Той

      Я смотрел на него и думал: какой же он охуительный.       Все такой же мой, такой же любимый, но теперь новый: свободный, расслабленный. В нем исчезли злость и острота, которые диктовала наша прошлая жизнь, а он все также рефлекторно глазами сканирует все окружающее пространство, оценивая потенциальную угрозу. Но каждый раз, не находя ее, позволяет себе расслабить напряженные плечи и зажатую шею. И я вижу, как с него медленно стекает этот выдрессированный смертоносным окружением мышечный спазм, и место ему уступает нечто спокойное, но звериное. И это звериное меня охуеть как возбуждало каждый раз.       Холеный, грациозный, мужественный. Я не могу рядом с ним спокойным быть, не получается вообще никак. Начинаю липнуть не только взглядом, но и телом, как малолетка, тереться носом о шею, сжимать в объятиях, скулить от счастья, лезть на руки и не оглядываться по сторонам во время каждого такого порыва.       Моё. Зубами у судьбы выдранное, в кровь по венам пущенное, под кожу загнанное, не только чернилами, но и самой сутью. Он просто мой, теперь это навсегда. Я только на третьем месяце нашей совместной жизни перестал просыпаться по несколько раз за ночь, чтобы судорожно искать его по кровати, находить, тихонько вздыхать счастливо и отключаться почти сразу же, едва разбушевавшийся внезапным страхом пульс придет в норму. Андрей не просыпался сам, он даже во сне притягивал меня к себе под бок, утыкался носом куда придется и успокаивал одним своим теплом.       Я не знаю, как так вышло, но он научил меня доверять новой жизни. Сам не начал, но меня научил. И я стал спокойнее в разы, открыто счастливее, гармоничнее.       Лиссабон расслабляет. Он показывает другую жизнь, свободную и полную маленьких удовольствий. Городу нет до нас дела: люди, которых мы встречаем, не представляют угрозы, и если кто-то хочет пообщаться — обычно это простое дружелюбие. Мы заводим новых знакомых, и никого из них не волнует, что мы — влюбленные мужики, почему-то сбежавшие из своей страны.       Любить без оглядки оказывается охуеть как ценно. Когда каждый день проходит рядом с ним, то счастье становится понятием не краткосрочным, а растянутым во времени. Андрей не просто меня приучил доверять новой жизни, он начал сам активно показывать мне ее краски: те миллионы мелочей, которых мы были лишены. Мы пили в абсолютно каждом баре на Розовой улице, перезнакомились с сотнями людей, ели паштейши на завтрак, заходили в новые кофейни, фотографировали цветастые азулежу и завели даже небольшой круг общения. И каждый раз именно Андрей был инициатором, утягивая меня в новый день, как в новую маленькую жизнь. Он был жадным до всего, до чего дотягивались его руки: удовольствий, эмоций, меня.       До меня — особенно. Иногда я думал, что однажды сдохну под ним. Но тогда это будет самая лучшая смерть из всех возможных.       Жадный, ненасытный, бесстыжий до предела, он показывал мне новые грани удовольствия и кайфовал сам. Каждый раз, когда я думал, что измотан до предела, что ноги вообще уже не получится свести, то видел его поехавший в экстазе взгляд и понимал: похуй. Еще, больше, глубже. Мне это необходимо. Трахай меня так, чтобы я забыл все то, что мы пережили. Чтобы в памяти не осталось ни секунды, что я прожил без тебя.       Мы катались по городам, исследовали новые места и арендовали только квартиры, потому что от отелей обоим становилось погано. Вроде мелочь, незначительная хуйня, а нас белые отельные простыни возвращали во времена, когда скрываешься ото всех ежесекундно, расслабиться не можешь и быть собой — тоже. Мы как-то негласно это решили, даже не обсуждая.       