Порочное приключение принца

ВЗАМЕН УВЕРТЮРЫ

— Итак, с какой целью вы пожелали увидеть меня у крыльца этой скромной беседки в столь поздний назначенный вами час? Он, сэр Уильям Эрнест Гарольд Тейлор, уроженец тысяча восемьсот пятьдесят четвёртого года, шестой законорожденный принц линии Тейлоров и представитель побочной ветви дома Виндзоров, действительно был весьма заинтересован скрытыми пружинами процессов, привёдших его к этой беседке. Заинтересован — не то слово. Заинтригован. Знакомство его с юной леди Алисой — превосходившей, впрочем, в годах на пару лет едва покинувшего формально зыбкую грань отрочества самого принца — состоялось несколькими часами тому ранее при обстоятельствах, которые почти кто угодно поименовал бы не вполне скромными. Взгляд его упал на неё во время случайной встречи по возвращении с традиционной прогулки по фамильному парку после занятий в училище, что проистекало как из естественного интереса студиозуса мужественного пола к отдельно учащимся представителям прекрасной половины — пусть принц пока лишь туманно себе представлял подоплёку и смысл подобного? — так и из бросившегося ему в глаза крайне неуместного одеяния встреченной незнакомки. Подол розового лёгкого платьица был столь кратким, что, казалось, при беспечной ходьбе или при случайном порыве ветра может вот-вот открыть колени. Уильям даже отвёл взгляд в сторону, ощущая некое волнение. Гувернантка, как показалось принцу, была в глубине души ошеломлена едва ли не сильнее его бесстыдным одеянием незнакомки, но сумела скрыть сие; как он слышал когда-то, представительниц их призвания специально учат не показывать своих чувств в тех случаях, когда это способно лишь причинить вред. Как ни в чём не бывало она невозмутимо представила принца и леди друг другу; тут-то Уильям и узнал имя странной девушки. Алиса не менее невозмутимо протянула руку для поцелуя и даже сделала книксен, кажется, нисколько не смутившись тому, что взгляд принца при этом совсем непроизвольно скользнул в сторону её полунагих ног. Произнеся вполголоса с полагающейся скромностью полагающиеся при знакомстве слова, шёпотом она в те же мгновения — втайне от известной своей глуховатостью гувернантки — добавила ещё несколько слов. Назначая место и время будущей встречи. Мог ли принц Уильям отказаться? Это не соответствовало бы правилам поведения рыцаря и джентльмена. Кроме того, мысль о встрече вызывала в нём некое неизъяснимое волнение. Теперь, однако, его волновала мысль о неизвестных потаённых мотивах встречи. — Во время нашей первой встречи мне показалось, что часть Вашего ума отвлечена и словно бы ввергнута в смущение чем-то, — мелодично и нараспев произнесла Алиса, не отводя от Уильяма взгляд своих кристально чистых голубых глаз. — По некотором размышлении мне как будто удалось догадаться, что послужило для Вас истоком стеснения, хотя для полной уверенности мне не хватает открытого прямого ответа из Ваших уст. Уильям моргнул поражённо, слова не так давно встреченной им собеседницы вплетались в сознание с запозданием, сеть куртуазнейших оборотов не сразу могла усвоиться его разумом. Ну а эти высокопарные интонации, подчёркивание своим голосом едва ли не каждого местоимения? Принц не так много видывал в жизни людей, что использовали бы это хотя бы в письменной речи, Алиса же даже устную речь свою строила так, словно каждое «Вы» в её ротике рождалось написанным прописью. — Прошу Вас открыть мне его, развеять недоумение, чем Вы внесли бы покой в мою душу и сняли терзающее меня уже полчаса лёгкое чувство неловкости, — прижала театрально Алиса на долю мгновения к своей груди руки. — Скажите, суть же ведь в стиле моего одеяния? Уильям почувствовал себя немного неловко. — Вы правы, сударыня. — В растерянности он назвал её обращением, обычно применяемым к женщине из простого народа, при том что собеседница его как будто принадлежала к дворянскому роду. — Видите ли... — Я так и думала, — с сожалением выдохнула Алиса, перебив принца на полуслове. — Дело в его длине, не так ли? Пальцы её левой руки пробежали сверху вниз по розовой ткани платья до самого его края. — Я вынуждена Вам признаться кое в чём, Ваше Высочество, если Вы обещаете мне воздержаться от смеха. Дело в том, что значительная часть моего детства была проведена мною в краях, хотя формально лежащих под властью Британской короны, но реально едва ли могущих быть причисленными к сюзеренитету какого бы то ни было обычного общественного устройства. Принятые в тех краях обычаи столь диковинны и столь отличны от всего известного нам в качестве установленного порядка вещей, что даже малой части рассказанного мною о моём пребывании в тех невероятных краях одному математику более чем хватило, чтобы снискать известность великого сказочника. — Вы... хотите сказать... — Принц Уильям с неписаными усилиями сложил воедино два и два. — Сэр Чарльз — Ваш знакомый? Он попытался в меру усилий своих использовать то же интонационное выделение местоимения «Вы», хотя не мог быть уверен в успешности этого. Алиса играючись приложила палец правой руки к губам. — Я Вас умоляю. Вы даже не представляете, на сколько вопросов мне приходится отвечать в связи с этим. Улыбка сама раздвинула губы принца. Ему вспомнились изменения в лицах и голосах окружающих, неизменно происходящие при введении их в известность о его статусе в королевском доме. — Обещаю не мучить Вас. — Обещаю в свой черёд ответить взаимностью и не подвергать мучениям Вас, — согласно улыбнулась Алиса. — Правда, для этого не мешало бы окончательно прояснить вопрос со столь смущающим Вас платьем. Пальчики её левой руки чуть потеребили край упомянутого предмета одежды, отчего принц стал невольно терять нить беседы. — Я, в действительности, так плохо ориентируюсь в иных обычаях своей родины, что подчас ощущаю себя иностранкой в родной стране. Алиса сжала большой и указательный пальцы вокруг складчатого края платья, словно заключая его в зажим. — Оно слишком коротко? Или, наоборот, слишком длинно?.. Едва лишь изреча последние слова, Алиса чуть двинула левую руку вверх, вместе с нею двинув вверх и край розового платья, обнажив колени; принц ощутил, как щёки его словно покалывает миллиард микроскопических иголочек, но не мог отвести взгляда. — Или так тоже длина чересчур велика?.. Шагнув назад и тем вольно или невольно предоставив принцу Уильяму ещё больше обзора, Алиса грациозно коснулась краёв платья — уже обеими руками — и позволила оному одеянию задраться ещё выше, обнажая неимоверно белые бёдра, совершенство и красоту которых хоть в отчасти подобном виде ему доводилось зреть разве что на курсах античной скульптуры. Виданное ли дело, чтобы цивилизованная леди, не какая-нибудь эллинская язычница, настолько обнажила себя? Алиса меж тем, как вдруг с изумлением обнаружил почти лишившийся дара речи принц Уильям, невозмутимо изучала его глубоким взглядом своих голубых глаз. И явно не собиралась останавливаться. Словно красуясь — о небесные силы, гром и молния, она ведь действительно красуется! — она приподняла ещё выше свои ладони вместе с зажатыми меж кончиков тонких пальцев краями её платья. Ещё немного — и взгляду приоткроется то, что на курсах той же античной скульптуры и аналогичных занятиях стыдливо именовалось тазовой частью тела. — Что Вы делаете?.. — наконец обрёл дар речи Уильям. Пальцы Алисы застыли, плотно прижатые к телу через тончайшую ткань. Сама Алиса сделала шаг вперёд, тем с новой силой приковав взгляд принца к собственным нагим ногам. — Вам так не нравится? — Мне... не... то есть... Взгляд принца блуждал, тем не менее не отступая слишком далеко от явленного ему зрелища, мысли же наотрез отказывались собираться в единое целое и изъявлять себя через речь. Если уж совсем начистоту, он не мог со всей честностью сказать, что ему не нравится это. Но разве эта плоскость вообще имеет значение? — Спросите себя. — Алиса словно затягивала его вглубь себя своим манящим взглядом бездонных голубых глаз. — Спросите себя самого, забыв о наставниках, авторитетах, запретах, традициях, правилах. Обратитесь к собственным желаниям и чувствам. Принц Уильям почему-то ощутил себя на краю пропасти... — Вам это нравится? Пропасть притягивала... — Да. Он ли это сказал? Прозвучало так сухо, совершенно без стилистических украшательств, коими старательно учили инкрустировать речь его усердные учителя. Кровь прилила к его лицу. — Вам бы хотелось, — тихо произнесла Алиса, не отрывая взгляда от его глаз, — чтобы я приподняла платье до самого конца? Чтобы я, — она чуть помедлила, — сняла его? Синева её глаз отдавала бесконечностью... — Подумай о том, чего хочешь ты сам. Только ты один. Чего не может знать или хотеть никто, кроме тебя. ...