруг нас в тот день, когда я последний раз видел Андрея.       Залезаю в фотогалерею, нахожу в скрытой папке наши фотографии, которых совсем мало, но достаточно, чтобы иногда возвращаться в те теплые минуты хотя бы мысленно. Моя любимая фотка, где я лежу на нем сверху, белоснежная кожа на смуглой, прикусываю подбородок, чуть сминая бороду носом, а он улыбается так счастливо и искренне, делая кадр той рукой, что валяется на кровати, а второй обнимая меня за затылок. Уютная, нежная, полная чувств фотография, которая дает мне еще пару минут положительных эмоций, прежде чем я блокирую телефон, возвращаясь в реальность. Чтобы меня просто сразу разъебало входящим смс-сообщением с коротким текстом: «Завтра, 16:35, аэропорт Портела, второй терминал» с незнакомого номера. Кто, блядь, пишет сообщения в 2023 году?       По коже мороз, и у меня ни капли уверенности, что в аэропорту я встречу именно Андрея. У меня нет информации о рейсе, я не знаю, из какой страны прибывает самолет, я, блядь, вообще ни-ху-я не знаю, но абсолютно точно понимаю, что поеду туда встречать. Даже если собственную смерть.       В отражении смотрит более привычный облик с белым ежиком. С красным был будто не я, убегая от того Тоя, которого видел в зеркале каждый день. И пусть мне все еще «Той» привычнее, чем родное имя, и надо бы от этого избавляться, но я и так отказался от всего, что было частью моей жизни. Пусть Той останется. Пусть он будет так долго с белыми волосами, как захочет. Он не просто образ, не просто прозвище, он часть натуры, которая привела меня туда, где я сейчас нахожусь. Пусть и не в восторге от этого.       Я еду в аэропорт и курю одну за одной. Вроде и март уже, но погода ужасно мерзкая. Хочется надеть все худи, которые у меня только есть, два капюшона и можно еще шарф сверху пуховика, но понимаю, что трясет меня не от влажного холода. Трясет от страха и непонимания. Кого я встречу? Встречу ли Андрея? Или может прилетят Адиль с Лысым и мне, как «жене» погибшего, принесут дурную весть? Может, припрется кто-то из банды, из тех, кто спалил Хасана. И теперь, вычислив, кто же был с ним в машине и в отелях все это время, грохнут меня посреди аэропорта? Международный конфликт, конечно, охуеть какой будет, но в моменте не думаю об этом.       Табло показывает 16:35. Я скольжу глазами по всем прибывающим рейсам, но глаза не цепляются ни за одно направление: Кишинев, Варшава, Бухарест, Абу-Даби… просто случайные названия городов, где у меня нет никаких знакомых, значит, оттуда ко мне и не летят. Время 16:50, и я все еще чего-то жду. Терпеливо не иду в курилку, хотя в такие моменты тело пиздец как зудит от никотинового голодания. Я смотрю на толпу, на десятки спешащих на гейт и улыбающихся от радости встречи лиц. Никого знакомого. Они все сливаются для меня теперь в одно сплошное пятно, и я пропущу кого-то, даже не выхватив его взглядом из толпы.       Табло показывает 17:40. Достаю телефон, залезаю в переписку с контактом, сам не знаю зачем пишу «ну и?». Это не мессенджер, так что я не вижу, прочитано ли сообщение, и скольжу глазами по людям снова. Никого. Может никто и не прилетел. Если рейс сел в 16:35, то пассажир уже должен был бы выйти.       Пошло оно все. Подожду еще пятнадцать минут и поеду. Все это было зря. Может, что-то сорвалось, а может, кто-то решил поиздеваться. Раз курить не могу, решаю взять хотя бы кофе, так что руки быстро обжигает слишком горячий латте с карамелью, или хуй знает с чем я там взял, открываю стаканчик, чтобы перемешать, и получаю грубый удар в спину. Будто стена упала на меня. Но по факту в меня врезается чье-то крупное, твердое тело, и я замираю, не верю.       Не догадка, а уверенность, осознание прошивает все мое сознание. Прошивает нахуй, насмерть, навсегда.       — Той, дашь мне пять минут? — родной, хриплый голос, крепкие руки обнимают через грудь, вжимая в себя. Глотаю слезы, не могу обернуться. — Бля буду, пять минут, малыш…