А я поражался, как мы иногда могли быть схожи во мнениях, хоть и разные же совсем. Я как горящий кончик прикуренной сигареты — накаляюсь до тысячи градусов в секунду. Андрей был размеренным, мощным, собранным. Не хмурым или давящим, нет, но от него ощущалась сила даже тогда, когда он просто валялся в ванной, лениво следя за мной взглядом и потягивая холодное виньо верде вместо воды. Разные, не похожие, хоть и с перекликающимся жизненным опытом, но нам не приходилось спорить: я не шел против его воли, а он с удовольствием потакал моим прихотям.       И снова ночь ярче предыдущей, в каком-то баре, где всем похуй, что мы гей-пара. С этим статусом мы оба, кстати говоря, так и не смирились: Андрей просто не понимал, схуяли он гей, если единственный мужик, кто его заинтересовал — это я. А я просто не любил, когда меня без моего ведома относят к какому-либо сообществу. Меня интересовал только он, и все, что было до, многочисленные, хоть и красивые, телки — были просто опытом, смазанной безликой картинкой.       А еще я перестал бояться называть его Хасан. Это прозвище, как часть его истории, его прошлого. Это его путь, и я, бля буду, в жизни не хотел бы пройти хоть час в его обуви. Хасан доказал не словом, а делом, что пойдет за своим человеком куда угодно и на что угодно. Что готов самыми ебанутыми способами выбираться из страны, заметая следы в незнакомых городах и меняя документы, так и не залечив свои раны, но абсолютно уверенный в своих действиях. Но эта опасная тропа — его выбор, что привел нас к той жизни, в которой сейчас он — «родной», а я — «Санечка».       Мы больше не лезли в тень, позволяя себе просто прожигать жизнь, наслаждаться ее моментами и бездельем, которое попробовали чуть ли не впервые лет с пятнадцати. И сегодня, танцуя в очередном шумном баре, я посмотрел на него, а он на меня. И блядь, я знаю этот взгляд. Взгляд, от которого резко не хватает дыхания, член напрягается, а загривок почему-то становится влажным. Словно само тело велело мне подставить шею главному, давая прикусить и пометить.       Как же я люблю то, как он меня ебет. Не занимается сексом, нет: он, теряя себя и остатки самоконтроля, метит до кричащих засосов, втрахивает в любую поверхность, оставляя кровоподтеки на коже, уничтожает мое тело до жалобного хныканья, а потом еще раз доводит до воплей, зализывая собственную грубость. Вылизать мою задницу прямо после того, как ее же выебал? Да пожалуйста! Ежедневно, старательно, отдельно кайфуя от того, что я пытаюсь вырваться и сбежать. Никакого, блядь, стыда. Никаких ограничений. И я с ним таким же становился.       Я провоцировал — он велся. Я дразнил — он специально тормозил, грубо удерживая за талию, не давая сорваться. Я молил о пощаде — он мучительно замедлялся, не давая прийти к разрядке, доводя до истерики, чтобы я сам требовал ускориться. Я отдавался без стыда и сомнений — он любил мое тело прикосновениями и поцелуями, лаская удовольствием и доводя до новых граней кайфа, за которыми только смерть, потому что круче уже не бывает.       С ним я становился настоящим, без быдловатой напористости и желания наебать весь мир, без брезгливости, жестокости и равнодушия к чужим страданиям. С ним слетела вся показушность и напускная мишура, оголяя меня — того, кем я мог бы стать, если бы решился признаться в чувствах раньше и не уйти в теневой бизнес так глубоко. Я травил этот мир дрянью, а мир травил меня в ответ, выжигая все светлое внутри, оставляя после черное пепелище. А рядом с Андреем зацвели цветы, блядь. Как в мультике. Я узнавал самого себя заново, открывая неожиданное: что я умел дружить, радоваться мелочам, кайфовать от ленивых дней и не спешить их насытить событиями. Я хотел пробовать жизнь не в ее больном безумии, а в тысяче мелочей, которыми раньше не интересовался, игнорируя сам факт их существования.       Да, моя жизнь стала сосредоточена вокруг Андрея, но я сам понимал: это временно. Мы нажремся друг другом, насытимся, залижем кровоточащие раны на сердце и успокоимся, но не остынем. Я уверен — никогда не остынем.       