и в то же время — чем-то ведьмовским. Уильяму вдруг вспомнилось кое-что из рассказываемых ему в детстве престарелой матушкой Агриппиной преданий об искушениях святых праведников. В силах ли простой смертный противиться искушению? Алиса шагнула вперёд, вновь переключая внимание принца на безумно нагие ноги... — Да, — хрипло выдохнул он. Край пропасти перешагнуть оказалось чересчур легко. Первое ощущение — паника. — Я не... То есть... — Его залило краской. — В смысле, я... Царившая прежде едва ощутимая прохлада в глубине бездонных голубых глаз неуловимо сменилась тёплой нежностью. — Не бойся, — шепнула Алиса. Она отступила на шаг, позволяя принцу в очередной раз получше рассмотреть себя. — Всё правильно. Ты — х о ч е ш ь... Как бы держа его немигающим взглядом своих колдовских синих очей, Алиса привычным движением сцепила крепче пальцы вокруг края розового одеяния и чуть сдвинула их вверх, за пределы уже достигнутых рубежей. Ощущая, что горит заживо, словно бы уже предвкушая неизбежные за роковой чертой адские муки, он не мог отвести глаз от изумительнейших открывающихся его взгляду очертаний, от превосходящих в изяществе любую соответствующую часть любой скульптуры ягодиц, от ещё ни разу в жизни не виденных им, но почему-то странно будоражащих складочек кожи несколькими дюймами ниже нежного пупка; с запоздалым изумлением Уильям осознал, что на собеседнице его нет ни корсета, ни пижамы, ни иных обязательных атрибутов одеяния светской леди. Край одеяния Алисы поднимался всё выше; в какой-то момент Уильям осознал — о небо — что доступной его взору снизу стала та часть дамской плоти, каковую фривольничающие кокотки — так, по крайней мере, характеризовала этих леди его гувернантка, мисс Сэндерс, — обычно выставляют на обозрение сверху через декольтированный вырез. Но принц не успел ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни даже покраснеть заново как следует; прежде чем он успел хоть что-либо подумать или ощутить, Алиса позволила краям платья задраться ещё выше — и очень естественным движением попросту сняла его через голову, встав пред ним совершенно нагой, в костюме Евы до грехопадения. — Нравится? Она чуть наклонила голову; глаза её блеснули. Принц невольно удивился, поймав себя на том, что даже теперь, при всей невообразимости созерцаемого им зрелища, часть его сознания продолжает уделять внимание синим глазам Алисы. — Нравится ли тебе то, что ты видишь? — вновь шепнула она. — Мне бы хотелось, чтобы ты признал это... вслух. Большей частью для самого себя. Она облизнула губы, не сводя с Уильяма взгляда. Признать это вслух? Признать вслух, что ему нравится видеть Алису нагой? Он словно живой кожей ощутил жар пощёчин гувернантки, поймавшей его некогда на слишком пристальном изучении рисунков древнегреческих скульптур. — Нравится. Он сглотнул слюну. Сердце его, кажется, было готово разорвать изнутри грудную клетку. — Что — нравится? Глаза Алисы загадочно мерцали. Снова это томительное желание сигануть в пропасть с головой... — Видеть тебя. Нагой. Алиса чуть улыбнулась, словно поздравляя его с небольшой победой — или поздравляя себя. Сделала короткий шаг вперёд, пристально глядя ему в глаза. — Если бы ты внимательно заглянул в себя, отвергнув всё, что закрепощает стремления, ещё тогда, когда мы только-только впервые увидели друг друга, ты бы уже тогда ощутил в себе желание увидеть меня в этом облике? Алиса сделала ещё один шаг вперёд. Представить — вспомнить и рассмотреть — свои прежние ощущения оказалось не легко, а чересчур легко... — Да. — Значит, — она вновь облизнула губы, — можно сказать, что уже тогда ты хотел увидеть меня без одежды? — Да. Голова его кружилась. — Скажи это вслух. — Я... хотел увидеть тебя обнажённой с самого момента нашей встречи. Увидеть твоё нагое тело. Увидеть тебя всю. Почему он испытывает столь дикое удовольствие, намеренно произнося слова, за которые мисс Сэндерс сразу бы его убила? Возможно, потому что знает: это приятно Алисе. Или дело не только в этом? Алиса улыбнулась уже совершенно открыто, торжествующе, подходя ещё ближе. Во взгляде её на миг проскользнуло нечто похожее на то выражение глаз, с которым его высокородные родители иногда смотрели друг на друга. Ощущение собственничества. — А чего ты хочешь сейчас? Она смотрела прямо ему в лицо, глаза в глаза. Его хватило в ответ только лишь на одно слово. — Прикосновения. Алиса сделала ещё один маленький шаг вперёд, словно бы в робости колебания, и неожиданно прильнула к груди принца. Уильям неуверенно обнял её, впитывая в себя, запечатлевая в своей памяти каждый миг прикосновения к совершенно нагой девушке. Вдруг он ощутил, как тонкие изящные пальцы Алисы проникают за ремень его брюк и касаются того, что разными людьми вокруг него именовалось срамом, детородным органом, смешным детским словом, взрослым нецензурным словом и даже причудливым латинским термином «penis». Уильяму уже далеко не первую минуту приходилось ощущать там некоторое значительное напряжение плоти, заставившее его поначалу испытать особенный стыд перед Алисой. Но прикосновение её пальчиков... ...там, где до того успевали проскальзывать лишь его собственные пальцы... Его ошпарило краской стыда. От воспоминаний о том, что он иногда делал, от того, что сейчас делает Алиса — и ещё от того, что она сейчас вновь неотрывно смотрит ему в глаза, порождая тем самым иррациональную догадку, переходящую в уверенность: она знает. — Ты часто делаешь так? — подтвердила она его догадку. Сладкий, нежный шёпот в ушах. В голове — воспоминания о сотнях случаях, о которых не знает и не должна никогда узнать гувернантка, сотнях последующих вспышек стыда и попыток хоть как-то перебороть нечестивые желания. — Э... как? — спросил он. Алиса чуть приподняла голову и заглянула ему в глаза глубже. — Не надо фальши. Здесь не место для неправды. Хотя и не до конца понимая, что за «здесь» она имеет в виду — ведь не о беседке же речь? — он тем не менее внутри себя всей душой и всей плотью понимал, что она права. Так же, как ощущал всем телом и всей душой прижавшуюся к нему нагую девушку. И кончики её тонких пальцев. — Часто, — выдохнул он. — Тебе это нравится? — сладко шепнула она. Принц замер с ответом, прислушиваясь к диким, сумасшедшим, совершенно неистовым ощущениям. Мысль о том, что эта девушка, эта невозможная леди сама добровольно проделывает с ним то, что он сотни раз со стыдом проделывал сам с собою исключительно за закрытыми дверьми, сводила его с ума. — Да. У Уильяма стало возникать чувство, которое французы называют причудливым словосочетанием «deja vu». — Скажи это... — Что? На миг Уильям испугался, что она вновь заподозрит его в увёртках, меж тем как он действительно не вполне понимал, что именно должен сказать; Алиса, однако, лишь игриво пощекотала кончиком носа его шею. — Как часто ты делаешь это, — тепло дохнула она. — Что именно делаешь. И насколько тебе это нравится. Она озорно глянула на него: — Если нравится. Пальчики её проворно сгибались и разгибались, словно совершая медленный странный вальс с наклонами и приседаниями. Алиса смотрела на него с полуулыбкой через опущенные ресницы. Уильям в очередной раз ощутил жуткое подозрение, что под видом прекрасной девушки перед ним явившийся искусить его до самого дна Преисподней демон — но, что казалось ещё более жутким, ему было уже практически всё равно. — Я почти каждую неделю... почти каждую неделю... Принц замялся и запылал. Не сказать же: «тереблю детородный орган» или «дёргаю часть тела, по-латински именуемую penis»? Из памяти всплыло специальное церковное обозначение, пару раз вдолбленное в его голову той же мисс Сэндерс. — Занимаюсь... рукоблудом. — Едва выговорив это слово, он понял, что прежде застилавший его щёки жар был свежим морским ветерком. Но отступать было поздно. Пальчики Алисы сжались колечком вокруг пресловутого детородного органа и заскользили вверх и вниз. — Тебе это нравится? — Каждое слово её было слаще заморского фрукта «апельсин», который Уильяму довелось как-то раз пробовать на королевском бале. — Очень, — выдохнул он. — Что нравится? — Темп ласковых движений Алисы ускорился. — Р-рукоблуд. К удивлению своему, Уильям обнаружил, что — по всей видимости, благодаря умело отвлекающим действиям пальцев Алисы, — способен выговорить это слово не только без особого заикания, но и практически без стыда. — Теперь скажи это целиком. Уильям сказал. Алиса рассмеялась — звонко, как колокольчик. — Теперь посмотрим, правильно ли я тебя поняла. Ты каждую неделю занимаешься... рукоблудом. — Она с особым удовольствием повторила использованное Уильямом выражение. — Тебе это нравится. А при первой же встрече с незнакомой леди тебе сразу хочется увидеть её обнажённой. Так? Уильяму ничего не оставалось, кроме как кивнуть, в глубине души — а есть ли ещё у него душа? — надеясь, что она не заставит его повторять вслух ещё и всё это в целом. Левой, доселе незанятой рукой Алиса погладила его по голове. — Бедный. Она слегка взъерошила его волосы. — Я ведь обещала тебя не мучать. А что я делаю с тобой? Причём, — тут она лукаво полукуснула-полулизнула его подбородок, — ты меня почему-то не останавливаешь. Алиса вновь прильнула к нему, потёршись головой о его грудь. — Больше не буду. — Помучь... Он ли сказал это? Или сие само неведомо как слетело с его уст? Она оторвала голову от его груди, внимательно посмотрев на Уильяма своими мерцающими колдовскими очами, изучая его, рассматривая словно бы впервые. — Ты точно этого хочешь? Чтобы я продолжала, — Алиса облизнула губы, — тебя развращать?.. — Да. Нельзя сказать, чтобы это слово далось ему легко. Нельзя сказать, чтобы это слово далось ему трудно. Так как, кажется, он был здесь вообще ни при чём. Алиса взмахнула ресницами: — Ты, наверное, думаешь, что дальше развратить тебя уже просто невозможно. Или, что вернее, о существовании неких незыблемых рубежей, от которых ты никогда не отступишь — так как не можешь отступить. Верно? Уильям чуть-чуть пожал плечами, не зная что ответить определённо. Алиса вновь невинно взмахнула ресницами: — Одним из таких непреодолимых рубежей ты, наверное, как мужчина и рыцарь, считаешь насилие над женщиной. То, чего ты никогда не совершишь и не захочешь; то, что противоречит букве всех рыцарских кодексов и высоких правил. Так? — Так, — невольно помрачнел Уильям. Ему вспомнились кое-какие из подслушанных разговоров. — Насилие над женщиной, — изрёк он, слыша себя самого словно бы издалека и без сомнения частично повторяя чужие слова, — одно из мерзейших преступлений, не оправдываемое ничем, даже если прикрывается словами о беспощадности к врагу. Особенно... Он недоговорил подразумеваемое: «Особенно такое насилие над женщиной, которое, по всей вероятности, имеешь в виду ты». Вообще многие из тех клочков дворцовых разговоров, прежде туманных и малопонятных, почему-то теперь вдруг обрели в его голове смысл. Как будто происходящее ныне между ним и Алисой сложило некую китайскую мозаику в его голове. Теперь многое не было для него абстракцией, хотя всю физическую суть сокровенного он ещё не до конца понимал. Алиса задумчиво посмотрела ему в глаза. — У тебя есть в высшем свете какая-нибудь знакомая дама приблизительно твоих лет — или не старше двадцати пяти — которая бы тебе нравилась? Нравилась внешне и внутренне? Производила впечатление милой и симпатичной особы? Соответствующая описанию персона вспомнилась быстро. — Есть. — Взгляд принца на миг застлало лёгкой романтической поволокой. — Леди Дженни, она... — Подожди. — Ласковым движением ладони Алиса заслонила его рот и пресекла зарождающийся было монолог. — Она привлекательна, не так ли? При этом возвышенна и воздушна, так что ни одна мысль ниже седьмого неба не способна её коснуться? Принц лишь