Оказалось, что отдаваться ему — было частью меня, словно какой-то базовой настройкой, вшитой в мой мозг в момент рождения. Я не сомневался ни разу, не сопротивлялся внутренне, меня нихуя не триггерило — я просто хотел принадлежать Хасану так, как мог: башкой и сердцем — всегда, телом — как можно чаще.       И снова ночь, не менее яркая, чем прошлые, когда мы в очередном баре, где куча народа и громких звуков, но я взгляд его на себе чувствую, словно жгучие укусы по коже. Смотрит как я танцую, мягкой усмешкой подстегивает меня двигаться медленней, вкуснее, двигаться только для него. Мой приятель, что танцевал в такт музыке рядом, уже привык, что в любой момент я мог отвлечься на Андрея, забив хуй на все вокруг. Только благодаря воспитанию моего мужчины мы не забывали попрощаться с друзьями, прежде чем сбежать с тусовки домой.       Мне нравится, что в танце оголяется полоска кожи внизу живота, почти в паху, там где майка уже не прикрывает, а низкие штаны стекают по коже от плавных ритмичных движений. И взгляд Хасана застревает в этом лоскутке наготы, а потом медленно скользит вверх, задерживаясь на горле, губах и в самом конце — глаза в глаза. Блядь, как же я теку от этого как сука вообще, хотя ею никогда и не был.       А он манит, зовет, и я слушаюсь этого немого приказа, в считанные секунды оказываясь у барной стойки, на которую он откинулся. Замираю между его ног, животом прижимаясь к животу и сразу же чувствую, как у него крепко стоит. Хочется скулить, хочется стечь по ногам прямо в пах и взять сразу в рот, но раздражает, что нас увидят.       — Домой. Хочу домой, — выдыхаю ему в лицо, требовательно сжимая бедра, обтянутые джинсой, и покусывая нижнюю губу.       — Почему? — провоцирует, дразнит — как всегда. Любит, чтобы я ему открыто говорил о своих желаниях, как в ту ночь, в старой машине, словно в прошлой жизни.       Унизанная кольцами рука тянется к моему лицу, и он гладит мягко от виска к скуле, щекочет щеку, поглаживая большим пальцем уголок губ, так что от простой ласки мурашит спину, а глаза сами закрываются. Гладит губы, нежит легонько, любуется, не давая пока звериному взять контроль над человеческим.       — Хочу, чтобы ты меня выебал не только взглядом, — открываю глаза и врезаюсь взглядом в его ухмылку довольную. Мы оба почесываем кинки друг друга, и если Хасану нравится, чтобы я его просил — буду.       И иду за ним послушно, когда он встает слитным движением, меня за руку берет, параллельно вызывая такси. Напоминает со всеми попрощаться, потому что сейчас я ожидаемо залип на нем, вжимаясь всем телом в руку и отчаянно желая продолжения.       Мы лижемся в машине, забив на все нормы приличия, хотя в Лиссабоне всем похуй на такое поведение, даже водителю Убера. Тем более водителю Убера. Хасан сжимает шею, гладит большим пальцем по горлу, слегка давит на кадык и шепчет, что смотреть на меня — не меньшее удовольствие, чем трогать и целовать, но трахать — еще круче, просто потому что я издаю самые сладкие звуки в мире и подставляю свое тело так, словно был создан, чтобы он меня трахал. Пальцем сглаживает вырывающийся с влажных губ стон, потому что знает, как я обожаю такие разговорчики. Дразнит меня грязными словами, и я который раз радуюсь, что на мне не блядские узкие джинсы, а свободные карго. А вот его член явно не благодарен за выбор слишком узкой одежды на вечер.       Но Андрею поебать — у него все хорошо с самоконтролем. Он может изводить меня, но не притронуться к себе, потому что запытать меня лаской, измучить оргазмом — его личный фетиш. И когда мы вваливаемся в квартиру, совершенно обжитую, идеально нашу, он сразу ныряет ладонью мне в штаны, минуя трусы обхватывает в кольцо ноющий член и за горло притягивает меня к себе, вжимая всем телом себе в грудь.       — Покажи мне себя, — хрипло просит или приказывает — похуй, я все равно не собираюсь с ним спорить, особенно когда он шею лижет жарко, одной рукой отдрачивая член, а другой сжимая грудь. Он грубый, всегда на грани, не делая больно, но и не становясь неуместно-нежным. Ебется как мужик, а мне так и надо. Потому что влипая задницей в его пах, я кайфую как блядь последняя от ощущения твердого члена, на который мне себя натянуть хочется.       Бля, он большой, конечно. На длину мне и самому грех жаловаться, но вот толщина… вообще, мое тело очень быстро подстроилось, словно само за меня решило, что принадлежать Андрею для него естественно и правильно. Сначала были трудности, было охуеть как тяжко и больно, но Хасан, несмотря на всю его животную страсть в постели, никогда не был эгоистичен. Долго, внимательно, с удовольствием растягивал, приучал к себе, отслеживал реакцию и, игнорируя собственные желания, не позволял себе сорваться.       А потом мы стали трахаться так часто, что тело привыкло, подстроилось, и стало кайфовать. С опытом я узнал, что за легким дискомфортом последует нереальное наслаждение: когда толстый член с напором толкнется, поначалу будет жарко и чуточку болезненно распирать. А потом Андрей мучительно медленно двинется, не ускоряясь в первые секунды, даже если буду требовать, хныкать или подкидывать бедра навстречу. Он сам задаст ритм, выберет позу, вставит так, что выбьет первый хрип, стон, а потом и крик. И все: дальше я уже нихуя не буду помнить, жижей растекаясь под ним, не способный ни на чем сконцентрироваться.       Потому что когда Хасан набирает бешеный, разъебывающий темп, вдалбливаясь в меня до предела, сжимая пальцы на бедрах или боках, то я теряюсь в кайфе, срывая горло стонами, не соображая ровным счетом нихуя. А в голове крутится только одна мысль: «Трахай-трахай-трахай меня».       Когда от его члена в заднице и безумных толчков тело сводит, удовольствием выворачивает наизнанку и оргазм наступает просто от стимуляции внутри, и даже не надо себя трогать, тогда быстро понимаешь, что классический секс и рядом не стоит. И больше нихуя не вставляет так сильно, как эта бешеная ебля. И я не идиот, чтобы от такого отказываться. А Хасану будто только башню рвет от моей уступчивой покорности: кинкует на это пиздец как. А еще отсасывает сам, в любой момент вообще, просто ему что-то в голову стреляет, и он падает на колени, расстегивая мне ширинку. И блядь, его рот это… я даже не знаю, что люблю больше: когда он сосет, или когда вытрахивает из меня остатки сил, воли и способности соображать.       Но я послушный мальчик, его послушный мальчик. Отхожу к дивану, глядя через плечо, расстегиваю штаны и просто даю им упасть на пол, оставаясь в одних джоках. Хасан прикуривает, лениво прикрыв глаза, следит за мной и наслаждается. Обожаю, когда он смотрит так. Не снимаю майку, ботинки тоже не скидываю, становлюсь на колени на диван, прогибаясь навстречу его взгляду. Тянусь руками вперед, стараюсь сделать красиво, раздвигаю ноги и показываю себя. Знаю, что скоро он подойдет, нажмет на спину, чтобы я еще больше прогнулся, сдвинет ткань, прикрывающую яйца, обхватит их стальной рукой, вынуждая меня всего поджаться от страха. И приласкает пальцами мягкую, готовую дырку, слишком нежно поглаживая вход, пока я не начну просить о большем. А я люблю его просить, блядь, я пытался как-то закрыть рот и не начать умолять его вставить мне, но, честно говоря, нихрена у меня не получилось. Он идеально пытает предвкушением удовольствия, не давая его в полной мере, пока я совсем не потеряю человеческий облик, поскуливая и умоляя.       Я завожу руки назад, глажу себя по бедрам, раздвигаю ягодицы и замираю, приглашая его.       — Блядь, Хасан, ну вставь мне, — выдыхаю хрипло, упираясь лбом в спинку дивана и замирая. Ему мало, конечно мало. Я еще не слишком возбужден, недостаточно размазан.       