кивнул, удивляясь осведомлённости Алисы. — Если это не тайна, ответьте, милорд, сколько часов в неделю с Вами занимаются учителя, имея целью привить Вам навык высокого штиля в общении и умения производить наивозвышеннейшее впечатление на собеседника? Столь резкая смена дистанции в словах Алисы на миг обескуражила принца, но он тут же сообразил, что это ирония. — Около семнадцати часов, — признался он. — В праздничные периоды — по пять или по шесть. — Значит, — улыбнулась Алиса, — для любого неподкованного собеседника из высшего света ты также представляешь собою возвышенное и воздушное существо, коего не может коснуться ни одна мысль ниже седьмого неба. При том, что — как это мы уже выяснили — каждую неделю отдаёшься непристойным занятиям и мечтаешь увидеть голой первую же увиденную леди. Уильям смущённо замолчал. В сказанном Алисой были уже не раз замеченные им натяжки, но он совершенно не хотел и не собирался с ней спорить. — Насилие, — мурлыкнула Алиса, потёршись виском о его висок. — Оно отвратительно тем, что противоречит воле жертвы, её личным желаниям, её устремлениям. Согласен? Принц промычал что-то утвердительное. — А если бы не противоречило? Уильям изумлённо моргнул. Алиса взглянула на него. — Произведём мысленный эксперимент. Знаешь, что это такое? — шепнула она. — Это когда человек пытается представить себе нечто маловероятное, но в принципе возможное, и реагировать на это внутри себя так, как если бы оно на самом деле произошло. Например, если я скажу, что в Лондоне в навозной яме нашли бриллиант размером с куриное яйцо — что маловероятно, но всё-таки возможно, — ты попытаешься временно подумать об этом так, как будто это правда. Алиса прикрыла глаза. После чего, всё так же не открывая глаз, приоткрыла губы и провела кончиком языка по шее Уильяма. — То, чем ты занимаешься не реже раза в неделю. Знаешь ли ты, что девушки тоже любят этим заниматься? У нас есть свои приёмы, но суть получения удовольствия та же. Уильям в очередной по счёту раз порозовел. Почему-то на ум пришла непрошеная мысль о том, занимается ли этим Алиса. — Ты каждую неделю наслаждаешься этим, но для всего мира и высшего света ты — благовоспитанный джентльмен. — Она тихо хихикнула. — Следовательно, у всех могут быть свои тайны и скелеты в шкафу. Её нежный голос постепенно приобретал плавность и мерность, начинал усыплять. — Тем, в чём ты так стеснялся признаться, вообще занимаются все. — Она искоса сощурилась на Уильяма. — Или почти все. Она облизнула губы. — В том числе и леди Дженни. Уильям вздрогнул, но более ничего не ответил на это кощунство. То ли потому что не хотел выпускать из объятий Алису. То ли потому что был связан условием стараться временно верить в описываемое Алисой. То ли потому что вновь ощутил пируэт её гибких пальчиков где-то внизу. — Представь себе, — Алиса прижалась к нему теснее, — что леди Дженни, оставаясь наедине с собою, сбрасывает маску неземного возвышенного существа, старательно созданную ею по заветам её учителей, и проскальзывает рукой под подол собственного платья. О нет, я не говорю, что это так, она может быть воистину чистым возвышенным существом, я просто прошу — представь себе это, как если бы это было так. Ведь это могло бы быть так, хотя бы в одной из возможных философских вселенных? Тихий шёпот Алисы убаюкивал и горячил кровь одновременно. Чувствуя, что падает ниже ещё на один Круг Преисподней, ощущая нечто среднее между предательством, кощунством и опьянением, Уильям действительно представил себе описанное. — Подобно тебе, на людях непроницаемому и чопорному, а внутри себя фантазирующему — ведь о чём-то же ты фантазируешь не меньше раза в неделю, верно? — о гадких, гнусных вещах, известная тебе леди Дженни также способна внутри себя порождать такие мысленные образы, которые никогда, никогда не выпустит на белый свет... Шёпот Алисы на миг смолк. — Тебе ведь нравилось, что я тебя мучаю. Правда? Уильям мог лишь молча признать очевидное. — Значит, от мучений тоже можно получать удовольствие. От мучений неважно какой природы — всё зависит от человека. Возможно даже получать удовольствие от грубого обращения с собой или втайне мечтать об этом, представляя себе это во всех возможных ситуациях или аспектах. Голос Алисы приобрёл лёгкую мелодичность и напевность. — Возможно даже мечтать о насилии. Представь себе на миг, как леди Дженни после возвращения с дворцового бала, оставшись одна и убедившись в этом, заперев все окна и двери, смущённо проскальзывает ладонью себе за корсаж. Свободную руку запустив под подол платья, бесстыдным образом ласкает себя, мысленно представляя себя при этом беззащитной жертвой насилия, крестьянкой в захваченном врагами городе. Рывок — и в её воображении одежда на ней разрывается от жестоких рук солдата. Толчок — и её... несчастную крестьянку... ставят лицом к углу и заставляют встать на четвереньки... чтобы... потом... по очереди... насиловать всем батальоном. Леди Дженни выгибается всем телом, из уст её слышен тонкий стон... мысленно она там — где её грубо избили, сорвали с неё всю одежду и использовали как средство удовлетворения животных потребностей солдатчины. Алиса на некоторое время замолчала. Уильям вдруг с изумлением обнаружил, что жадно вслушивается в её слова и с нетерпением ждёт продолжения её рассказа. Хотя первым побуждением его было немедленно прервать возмутительные речи Алисы, сумасбродные для всех, кто видел и знал подлинную леди Дженни — хрупкое, ажурное светловолосое создание с чистым ясным взглядом, легко приходящее в смущение и ещё легче в обиду, едва ли способное даже в страшном сне представлять себе такие вещи. Но... — Представь себе это. Просто представь. Как леди Дженни каждую неделю или даже каждый день распаляет себя подобными фантазиями. Как иногда — не в силах даже дождаться возвращения домой с бала? — проскальзывает ладонью себе под подол платья прямо в карете. Представляя себя — о, безумные искушения духа? — уже не нищей крестьянкой, а городскою служанкой, служанкою на работе у сверх меры жестокого и сластолюбивого господина, любящего бить её кнутом и заставлять выполнять непристойные вещи. Она представляет себя заплаканной, себя совершенно нагой, вставшей перед извергом-хозяином на колени, в то время как её тиранический сюзерен, — тут интонации Алисы чуть дрогнули, — п-приказывает ей открыть губы и использовать гнуснейшим образом язычок для ублажения его подлой плоти... Уильяма передёрнуло от обрисованной синеглазой ведьмой картины, в то же время он ощутил дикую вспышку жара в низу живота. Колени его задрожали. — Иногда, — тут голос Алисы стих, она бросила на принца Уильяма робкий взгляд снизу вверх, словно ловя в его глазах встречный отблеск, — она даже фантазирует о том, как нечто подобное происходит с нею самой — как с леди Дженни. Например, — Алиса облизнула губы, — о том, как в результате дворцового заговора она попадает в чей-то плен или даже о том, как кто-то узнаёт о её нескромных фантазиях — да-да, и такой поворот сюжета тоже, — после чего принимается угрожать ей разоблачением, требуя в обмен на сохранение её тайны стать покорной одалиской для проникшего в тайну. Лаская себя проникшей под подол рукой, она представляет себе, как она — леди Дженни — с гордым видом и стоящими в глазах слезами делает то же самое перед шантажирующим её злодеем, прямо под его неотрывным пристальным взглядом, повинуясь его непристойному требованию... Шёпот Алисы стал жарким. Она вновь взглянула принцу в глаза. — Представь себе, Уильям. Что всё это вдруг оказалось правдой и что ты... каким-то образом абсолютно точно узнал об этом. Представь, что ты оказался каким-то образом с ней наедине, так что никто никогда не узнает о произошедшем... оказался с ней наедине, зная, чем она занимается и о чём фантазирует каждый вечер... ты бы сделал это с ней, Уильям? Ты б порвал на ней одежду, развернул лицом к стене, заставил её... совершать непристойности? Зная, что она как сумасшедшая об этом мечтает и что никто никогда не узнает о случившемся?.. Вслушиваясь в заметно участившееся дыхание Уильяма, Алиса тихо рассмеялась. — Да ты ведь уже фантазируешь об этом, милый. Знаешь ли ты, что это означает? Уильям моргнул. Алиса с удовольствием объяснила: — Что глубинная часть тебя, не скованная моральными запретами, просто мечтает изнасиловать леди Дженни. Раз устранение запрета путём предположения, что леди Дженни сама хочет этого, побуждает тебя мечтать о её изнасиловании, значит, где-то глубоко под слоем морали ты хочешь этого и так. Так же, как хотел увидеть меня нагой ещё при первой встрече. Алиса вновь рассмеялась, с самыми довольными интонациями. — И ты ведь теперь обязательно будешь фантазировать об этом. Мысленно представлять, что и как сделал бы с бедной леди Дженни, или приписывать ей в фантазиях свои собственные нечестивые мечты. Уильям закусил губу. Самым мерзким было то, что эта синеглазая ведьма, эта искусительница из глубин Преисподней в его объятиях была целиком и полностью права. Страшно представить, но частице его существа, усыплённого, одурманенного Алисой, действительно на миг захотелось, чтобы леди Дженни, светлый ангел, была именно такой. Вдруг воображению его предстала ясная как день картина — леди Дженни, стоящая в пяти шагах от него, где прежде он имел шанс лицезреть Алису, с театрально-красующимся видом касающаяся кончиками пальцев краёв своего платья и медленным уже известным принцу бесстыжим образом приподнимающая подол. Он отогнал видение. Тем временем Алиса безмятежно наблюдала за ним с загадочной полуулыбкой. — Ты не верил, что способен пасть до подобной глубины. — Почему-то поспешно опустив мохнатые ресницы, она спрятала за ними подозрительно полыхнувшие в глазах искры. — Теперь ты не доверяешь даже самому себе. Ты не знаешь, что о себе самом думать. Ты не знаешь, чего от себя ожидать. Путешественница по Стране Чудес, каковую принц Уильям мечтал увидеть, с коей втайне мечтал поговорить едва ли не с самых ранних детских лет — мог ли он тогда предвидеть, при каких обстоятельствах и каким образом это произойдёт? — чуть-чуть приподняла голову и вновь заглянула ему в глаза, почти касаясь кончика его носа кончиком своего. — И виновата в этом я, — сладко шепнула Алиса, прижавшись к нему крепче своим нагим телом. — Никто иная. Уильям ощутил, что готов взорваться изнутри от переполняющего его странной природы жара. — Разве я не заслуживаю наказания? — вновь шепнула она, оставив лёгкий влажный осадок от своего дыхания на левом ухе Уильяма. — Как распутница, развратница, будящая странные и... противоестественные желания? Разве я не заслуживаю того, чтобы... самой пасть жертвой разбуженных роковых стремлений... подобных тем, что только что злонамеренно пробудила в направлении ничем не повинной леди Дженни? Принц ещё только лишь осмыслял эту произнесённую Алисой с лёгким придыханием фразу, тем не менее заранее уже чувствуя внутри себя бешеное сердцебиение и подступающий к горлу комок, а гостья из Страны Чудес меж тем прильнула к нему ещё тесней, чуть сдвинув обхватывающие его поясницу ладони таким образом, чтобы заставить брюки его сползти вниз, а самого принца побудить вновь преисполниться сладким стыдом и волнующими дивными ощущениями. — Разве я не заслуживаю, — жарко выдохнула она прямо в ухо принцу Уильяму, — чтобы со мной поступили, как с последней мразью, дрянью... не заслуживающей и даже не ведающей ничего иного? Чтобы меня подвергли унижению, как уличную девку, как шалаву, шлюху... свершив насилие над моим телом и моей волей? Намотав на кулак мои длинные волосы и грубо, рывком, оттянув в сторону мою голову... резко развернув меня спиною к себе и, хорошенько огрев, чтобы не артачилась, опустить силой на все четыре кости, заставив оттопырить ягодицы? Смежив веки и прижав губы вплотную к уху слегка дрожащего в полуознобе и также прикрывшего глаза Уильяма, Алиса шепнула ему ещё несколько фраз — фраз, от которых жар, переполняющий его изнутри, уподобился солнечному, а составлявшаяся внутри него китайская мозаика запретных взрослых знаний наконец дополнилась парой последних недостающих деталей. Застонав в глубине себя, Уильям приобнял наконец в ответ льнущую к нему девушку, претерпевая безумные, совершенно безумные ощущения от прикосновения собственных пальцев к нагой юной женской плоти. Проведя ладонью вверх по её ничем не прикрытой талии — Алиса при этом широко открыла свои глубокие как два озера глаза — он довёл ладонь до той части изящного стана путешественницы по Стране Чудес, где кончики её длинных волос уже соприкасались с кончиками его пальцев. Алиса пристально смотрела на Уильяма. Глаза её почему-то блестели уже подобно двум звёздам. Не веря собственным чувствам, Уильям запустил пальцы глубже в каштановые волосы гостьи из Страны Чудес. Видя всё то же безмятежное сияние в глубине её голубых глаз, чуть сжал пальцы. Потянул. Вновь полуприкрыв глаза, Алиса чуть дёрнула головой со слегка поджатыми губками и немного капризным видом — как бы сопротивляясь. Обозначив слабый протест. «Представь, что ты оказался каким-то образом с ней наедине, так что никто никогда не узнает о произошедшем... оказался с ней наедине, зная, чем она занимается и о чём фантазирует каждый вечер... ты бы сделал это с ней, Уильям?» Принц ощутил, как его рука дёргается из стороны в сторону, совершая наматывающие движения. «Ты б порвал на ней одежду, развернул лицом к стене, заставил её... совершать непристойности? Зная, что она как сумасшедшая об этом мечтает и что никто никогда не узнает о случившемся?..» Нежный шёпот Алисы звучал в его ушах, порождая множественное эхо между стенками черепа и заставляя представать умственному взору странные образы. — Кругом. Принц не сразу узнал звучание собственного голоса. Алиса протестующе мотнула головкой, вновь поджав губы. Напрасно, чрезвычайно напрасно она это сделала — в следующее мгновение прекрасные её волосы были схвачены и дёрнуты с такой силой, что полуприкрытые глаза её в ту же секунду недоумённо распахнулись и в них стояли слёзы пополам с некоторой будто бы даже обидой. Схватив Алису за нагие плечи и силой заставив развернуться, Уильям произвёл подсечку — или подножку, хотя, учитывая цели этого приёма в данном случае, назвать подсечкой его тут было бы гораздо более уместным. Пошатнувшись от боли в ушибленной при этом щиколотке, Алиса полусогнула колени. — Non, monsieur... Неясно почему, но эта французская фраза, произнесённая не то умоляющим, не то жеманным тоном, звучащая издевательством в устах чистокровной англичанки, взбеленила Уильяма едва ли не сильней, чем всё сказанное и сделанное синеглазой ведьмой ранее. Вцепившись крепче в белые и казавшиеся ещё недавно такими невинными плечи, распалённый принц прижал к себе уже почти не сопротивляющуюся девчонку, ощущая касание её нежных ягодиц, уже даже и не осознавая толком, что повинуется почти во всём пятью минутами ранее слетевшему с её уст жаркому шёпоту. — Non!.. Полувыдох-полустон этот вылетел из её лёгких... ...едва ли не одновременно с тем, как Уильям проник в неё. Грубо, бесцеремонно — и притом неумело, с трудом нашаривая своим детородным органом дорожку меж багряных лабиринтов насыщенной кровью кожи. Следуя в основном лишь велению плоти — а также тем словам Алисы, что были ею изречены сладким шёпотом на ухо принцу Уильяму в те мгновенья, когда она ещё лишь только склоняла его к тому, что неминуемо должно было произойти. — S'il vous plait, non!.. — вопреки своей же собственной мольбе, а может статься, просто от боли, Алиса раздвинула ягодицы. Воспользовавшись этим, чтобы проникнуть в неё ещё глубже, Уильям сжал пальцы, ощущая, что вцепляется ногтями в её нежные плечи уже буквально до крови. Вместо вероятной оторопи и отвращения принц ощутил ещё более пламенную вспышку распирающего его изнутри жара — и, вытянувшись вперёд, неожиданно даже для себя впился зубами в ухо синеглазой ведьмы. От боли невольно дёрнувшись, Алиса выгнулась всем телом и приглушенно застонала... ...стон этот почти слился с собственным стоном Уильяма, ощущающего, как что-то навсегда покидает его плоть, чтобы перетечь в плоть иную. Обессиленно упав сверху на нагую расцарапанную девушку, он вдавил её в траву и одновременно чуть сдавил собственными бёдрами на манер наездника — мгновением позже, впрочем, утеряв величественную осанку и повалившись окончательно на свою жертву, уткнувшись носом прямо в её пахнущие ландышем каштановые волосы. И смежил веки.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

— Как Вам не стыдно, — укоризненно покачала головой Алиса. Розовое нескромное платье вновь облачало её великолепную фигуру, открывая взорам непревзойдённые ноги до коленей. — Возжелать узреть незнакомую леди в освобождённом от одежд виде на первой же встрече — и грубо, подобно похотливому зверю, накинуться на неё, силой вынудив расстаться с девичьей честью, на второй. Что об этом сказала бы Ваша гувернантка, мисс Сэндерс? Щёки Уильяма заалели, уже не впервые за последние минуты. Он неловко переступил с ноги на ногу, совершенно не представляя что ему думать и что говорить. — Я... ещё увижу Вас? Алиса лукаво улыбнулась. — Что я слышу? Неужто Ваше Высочество не только не жалеет об имевшем место падении, но и жаждет его повторить? Уильям заалел ещё гуще. Прежде, чем он успел вымолвить хоть что-то в свою защиту, Алиса прикрыла ладошкой его рот. — Всё может быть. Или не быть. Страна Чудес пересекается с обыденным миром в разных местах, странах и временах. Благодаря этому она вбирает в себя обычаи бесчисленного множества краёв, от могущих показаться закрепощёнными до кажущихся бесстыдными. Тот самый сказочник, будучи математиком, говорил что-то о разных линиях, пересекающихся и параллельных, но я ничего не поняла. Уильям нахмурил лоб. — Вы хотите сказать, что чаще путешествуете по Стране Чудес, чем по обыденному миру? Алиса негромко хихикнула. — Да ну Вас, принц. Какой Вы зануда! Она швырнула в него пригоршнею песка. Уильям сделал шаг в сторону, спасая дорогостоящий костюм от грязи. — Хотите, я загляну к леди Дженни? Чуть позже, или, — она таинственно понизила голос, — чуть раньше нашей с Вами нынешней встречи? — Зачем? — Принц невольно опять заалел, не вполне понимая смысл и подлинную суть сказанного Алисой. «Страна Чудес пересекается с обыденным миром в разных местах, странах и временах...» — прозвучало эхом в его разуме. Алиса облизнула губы. — Как Вы могли заметить, у меня неплохо получается, — последнее слово она почти выдохнула, — развращать. Уильям молча сглотнул комок в горле, в глубине души будучи вынужденным признать правоту собеседницы. — Если хотите, — она чуть подчеркнула второе слово, — то, к моменту Вашей последующей встречи с леди Дженни, равно как и всех предыдущих, она взаправду будет лелеять в сердце своём те фантазии о нелицепристойных вещах, что являлись предметом нашего обсуждения около часа назад. Она звонко рассмеялась, глядя на обескураженный лик принца. — Шучу. И тут же оборвала смех. — Хотя, — она сделала шаг вперёд, глядя пристально в глаза Уильяма, — если Вы и вправду хотите... — Ну нет, — вырвалось у принца. — Точно? — шепнула Алиса. Она стояла близко-близко и глаза её вновь были подобны двум бездонным голубым озёрам. Вдруг, когда Уильям уже почти готов был изменить сказанному, она сделала шаг назад и снова с удовольствием рассмеялась. — Нет, ну как же сильно Вам хочется содрать с леди Дженни одежду и покуражиться над бедной девушкой, да ещё и с её собственного произволения. Интересно, все романтики таковы? Уильям набрал в грудь воздуха, чтобы что-то ответить, но Алиса тем временем успела вновь сделать шаг навстречу и прижаться губами к его губам. — Не пропадайте, принц, — произнесла она, чуть отстранившись и прижав взамен к его губам свой тонкий палец. — Прошу Вас. Сделав шаг назад, ещё шаг, ещё один шаг, не сводя с него глаз, она словно бы подёрнулась пеленой вездесущего всепроникающего альбионского тумана. Ещё несколько шагов — и стало неразличимым её лицо, чуть побледнев, уподобившись очертаниям нарисованной героини со страниц детской книжки. Уильям сморгнул. — Леди Алиса?.. Её не было. Была ли она вообще? Была ли реальностью, видением, фэйри или феей из диковинной сказочной страны, явившейся в наш мир с целенаправленным намерением искусить принца? Страна Чудес — не то ли это же самое, что и Эльфийский Бугор, где тоже, по слухам, происходят странные вещи со временем? Ему показалось, что он слышит где-то отдалённый смех.