Он подходит сзади, громко опускаясь на колени и припадает ртом к моей ляжке, покусывая ее и водя языком. Отрывает мою руку от ягодицы, вставляет сигарету мне между пальцев, и я сразу тяну ее к губам, чтобы затянуться и с протяжным стоном выдохнуть дым, когда горячий юркий язык проводит по чувствительной дырке. Блядь, просто бля-а-а-адь…       Андрей за бедра меня обхватывает, насаживая себе на рот. Толкается внутрь, вылизывает снаружи, посасывает края и трахает языком, кусает ягодицы и кружит самым кончиком вокруг входа, но не проникает: сладко, так сладко, что я скулю, а член смазкой пачкает тонкую ткань белья. Жгучие шлепки по ягодицам выбивают тихие вскрики, тело смягчается, подаваясь еще ближе к ласкающему рту, и я на ощупь нахожу пепельницу, что стояла на столике позади дивана, потому что спалить здесь все к хуям по неосторожности – так себе затея.       — Там смазка должна быть где-то на столике, — выдыхает он хрипло, расстегивая змейку на моем правом ботинке, стаскивая его вместе с носком, и прижимает мою стопу к своему возбужденному члену. Пиздец какой-то! Он держит лодыжку, трется пахом о мою стопу, а я пальцы поджимаю, надавливая на стояк, обтянутый джинсой. Смотрю на него через плечо и бля, этот его попаянный, возбужденный взгляд выдержать невозможно, но и оторваться от него — тоже. А когда он со стоном выдыхает, я сам чуть не скулю, протягивая ему смазку и шире раздвигая ноги.       — Нет, начни сам, — выдыхает мне в бедро, прикусывает булку и, дождавшись когда я пальцы испачкаю в смазке, ловит за кисть, направляя. Его ладонь скользит по бедрам, пока он трется о мою стопу, а меня в какой-то новый мир уносит этим обилием ощущений, действий, и сквозящей во всем этом бесстыжести.       — Блядь! — вырывается несдержанно, когда пальцами внутрь толкаюсь, двумя, голову роняя на спинку дивана.       Он смотрит, блядь, сто процентов смотрит, как я растягиваю себя для него. Потому что бедра массирует большими пальцами, сзади, где какого-то хуя всегда очень чувствительно, поясницу целует, языком скользит ниже, прямо к самой дырке, а потом прихватывает губами и зубами пальцы руки, которой я себя тяну. Да какой там, блядь, я себя уже трахаю, а не тяну.       — Ты тут такой красивый, — как же это смущает, пиздец. А ему нравится, каждый раз нравится, чтобы я краснел, чтобы стеснялся и неважно, лицом или плечами. Ему отклик мой важнее всего. — Так принимаешь охуенно…       Я скулю как щенок. С ним иначе не выходит. С Андреем каждый раз как первый, а у него фантазия какая-то просто неуемная, и он из меня все до последней капли не выжмет — не успокоится. Подводит к грани, когда я уже почти теряю сознание от удовольствия и ритма, когда тело сводит судорогой, и не дает за эту грань провалиться, проводя по самому острию наслаждения. Я не знаю, как он это делает, возможно, чувствует меня идеально или у него какой-то талант к качественной ебле.       Его палец присоединяется к моим двум, я чувствую, как тело неохотно поддается, но тянуть задницу с ним вместе — пиздец как заводит. У него вообще никакого стыда, по-моему, нет. Ему надо больше, ярче, жестче, грязнее, слаще, и чтобы я орал, срывая глотку, чтобы умолял о большем, чтобы задыхался, не способный говорить, чтобы был размазан и растерзан, а потом счастливо затихал у него на груди.       — Бля-а-а-адь… — хрипло криком, когда он убирает пальцы и толкается уже членом. Влажным, горячим, твердым. И руки на талии сжимаются, как металлические, медленно натягивая меня, пока я не врезаюсь задницей в пах, ожидаемо заскулив. — Андрей…       Горячее тело прижимается ко мне, грудью по спине, вжимая в подушки на диване, почти лишая воздуха своим напором. Андрей трется губами об ухо, покусывает хрящик, снова шепчет пошлое: хуй пойми что, у меня слух словно отключился, да и в принципе, натянутый на его член я крайне плохо соображаю. Я прогибаюсь, подставляя себя под мучительно медленные толчки, но не могу его ускорить, потому что сейчас он решает, как мы будем трахаться. Могу только просить, умолять, раздвигать ноги и пытаться вдохнуть воздуха, потому что его поцелуи огненные, обжигающие, хоть и почти не оставляющие следов.       Лаской-укусами вдоль позвоночника, давя рукой мне на затылок, чтобы не поднимал головы, он превращает меня в хныкающее нечто, которое только и может, что подставлять задницу и звать по имени.       Я смотрю на него через плечо, послушный и ни капли этого не стыдящийся, потому что ему это нравится, и мне тоже. Здесь все взаимно, предельно понятно и согласовано, все по общему желанию. Здесь нет нарушения чьих-либо границ, неуважения и неуместной грубости, как и нет запретов. Он меня любит. Горячий удар обжигает ягодицу, и одновременно с тем как я сжимаюсь на нем, он толкается внутрь, под мой крик. Знаю, что любит меня, когда ускоряется, двигается грубее, хватает обеими руками под челюсть, вынуждает выпячивая зад прогнуться в пояснице, почти обездвиживая этим нереальным прогибом. Трахает так, словно саму душу из меня выебать хочет. От его шлепков пахом по заднице на ней следы красные остаются, но я об этом не думаю, потому что сукой под ним скулю и вою на одной ноте.       Быстрее, блядь, еще быстрее, и я не знаю, как он это делает, но и дышать я тоже уже не могу. Хасан словно чувствует, сгребает меня через грудь, в охапку, к себе в объятия, прижимая крепко, до предела. Я голову на плечо откидываю, дышать пытаюсь, но не могу, потому что он целует уже, трахая языком не менее жарко и глубоко, чем членом. Если я сейчас сдохну — то счастливым.       Сдохнуть он не дает, опуская одну ладонь к моему члену, и я снова кричу, сжимаясь на нем, прогибаясь, чтобы одновременно и насадиться, и руку его трахнуть.       — Трахай, трахай меня, — хрипло, сорвано, потому что язык не слушается. — Трахай всегда, — снова скулю и хнычу, глядя ему в глаза, умоляя о чем-то, хуй знает вообще о чем, кроме самого очевидного.       Он замедляется, но ударяет резче, глубже, под самым сладким углом, и я стекаю в его руках, постанывая бесконтрольно, жалобно и рвано. Трусь лицом о плечо, беспомощно повисая в удерживающих руках, хватаюсь за его бедра и с острым, болезненным уколом удовольствия кончаю на нем, судорожно содрогаясь и сжимаясь. Хасан замедляется, двигается осторожно и нежно, сам стонет тихо, но не уничтожает меня бешеным ритмом, пока я кончаю.       Его рука в моей сперме, губы у меня на скуле, и я чувствую щекой его улыбку. Слышу, как смягчается его властный голос, когда он мурлычет, что я его сладкий, выносливый, старательный мальчик. Снимает меня с члена, меняет наше положение так, что я теперь валяюсь на диване, и моя задница поднята вверх, как раз чтобы ему удобно было. Смотрю на него снова через плечо: кажется, ему так сегодня нравится, и пялюсь, как он небрежно ласкает свой член. Грубовато, неспешно, не нежничая, а крепко сжимая и подергивая. Жду, что вставит, но он только оттягивает мою ягодицу и смотрит на растраханную дырку.       Бля! Я дергаюсь от смущения, сжаться пытаюсь, но тут же охаю — заднице совсем не нравится, что я тут какие-то судорожные действия вытворяю. Да и Андрей недовольно цокает, резче сжимая и оттягивая левую булку. Блядь, ну…       — Ты же знаешь, что я люблю смотреть, — ладно, ради этого хриплого, севшего голоса, можно и потерпеть смущение. — Ты такой влажный здесь… розовый, оттраханный… как же, блядь, тебе это идет… — он смотрит и шепчет, не отрывает взгляда и дрочит быстрее, еще быстрее.       