I. ПИСЬМО ОТ АЛИСЫ

Послание от загадочной спутницы его по полузабытой неловкой прогулке источало лёгкий аромат сирени, жасмина и — почему-то — свежеразрезанной спелой дыни. «Дорогой друг!» Принц Уильям Эрнест Гарольд Тейлор отложил ненадолго бумажку, извлечённую им недавно из запечатанного конверта, отвёл от неё взгляд, задумавшись о делах настолько интимных, что, узнай о них ближнее его окружение, его бы ждал вечный позор, а то и лишение титула. Знакомство с Алисой — сколь давно, сколь искромётно-мимолётно оно успело свершиться? Тем не менее, подобно падению метеора, расчерчивающего небо на две половины, событие это смогло разделить его жизнь на две части — «до» и «после». Оно так и не нашло продолженья впоследствии, ему так и не удалось встретиться вновь с загадочной знакомою сэра Доджсона, по слухам, побывавшей когда-то в загадочном зыбком краю, именуемом то ли Страной Чудес, то ли Зазеркальем, а по её собственным словам, прожившей там значительную долю жизни. Но даже одна-единственная их встреча — продлившаяся, возможно, не более получаса? — смогла многое в нём изменить. Его взгляды на стыд, например. На нравственность. Некоторого рода фантазии по знакомству с леди Алисой он в себе стал пробуждать всё чаще и чаще, словно бы приоткрыв невидимую заслонку. Иные же — с неловкостью отгонял, но они всё равно являлись ему вновь и вновь в ночных грёзах. Глянув ещё раз на вступительные слова письма от Алисы — «дорогой друг» — он немного смущённо хмыкнул. Ему, если по правде, казалось, что отношения их с Алисой перешагнули грань дружбы, хотя он бы затруднился их истолковать однозначно. Впрочем, он понимал, что в письме, которое, чего доброго, могут перехватить и прочесть, лучше использовать язык Эзопа? «Во время нашего предыдущего деликатного разговора, состоявшегося после того, как нас познакомила очаровательная мисс Сэндерс, Вы выразили ряд пожеланий, хотя и не высказанных в ультимативной форме, но явно отражающих ряд скрытых томлений Вашей души. Я отнеслась к ним, боюсь, недостаточно бдительно ввиду легкомысленного настроения, но теперь, вспоминая их к вечеру снова и снова, не вижу причин, почему бы мне не помочь Вам». Уильям слегка покраснел, вспоминая тот разговор, произошедший, к слову, без всякого ведома гувернантки, хоть и познакомившей их вправду незадолго до этого. Пожалуй, леди Алиса сильно польстила ей, назвав эту строгую престарелую худощавую даму «очаровательной». Знать бы ещё, о каких его пожеланиях она ведёт речь? «Я знакома давно с леди Джейн — известной Вам также как леди Дженни, хотя в толк до сих пор не возьму, с чего она взяла за привычку сокращать столь неказистым образом своё славное имя. Признаюсь, первоначально наше знакомство с ней не было столь давним и столь глубоким, но Вы же помните, что я сказала Вам некогда о природе времени?..» Лёгкий румянец на щёках принца перешёл в пламя, готовое пожрать его кожу, а следом и волосы. Она помянула те самые бесчестные грёзы, что некогда коварно в нём распалила, заставив его видеть в мечтаниях свой романтический идеал, прекрасную и невинную леди Дженни, за самыми скабрёзнейшими из занятий, а затем пробудив в нём и тягу к варварскому насилию над ней. О да, под самый конец того безумного рандеву леди Алиса шепнула что-то о способах повлиять на неповторимую леди Джейн, изменить слегка её суть. В словах её звучало что-то о времени, о Стране Чудес, соприкасающейся с обычным миром в разных местах и веках. Принц не понял толком её намёков — те звучали поверхностно как игривая шутка, при буквальном же понимании начиная выглядеть страшно. Не хочет ли сказать леди Алиса, что, подобно путешественнику из «Летнего сна», может в любой миг посетить прошлое? Не только посетить, но и изменить? Он сглотнул слюну. К слову, он отказался тогда от кощунственного предложенья Алисы, пусть и не осознав вполне его смысл, хотя отказался с трудом. Но не сказать, чтобы грёзы его не возвращали Уильяма порой против воли к тому стыдному мигу. «Я с огромнейшим удовольствием пошла навстречу Вашему невысказанному пожеланью, милорд, чего даже сама не могла ждать от себя. Леди Джейн была очень хорошенькой девочкой в детстве, невинной, наивной и солнечной, как Вы когда-то, мой друг. Кто знает, не потому ли мне так сладко было общаться с нею, встречаясь время от времени год за годом?..» Принц Уильям почти что услышал опять её звонкий смех, почти что увидел вновь ведьмовское сияние её синих глаз, почти ощутил её ладонь у своего причинного места, — и застонал чуть заметно сквозь зубы. Она издевалась над ним. Прямо в этом письме, языком иносказаний и недомолвок, она давала ему понять, что развращала бесстыже юную леди Джейн, портила непорочный цветок её светлого детства, пользуясь своей странной властью над Временем. Делала то же самое с нею годами, что за час сделала с ним? «Вы, я думаю, представляете, к чему это привело, сэр Уильям. Наше общение... ах, оно освободило со временем полностью прекрасную девушку от внутренних зажимов и лишних стеснений, столь часто свойственных девушкам в нынешнюю эпоху. Леди Дженни теперь в полной мере подобна образам из Ваших фантазий. Ну, помните, во время предыдущего нашего разговора Вы пытались примерить к ней робко некоторые романтические стереотипы?..» Пальцы принца нечаянно вздрогнули, чуть не уронив листок на пол, он задышал учащённо. Всплыли позорные воспоминания из глубин его памяти, воспоминания о том, какой — и за какими занятиями — он представлял себе тогда по указке Алисы божественную леди Джейн. Отдающейся грязному ублажению своей плоти едва ли не постоянно. Предающейся этому даже в карете. Грезящей при этом о гнусных, о самых распутных, о воистину невероятных вещах. О том, что она военная пленница, насилуемая солдафонами, о том, что она служанка, бичуемая плетьми, вынужденная выполнять все непристойные повеления развратного своего господина. Нет, не может же быть, чтобы даже за годы Алиса смогла сделать леди Дженни такой?.. «Нет нужды говорить, что девушка эта рада встретить в Вас собрата по мыслям, духовного друга, разделяющего с ней некоторые самые потаённые её интимные чаянья. Я поведала ей кое-что о Вашем внутреннем мире — ах, надеюсь, милорд, Вы не будете строго меня за это судить. Леди Дженни была просто в неописуемом восторге и счастье, глаза её сияли как два бриллианта, губы дрожали, руки же... ах, право, не стоит поверять тексту столь деликатное?» Зубы Уильяма отчаянно скрипнули, ему невольно представилась во всех деталях сцена, столь витиевато описанная явно смеющейся над ним синеглазой ведьмой. Развращённая, вконец павшая, но не утратившая с виду ангельской чистоты леди Дженни. Видение светлого мира, павшее в склизкую грязь отчасти по его же вине. По вине принца Уильяма. Подумав об этом, он ощутил вдруг с некоторым смятением то, что по правде ощущал уже минуты две, ощутил окаменение плоти и давление гульфика где-то глубоко снизу. Получается, его втайне манит описанное Алисой, манит так же, как манило тогда, хочется даже вытянуть руку вниз, как он делал со вспышкой стыда уже не единожды, вспоминая то незапамятное свидание? «Нет». Ноги его сдвинулись под столом, раздвинулись и сдвинулись снова. «Это предательство. Это измена дружбе». Что-то внутри него задрожало, задёргалось, словно готовясь излиться огненной лавой. Принц Уильям закусил губу со всей мочи, впился пальцами в край бумаги, тщась успокоить дыхание. Однако ведь прошлое и з м е н и л о с ь. Или было с самого начала другим? Он не очень хорошо понимал, как работает вся эта эльфийская магия, не очень хорошо понимал, может ли меняться прошедшее. Но, если синеглазая чародейка не лжёт, не хитрит, значит ли это, что теперь все события прошлого надо понимать по-иному? Что леди Дженни изначально являлась иной, не такой, какой он её себе представлял? И что он дружил изначально с прекрасным чистым видением, уже развращённым Алисой?.. Он застонал еле слышно. «Нет просто слов, как ей захотелось Вас повидать, поговорить с Вами о секретах двух юных душ, поиграть с Вами в некоторые невинные игры. Жаль, ей мешают как границы великосветского этикета, так и, боюсь, недостаточное доверие к подруге своего детства». Уильям моргнул, рука его, вцепившаяся теперь уже в край стола, расслабилась. Недостаточное доверие? «Вы помните, сэр Уильям, какою Вашему вниманию предстала изначально возвышенная леди Джейн, какою Вы её видели и представляли? Вы бы и не поверили никогда, что она может нести в себе некоторые странные тайны. Леди Джейн со своей стороны видит Вас точно так же. Не то чтобы она не доверяла моим словам насчёт Вас, но она не в силах перешагнуть некую незыблемую черту, некую грань, сделать первый шаг к раскрытию перед Вами». Дыхание Уильяма постепенно замедлилось, следом расслабилось, он выпустил край стола. Ему почему-то стало чуть легче, стыд и противоправная похоть слегка отпустили. Стало быть, леди Дженни не будет с ним обсуждать в дальнейшем вопросы его грязных фантазий, не будет затрагивать при следующих светских беседах эти скользкие темы. Достаточно сносно. Что же до остального — кто знает, не выдумала ли это просто Алиса за десяток минут? Описать многолетнее искушение проще, чем реально годами кого-либо искушать, пусть даже пользуясь при этом загадочными Чарами Времени. Она могла просто желать, чтобы принц Уильям теперь представлял леди Джейн развращённой, видел в уме её падшей, искренне считая её таковой во время всех будущих разговоров. «Ей бы требовалось, чтобы Вы, именно Вы, сэр Уильям, как подобает носителю рыцарского достоинства, сделали первый шаг навстречу желаниям дамы». Принц моргнул, бурно выдохнул, отчего пламя свечи заколебалось. Читал он это письмо, сунутое ему недавно служанкой, глубоким вечером, читал втайне от гувернантки. «Я обещала ей, что Вы сделаете это». Взгляд его вперился неподвижно в строки, плечи будто окаменели. Да, пожалуй, расслабился он рановато?.. «Помните, милорд, о том Вашем хобби, про которое Вы поведали мне во время предшествующего нашего разговора, о том хобби, которому Вы, по Вашим словам, предаётесь не менее раза в неделю? Леди Дженни близки Ваши заветные думы и Ваши грёзы, она хотела бы Вас созерцать за полной самоотдачей, за отплытием в призрачный край миражей. Но мысль о прямом касании этих тем в разговоре смущает её, так же, как — я уверена — смущает безмерно и Вас». Пальцы его, дрожавшие прежде, застыли, ладонь будто взмокла, принц ощутил, как по телу его проносится стужа и как встают медленно один за другим на голове его волосы. Если верить этой проклятой колдунье, этой чуть ли не удочерённой эльфами лукавой насмешнице, то леди Джейн, прекрасная светлая Дженни, ведает о нём теперь даже это?.. «Если Вы рыцарь, покажите ей просто во время Вашей следующей встречи с ней то, чему предаётесь, покажите ей так, чтобы она могла своими собственными глазами воочию это увидеть. Если Вы тоже, мой друг, так уж вышло, не вполне доверяете мне, — покажите хоть скрытно, но так, чтобы она могла догадаться. Особенно под конец?.. Она пригласит Вас на небольшой светский раут на этой неделе, гостей будет мало и очень скоро Вы с леди Джейн останетесь лишь вдвоём. Гувернантка зал тоже покинет — она добрейшее существо, не чета некоторым её сёстрам по призванию, она свято Вам доверяет заочно, трепеща перед королевской фамилией, я же подстроила так, что у неё совершенно внезапно возникнут неотложные дела дома». Отбросив недочитанное письмо, уронив лицо в ладони, принц Уильям закрыл глаза. Версия, по которой леди Алиса всё это выдумала, просто чтобы выставить его в позорном наинелепейшем виде, казалась ему почему-то всё более убедительной. Заниматься этим при леди Дженни. В присутствии сияющего видения, в присутствии незапятнанной чистоты. Заниматься этим под светлым взглядом её хрустальных глаз. Безумие!.. Протянув руку снова к письму, колеблясь, не выкинуть ли его в урну, принц ощутил неожиданно новую вспышку сомнений. Что, если Алиса всё-таки говорит правду? Получается, она — леди Дженни, ангел сияющей чистоты? — будет весь вечер ждать от него чего-то, что он вовсе не собирается выполнять? «Я прошу Вас, чтобы Вы сделали это, милорд. Это Ваш первый и единственный шанс познать родственную душу, если Вы не сделаете этого, леди Джейн окончательно перестанет мне доверять, видя в своей давней подруге лишь коварную лгунью, а в Вас — не больше чем образ чистейшего паладина из старинных баллад. Вы же ведь не желаете этого, сэр Уильям?..» На последней строчке письма Уильяму отчётливо ощутилось хихиканье. Подписалась Алиса просто, не мудрствуя лукаво, титулованием «леди» и именем. Перечитывая письмо, ощущая невольно, как его снова охватывает окаменение между ног, он прижал край листка прямо к носу — и почувствовал снова слабый аромат дыни. «Надо будет его уничтожить, — мелькнуло в уме Уильяма, он поймал себя на том, что в глубине души почти что жалеет об этом. — Эзопов язык Эзоповым языком, но сведения о планируемой встрече с дамой наедине — и даже без гувернантки — тоже могут скомпрометировать. Как меня, так и — даже куда как в более значительной степени — леди Джейн». Принц сжёг его на свече.

II. РАНДЕВУ

— Ах, вы не находите ли случайно, леди и джентльмены, висящую над нашим столом картину сэра Вордхауса скрывающей в себе таинственные мрачные бездны? — проговорил подобный колокольчику нежный ласковый голос, в жемчужно-серых глазах блеснуло сияние. — Я, по совести говоря, с детства чувствовала лёгкий испуг, проскальзывая мимо неё в темноте и видя эти древние чащи. Мне казалось, что деревья на этой картине колышатся, что от неё идёт ветерок, что оттуда на меня вот-вот кто-то выпрыгнет. Леди Джейн поёжилась демонстративно, отчего её платьице, строгое и непрозрачное вроде бы, но кажущееся порой тонким как паутинка, облегло на миг тесно все её формы. Принц отвёл взор, кляня себя за распутные думы, за мысли, коих у него ещё парой месяцев ранее никогда б не возникло. Не возникло бы, не разврати его ум Алиса. — Детские страхи — причудливая зыбкая прядь, из которой художники и поэты веками ткут полотно своих чудных творений, — улыбнулся тонко сэр Квонлед, один из приглашённых прекраснейшей Джейн на раут, улыбнулся, явно не видя в случившемся никакого повода для смущения. — Детские страхи и детские грёзы. Сны и мечты. Вам, право, незачем стесняться себя, леди Дженни, каждый из нас так или иначе мог бы при желании поведать миру историю о полузабытых своих чудных видениях — сладких или пугающих. «Дженни». Так она предпочитала в близком дружеском круге себя называть, так именовала её некогда няня в тёплом безоблачном детстве. По правде сказать, титул «леди» она при близком знакомстве тоже шутливо просила порой опускать, но тут уж стояло чрезмерно большое застолье, этикет же въедается всем в плоть и кровь, так что гостю физически сложно было воспользоваться благорасположением собеседницы. Быть может, Алиса и вправду лукавила, говоря о глубоком знакомстве с Джейн, о якобы испещривших теперь прошлое девушки грязных развратных свиданиях? Будь их знакомство и впрямь столь глубоким и близким, синеглазая ведьма бы знала, почему Дженни зовёт так себя. Или, по крайней мере, принц Уильям на это надеялся. — Ой, вы не хотите случайно чаю, я забыла совсем, что второе блюдо закончилось, право же, что я за хозяйка, — захлопала вдруг глазами в притворной панике Джейн. — О нет, не надо звонить в колокольчик, Синти только что отошла, у неё заболел недавно живот, мне будет стыдно её сегодня слишком часто тревожить. Я сама с огромнейшим удовольствием сейчас обслужу вас всех. Светловолосая девушка в бело-жемчужном платьице, чьи светло-серые очи лишь призрачно-ясной своей глубиной отличались от оттенка её одеяния, скользнула взглядом на миг по Уильяму, облизнула невинно губы. — Каждого. Встав, она коснулась ручки красивого фигурного чайника, струйка золотистой заварки стала наполнять неспешно чашку сэра Воргорна. Принц Уильям сглотнул комок в горле, отгоняя стыдно-неуместные образы. Воображению его вновь предстала картина, обрисованная когда-то Алисой без всякого стыда и без совести, видение леди Джейн, избиваемой жгучим кнутом как покорной служанки, леди Джейн, стоящей нагою пред сластолюбивым хозяином своим на коленях и делающей жуткие, грязные, просто непередаваемо извращённые и противоречащие всякому разуму вещи. Заварник склонился теперь над его уже чашкой, леди Джейн наклонилась на этот раз вроде бы чуть ниже обычного. Он отвёл со смущением взор от её декольте, декольте наичистейшей из девушек, кроткого светлого существа, которое только что против воли представил себе в самом скабрёзнейшем виде. Ему показалось, или Дженни при этом еле слышно хихикнула? — Ну что же, я попыталась серьёзно исполнить долг развлеченья гостей, — надула губки она, обнеся уже всех сладким чаем, присаживаясь обратно, — но признаюсь вам, что ум бедной девушки неглубок, он не может соперничать объёмом своим с королевскими сокровищницами мною призванных. Джентльмены, быть может, кому-то из вас не составит труда поделиться своими сокровищами? Рассказать историю о себе, быть может, о тех же детских страхах и детских грёзах, о первом знакомстве с полотнами творцов прошлого? Я была бы признательна за возможность узнать своих друзей лучше. Глаза её игриво блестели, она разглядывала каждого своего гостя — и в особенности сэра Уильяма — так, словно и без всяких расспросов ведает точно, что он о ней думает. Принц раздвинул неловко и снова сдвинул под столом ноги, чувствуя, как плоть его каменеет в брюках. Быть