Влажная головка исчезает в кулаке, мышцы пресса под расстегнутой рубашкой сокращаются, показывая мне, что оргазм его все ближе. И я сжимаю ноги, прогибаюсь больше, подставляясь больше — чтобы ему было красивее. Блядь, его оргазм прекрасен. То, как он сжимает мою задницу, кончая себе в кулак, как красиво его лицо в этот момент. Губу кусает, рвано выдыхая и только потом мажет влажной головкой мне по ягодице, чуть пачкая ее в сперме, а мне и нравится.       Полминуты тишины и сбитого дыхания, чтобы он лег рядом, притянул меня к себе на грудь, целуя влажное лицо и широко, сыто улыбаясь. Всегда ласковый и внимательный после секса, он широкими движениями успокаивает мое тело, мурлыча ласковое.       — Не могу от тебя оторваться, малыш, — шепчет в самые губы, а я улыбаюсь как идиот, по уши влипший. Такой уж и есть, хули тут спорить.       — Не отрывайся, — соглашаюсь я, укладывая щеку ему на грудь и благодарно затягиваясь от поднесенной к губам прикуренной сигареты.       Хорошо. Все как надо.

***

      — Ты помнишь, что нам завтра к двенадцати? — любимый низкий голос отвлекает меня от рисунка окончательно, будто бы его руки на плече и аккуратно стянутых с башки наушников было мало.       — Что? — чуть заторможенно спрашиваю я: мне всегда было сложно переключиться с творчества на реальную жизнь. Проваливался я в это с головой, особенно если в потоке. — А, да. Конечно, — моргаю несколько раз и интенсивно киваю. — Забудешь такое.       — Ну мало ли, — улыбается мое персональное счастье, активно обтираясь полотенцем после душа. Ему охуительно шли брейды , которые он заплел буквально на днях. Да и в целом ему охуительно шли все лиссабонские изменения, что произошли с нами почти за год. — Ты когда работаешь — тебя хуй что отвлечет.       — Неправда, — откладываю и планшет, и наушники, за полотенце, что обвивало его бедра, притягиваю Андрея к себе и глажу его по ногам. Красивый такой — пиздец. Еще мощнее стал, мне кажется. — Ты меня всегда отвлекаешь, — улыбаюсь ему широко, притягивая к себе поближе и укладывая подбородок на живот, чтобы смотреть на него вот так: забавно снизу вверх.       — Это да, это единственное, что работает наверняка, — смеется в ответ, поглаживая меня по обесцвеченным волосам, по брови и скуле, обводя кончиком пальца татуировку на виске. — Все успеваешь ты? По проекту? — уточняет заботливо, потому что иногда я увлекался работой так, что Хасан меня разве что не силой тащил спать в три ночи, а то и позже.       — Да, через несколько дней сдаем первую часть и будем запускаться, — киваю, обнимая его за талию и не желая отпускать.       Но вижу, что Андрей хочет сбежать, чтобы как минимум поужинать. Мы оба решили, что долго бездельничать не можем. Да, наш новый режим жизни был в разы безопаснее и расслабленней, чем в родном городе, но пострадав хуйней пару месяцев, каждый из нас начал искать себя в новом. Хасан не хотел, чтобы мы лезли в тень снова, а я не стал сопротивляться. Деньги были, время тоже, и я мог беззаботно пинать хуй еще несколько лет точно, даже не задумываясь о том, что придется зарабатывать, но, откровенно говоря, меня бесило бездействие.       А вот страсть к рисованию, что была-то еще с детства, неожиданно обрела второе дыхание, и я начал уделять этому больше внимания. Нашел площадки для размещения, начал продвигать себя: сначала просто по фану, но за короткий срок нашел, неожиданно для себя, клиента. Мой давний знакомый, который еще лет пять как покинул наш город и съебал в Штаты, черт его знает каким образом, но нашел меня в сети и связал со стартапом из Долины : им нужны были диджитал-картины для внутриигрового магазина. И вот сейчас я должен был сдать им первые наброски, чтобы мы утвердили направление. По срокам никто не давил, я сам работал в удовольствие и уже задумывался о том, что надо бы создать собственное агентство. Почему нет? Индустрия игры востребована, и им всегда нужны визуализаторы.       