может, не стоило ему целенаправленно сдерживаться, не стоило гасить в себе все грязные грёзы на протяжении дней, прошедших с момента получения им письма от Алисы? Он думал, что этим себя обуздает, но в действительности вышло наоборот, вязкая похоть словно копилась в нём скрыто всё это время, как кислинка в створоженной крынке. — Ну, коль скоро прекрасная леди так ставит вопрос, — потянулся сэр Дювуа, черноусый улыбчивый щёголь, видом своим напоминающий о французских мушкетёрах прошлого века, — я бы мог кое-что рассказать. Правда, странных картин и диковинных грёз в моём детстве пожалуй что не было, но был один коврик, восточный узорчатый коврик, изображение на котором ещё с семилетнего возраста вводило меня в некоторое смятение... Леди Джейн неотрывно смотрела в лицо ему, прижав к груди руки, улыбка с её губ почти что исчезла, она олицетворяла в этот миг саму трогательность, внимание и доверие. Как знать, может быть, именно за это умение слушать, проникая глазами словно бы в саму твою суть, многие гости текущего светского раута были преданными друзьями хозяйки? Девушка эта умела завоёвывать души. Она тихо охнула, когда рассказ достопочтенного Дювуа коснулся весьма жуткого мига, ладонь её почти прижалась ко рту, кончик среднего пальца дотронулся при этом до чуть приоткрытых влажно поблескивающих губ. Принц Уильям, быть может, не уделил бы внимания этому, он надеялся в глубинах себя, что не столь ещё пал, но именно в это мгновение нога леди Джейн будто нечаянно коснулась его ноги под столом, огладила слабо ступню. Случайность? Он задышал учащённо, залившись краской, подумав при этом, что Алиса наверняка была бы сверх меры довольна нынешним его состоянием. Ну да, даже без запретных прикосновений к себе он опошляет с каждым мгновением былые светлые и возвышенные к хозяйке этого раута чувства. Помимо воли представляя её обнажённой, представляя её руки движущимися бесстыдно по её же стройному телу, представляя себе, как ступня её под столом подтягивается на несколько дюймов выше и впивается каблуком туфельки в его пах совсем уже непозволительным образом? «Но что, если Алиса не лжёт?» От этой мысли дыхание его перехватило, он вдруг ощутил с невиданной чёткостью, что хотел бы этого, что часть его духа отчаянно жаждет, чтобы леди Дженни оказалась такой. Чтобы все эти жесты, намёки, подмигивания, улыбки и взгляды были целенаправленным искушением — и плевать, что сие означало бы фактическое крушение «прежней» личности Джейн, если та по странным принципам Времени вообще существовала когда-либо вне его разума. «Нет, невозможно». Прикрыв на пару мгновений глаза, он попытался расслабиться, попытался припомнить, были ли в поведении Дженни неправильности. Было ли вообще на сегодняшнем рауте что-либо, что позволяло бы распознать внесённые синеглазою ведьмой в её прошлое правки? Вроде бы не было. Правда, Джейн была на протяжении всего раута смешлива и легкомысленна, только что не флиртуя с гостями, меж тем как друзья её знали скорее как застенчивую робкую барышню, легко покрывающуюся румянцем. Но смешливость в ней тоже присутствовала едва ли не с детства, ныне же её колкие шуточки вполне могли объясняться количеством приглашённых и желанием леди не ударить в грязь лицом перед публикой. Открыв вновь глаза, принц хлебнул вина из бокала. «Тщетно, — дошло до него. — Я не знаю ничего о таинственной эльфийской магии, не ведаю ничего об этих играх со Временем, не знаю даже, не пошутила ли на этот счёт Алиса». Может быть, прошлое изменилось вместе с его воспоминаниями. Может быть, оно вообще не менялось — просто с самого начала отвечая будущим желаньям Алисы. Кто может знать? Он отхлебнул ещё вина, вспоминая против воли, как несколько раз воскрешал перед сном в уме те запретные грёзы, как представлял леди Дженни нагою, униженной и лишившейся человеческого достоинства, представлял, как проделывает с нею то, что проделал с Алисой. Как-то раз движения его пальцев привели даже при этом к грехопадению. В ушах его зашумело. — Тысяча извинений прекраснейшей леди и властительнице всего этого торжества, — проговорил между тем уважаемый сэр Найкрафт, полуприпав перед леди Джейн на колено и впившись в её руку губами, — я вынужден с сожаленьем откланяться. Душу мою угнетает необходимость столь быстро покинуть вас, но я клятвенно обещал дяде Айробу быть к назначенному часу на ферме. Следом, подкручивая усики, раскланялся неожиданно и досточтимый сэр Дювуа, пояснив с недомолвками, что дела его сердца требуют скорой встречи с неназванным, но очень прекрасным лицом. То же с некоторой грустью — притворной, как показалось Уильяму? — сделал вскоре и достопочтенный сэр Квонлед. Число гостей таяло на глазах, уход трёх из них словно послужил звуком рога для всех, заставив вспомнить приличия и стремительно засобираться. Принц Уильям покатал немного полупустой бокал меж ладонями, гадая всё ещё, что ему делать. Лгала ли Алиса? Если да, то ему будет лучше уйти, да и странно окажется, если пресветлая леди Джейн пожелает и впрямь уронить свою репутацию, оставшись в уединении с лицом противоположного пола. Впрочем, если те слова ложь, то не фактом будет и скорый уход гувернантки? Если нет, то неясно вообще, как ему следует поступить, тяга остаться кажется гнусною подлостью и решеньем пожертвовать дружбой в угоду разврату, но в то же время сердце щемит от мыслей о том, что подумает о нём, что почувствует леди Дженни, если он сейчас поднимется и уйдёт. Она же останется наедине с грязью грёз, навеянных ей Алисой, чувствуя себя единственной падшей овцой в белом гладеньком мире, проклятой и заклеймённой? — Ох, извините, ради всего святого, госпожа Фристайл, — донеслись до его слуха сконфуженные испуганные слова. — У меня дома сейчас... мне только что рассказал конюх... Позволите ли вы мне, дадите ли вы мне разрешение? Женщина лет сорока стояла перед леди Джейн вся красная, руки её мяли смущённо шелковистый платочек. Глаза её стрельнули на миг в сторону принца Уильяма — то ли со страхом, то ли с чувством вины. — Конечно, миссис Легбаннер, — улыбнулась беззаботнейше Дженни. — В вашей помощи уже нет особой нужды, гости уже практически разошлись, да и сэр Тейлор — ведь правда? — наверное, уже вознамерился покинуть нас. Вы можете смело уделить внимание дому. Сэр Тейлор, он же принц Уильям, сглотнул слюну с некоторым облегчением, хотя в то же время — с некоторым постыдным разочарованием. Кажется, его выбор нашёл решение без него. — Благодарю вас, прекрасная леди Дженни. — Он поднялся, чувствуя себя виноватым ещё и за шаблонную донельзя банальную прощальную формулу, как давнему другу ему полагалось бы сказать напоследок нечто более оригинальное. — Благодарю вас за этот волшебнейший раут, за это застолье, за ваш смех и каждую вашу улыбку. Эти блюда были чудесны, служа воистину праздником языка, но вы — чудеснее всех их. Да, так звучит уже лучше. Коснувшись губами руки улыбающейся солнечно девушки, принц направился к двери, думая уже скрыться за нею, покинуть зал следом за миссис Легбаннер, чтобы забраться в карету и предаться там помышленьям о том, что значило всё происшедшее и каков был злокозненный замысел леди Алисы. — Постойте, сэр Тейлор, — послышалось сдержанно сзади, послышался лёгкий кашель, схожий с хихиканьем. — Уильям. Вы действительно хотите уйти? Он обернулся. Леди Дженни стояла у самого края стола, полуопёршись рукой на него, она смотрела на принца Уильяма, покусывая несмело губу, смотрела, чуть покраснев, смотрела со странным смешанным выраженьем мольбы — и в то же время насмешки. — Я настолько вам надоела?.. Она села, заложив ногу за ногу спорным для классической леди движением, край её платья поднялся немного при этом, чуть было не открыв взгляду смущённого принца лодыжки. Дыхание его на миг перехватило ещё раз, хотя, разумеется, даже краткое сравнительно платьице Дженни не могло идти ни в какое сравнение с продемонстрированным когда-то Алисой. — Вы сказали миссис Легбаннер. — Поколебавшись, Уильям сел в кресло напротив, сел, стараясь не думать о лодыжках леди Дженни и о подлинной толщине её платья. Их теперь не разделял уже стол, нижнюю половину тела его уже ничто не скрывало. — Вы сказали ей, что... Светловолосая девушка отмахнулась без тени смятения: — Я просто успокоила её совесть, чтобы она не мучилась глупыми колебаниями. Я-то ведь знаю, сэр Уильям, что могу всецело вам доверять, что от вас меня не подстерегают какого-либо рода угрозы. Ведь правда? На последних словах она улыбнулась, белоснежные зубки её блеснули в свете свечей. Вообще-то Дженни как будто предпочитала обычно газовое освещение, но светские рауты требуют особенной атмосферы. — Вы правы, миледи. Почему-то ему показалось, что слова эти исходят не от него, звучат так же беспомощно