Хасан тоже быстро перестал страдать хуйней, ну тут вообще не удивительно: с ранних лет он привык быть в движении, а тут вроде как все с нуля, бери и делай чего хочешь. И он сделал. Создал собственный боксерский клуб, снял помещение, нанял людей, и вот уже два месяца как его детище встало на ноги. Еще не в прибыль, но уже в ноль, что и так большой кайф для Лиссабона. Все-таки они тут про гедонизм, а не про спортик. Другой вопрос, что туристов все прибывало, особенно из айти сферы — слишком сладкие условия для них предлагала Португалия.       И бля, самое шикарное во всей нашей новой жизни было то, что мы никуда не спешили. Выбрали собственный ритм, который каждому из нас подходил, создавали что-то свое в удовольствие, не бежали от одних пиздецов к другим, а просто строили бизнесы, не делая этот мир хуже. Необычные ощущения, серьезно. Просто с нуля пишешь собственную историю, так еще и с безусловной поддержкой любимого человека.       — Ел хоть что? А то я же знаю тебя: зальешься энергетиком, выкуришь пачку сигарет, а что пожрать надо, вспомнишь в шесть вечера, — ругает меня не всерьез, водит пальцами по вискам, а я головой активно мотаю: нихуя я не ел, как обычно. — Дурбалай. Пойду приготовлю.       Шлепаю его легко по заднице, типа я такой дохуя подогнал его готовить, и невинно хлопаю глазами. Андрей ржет, качает головой, но он такой расслабленный, вкусно пахнущий и счастливый, что я уже не могу работать — хочу к нему. Так что планшет ставится на зарядку, туда же и наушники, я отхожу только в душ по-быстренькому и переодеться. Когда выхожу, то на всю квартиру уже пахнет мясным запахом котлет для бургеров — у моего любимого они получались просто охуительно, поэтому бургеры он готовил частенько.       Подхожу сзади, обнимаю со спины и целую в плечо. Мы, конечно, сильно разной комплекции, но за счет того, что одного роста, было очень удобно целоваться. Хасан прижимается ко мне спиной, чмокает в щеку, развернув голову, и снова улыбается.       Люблю его улыбку. Смех, маленькие лучики-морщинки в уголках глаз, всегда припухшие губы и жесткую щетину. Люблю как он целует, как обнимает, как мило и уютно спит, притягивая к себе всякий раз, как я пытаюсь отползти на другой конец кровати, неосознанно. Люблю смотреть с ним сериалы, гулять по городу, купаться в океане и серфить, а потом пить виньо верде на закате, с каким-нибудь охуительным видом, но я все равно буду смотреть на него.       — Значит, завтра, двенадцать часов, Центральная Консерватория ду Режишту Сивил, — проговариваю вслух я, просто чтобы самому себе напомнить. Завтра. Блядь, это и правда произойдет завтра.       — Ты так повторяешь себе, словно мы туда по отдельности едем, — ржет негромко, собирая бургер и щедро поливая мой горчицей. Смеюсь и целую его в твердое плечо, прижимая к себе крепче. Явно мешаю ему, но нам обоим так поебать, что я не собираюсь ничего с этим делать.       — Ни в коем случае. Мне просто нравится повторять это снова и снова, — честно признаюсь, держа в руках самое важное в своей жизни.       — Кольца-то забрал? — спрашивает как-то так легко, словно это хуйня не важная. Словно не делали нам персональную гравировку на платиновых кольцах от Cartier, по его настоянию, между прочим.       — Забрал, конечно. Надо чтобы ты померил, вдруг успеем с утра заехать в бутик подправить, если вдруг что пойдет не так? Ну, может с твоим размером опять проебались, а с утра времени мало будет, — хмурюсь, чуть нервничая. Момент-то особенный, не хочется его портить неудачно подобранным размером кольца, которое застрянет у Андрея на пальце и испоганит самый важный в моей жизни момент.       — Малыш, не переживай, — разворачивается в моих руках, обнимая крепко и глядя в глаза. Спокойно, уверенно — за двоих, как всегда. — Нам не надо больше никуда спешить. В этот раз у нас есть больше, чем пять минут. Fin.