и бездумно, как когда-то звучали в его устах те роковые признания, к коим склонила его не более чем за пару минут коварная леди Алиса. Дженни улыбнулась шире, глядя на него, улыбнулась почти что ехидно, вытянув руку зачем-то к заварнику и огладив его ладонью, пощекотав пальчиками снизу его длинный носик. — Я рада этому, принц мой. Он задышал учащённо под её взглядом, не в силах оторвать взор от пальчиков её, ласкающих неспешно основание носика, плоть в его брюках молниеносно налилась кровью. Он теперь верил Алисе, хотел верить ей, признав со всем пылом за правду содержимое её письма? — Мне бы хотелось, — пальцы её словно с сожалением оставили несчастный чайник, — чтобы вы расслабились немного, чувствовали себя в моём обществе непринуждённо. Вы же, такое чувство, — или мне лишь только кажется это? — будто бы частью себя напряжены. Уильям сдвинул колени, сдвинул их крепче под её взглядом. — Вам... не кажется, леди Дженни. — Неужели это всё, что он может сказать? Всё, в чём он может признаться, чувствуя, что невыполнимая просьба Алисы становится для него всё сильней одурманивающей рассудок? Дженни тихо хихикнула. Да, действительно хихикнула. — Я же вам говорила, Уильям, нет нужды, особенно когда мы одни, употреблять лишний раз в суете вычурный оборот «леди». Мы ведь с вами достаточно друг другу близки? Вздохнув театрально, отчего выпуклость груди её показалась высветившейся на миг сквозь корсет и тончайшее платье, она поднялась. Окинув глазами комнату, села на чёрный стульчик у пианино, красивого музыкального инструмента, выполненного из вишнёвого дерева. — Может быть, ваше высочество, — насмешливо обратилась она к нему по полному королевскому титулу, — приятная, медленная музыка поможет вам немного расслабиться? Меня научили немного играть на этом устройстве, я могу исполнить для вас пару-тройку мелодий. Сидя спиною к нему, леди Дженни положила пальчики на белые клавиши, пощекотала их, словно лаская слоновую кость, прежде чем заиграть. Принц Уильям сжал зубы, задышал горячо, глядя сзади на обтягивающее её фигуру тончайшее платье, на почти что открытые им снова лодыжки. «Это безумие». Она всё равно не увидит. Она сидит сейчас за пианино спиною к нему, если он совершит это, сие даже нельзя будет обозвать выполнением кощунственной просьбы Алисы. Но он будет помнить остаток своего века, что действовал как грязный развратник, рукоблудствующий прямиком при невиннейшей светлой хозяйке, что по доброте попустила ему остаться после раута в доме, рукоблудствующий, глядя сзади бесстыже на её прекрасную фигуру и ноги? Рука Уильяма двинулась вниз, он почувствовал, что мысли эти странным образом его распалили, хотя должны бы смутить. Пальцы его стиснули через ткань гульфик раньше, чем он успел осознать совершаемое, стиснули снова, ещё раз, — и он тихо застонал. Леди Дженни сразу же обернулась. — Вам нравится, сэр Уильям? — Глаза её горели, смеялись, в то время как принц даже не смог в первую секунду остановить движения пальцев, лишь потом, весь пылая, взмокнув, отодвинул с величайшим усилием от заветного места руку, попытавшись в то же время загородить выпуклость. — Вам... правда нравится это? Снова хихикнув, она уточнила весело: — Моя музыка. Принц дышал тяжело и медленно, пытаясь прийти в себя, чувствуя, как у него встаёт перед глазами туман и звучит странный гул в черепе. — В-ваша... музыка прекрасна, т-так же, как и вы... сами. — О да, это вполне куртуазный комплимент, хотя и изрядно затасканный. Окинув его с головы до ног странным торжествующим взглядом, Дженни улыбнулась: — В таком случае, — она обернулась вновь к клавишам, вскинула вверх ладони, поиграла зачем-то демонстративно в воздухе пальчиками, — я хочу, чтобы вы продолжали получать от нас удовольствие. В меру всех своих музыкальных и прочих способностей. Всей душою и телом. Пальцы её легли снова на клавиши, так же как вернулась к освоенному месту и рука принца, он возобновил движения через гульфик едва ли не раньше, чем музыка опять заиграла. Он ласкал себя, глядя на прекрасную свою подругу, светлое неземное видение, чистого ангела, грязным вульгарнейшим образом ласкал свою плоть и не мог при этом остановиться. Он получил удовольствие. Не до конца, правда. Его сдерживала необходимость ограничивать стоны, страх утраты самоконтроля, ведь он уже знал, как Дженни способна в любое мгновение обернуться? «Она этого хочет, — блеснуло молнией в его разуме. — И ты этого хочешь. Разве нет? Ты хочешь, чтобы леди Джейн увидела тебя — как там сие называлось в том бесстыдном трактате у безумного немецкого доктора? — мастурбирующим». Мысль эта была дикой, сладкой, она пьянила рассудок. Но он ещё не был уверен всецело в правдивости Алисиных слов, все диковинные обмолвки и жесты Дженни могли объясняться двояко, он не мог до сих пор убедить себя, что Алисе под силу было — что кому угодно под силу было? — повлиять столь заметно на личность невиннейшей барышни. Высота этой ставки просто сводила с ума, понимание, что, возможно, он сейчас ублажается, созерцая наивную и не ведающую о его грязных помыслах девушку, почти что вводило в обморок. Принц остановил с трудом руку, услышав, что музыка замедляется, поправил по возможности брюки, хотя выпуклость на них уже ничто не могло скрыть. — Ах, — проговорила леди Дженни будто бы в некоторой отрешённости, некоторой эйфории, по-прежнему не разворачиваясь. — Мне нравится... музицировать. При этом порой возникает чувство, что ты не совсем ты, пальцы твои движутся словно сами собой, а ум твой уносит в неподвластные логике дали навстречу бурным фантазиям. Она обернулась, улыбнулась, глядя в лицо принцу Уильяму, ему почудилось было, что глаза её на мгновение стрельнули вниз. — А вы любите... музицировать? Уильям почти перестал дышать, ему показалось, что брюки его вот-вот лопнут. Этого не могло быть. Не может так быть, попросту невозможно, чтобы она читала тот самый немецкий трактат и знала о существовании того самого отдалённо созвучного слова. «Можно подумать, что в мире сейчас существует так уж много различных научных трактатов, осмеливающихся затрагивать в открытую столь скабрёзные темы?» — Люблю, — выдохнул он, весь взмокнув, глядя ей неотрывно в глаза. — Б-безумно... Губы Дженни изогнулись в ещё более широкой улыбке, меж них блеснул кончик шаловливого язычка. Облизнувшись, она потупила вновь очи. — Вы часто... музицируете наедине с собой, принц? — Голос её упал, она чуть покраснела. — Не стесняйтесь, прошу вас, Уильям. Будьте со мною честны. Уильям побагровел от вопроса, похожего на заданный ему когда-то Алисой, прекрасной девчонкой, разрушившей в одночасье все бастионы его морали и нравственности. Тогда тот вопрос, однако, был совсем лишён маскировки? — Да, леди Дженни, — выдохнул он, выдохнул через силу, чувствуя, что ему еле хватает для этого воздуха. — П-пару раз... пару раз я при этом думал о вас. Что он делает? Оставалась по-прежнему вероятность, крохотная зыбкая вероятность, что разговор этот совершенно невинен, что Алиса в письме солгала, а сидящая перед ним прекрасная белокурая девушка ведёт сейчас речь об обычных прикосновениях к белым и чёрным клавишам. Но тогда — в какую необратимую степь ведёт его сей двусмысленный разговор? Реально ведь принц Уильям так и не выучился особенно музицированию, хоть учителя его и пытались внедрить в его голову сей светский навык. Что будет, если она попросит его показать свой талант? «Покажу, — осознал он внезапно, осознал, покрывшись холодным потом. — Покажу. Будь что будет, я сделаю это прямо при ней, и пусть тогда вся ткань Мироздания разорвётся». Сама Дженни тем временем слегка склонила голову снова, созерцая Уильяма, глаза её мягко блеснули. Выглядело так, будто она наслаждается своей над ним властью, наслаждается тем, что достаточно слова, чтобы склонить его прямо сейчас к грязному рукоблуду при леди, сэр Уильям же, хотя и внушая себе, что это лишь его гнусное воображение, в то же время не мог подавить в себе отчаянное желание, жуткое алканье, чтобы образ сей оказался правдой. — Лестно для девушки слышать от импозантного джентльмена подобное, — проговорила Дженни, снизив чуть голос, проговорила почти что шёпотом. — Должна вам признаться... принц, что я тоже... при музицировании порой... думала о вас чаще, чем полагалось бы даме высшего общества. Задышав учащённо, она сложила руки чуть ниже груди, в сердце принца что-то вспыхнуло жаром при этом. Одновременно — или мгновением раньше? — схожую вспышку он ощутил в брюках. Леди Джейн, прекраснейшая и светлая леди Джейн, призналась только что в том, что в обоих вариантах действительности звучало компрометирующе и ставило её в зыбкое положение. Но что она имела в виду? «Чего хочешь ты? — спросил его изнутри странный вкрадчивый липкий голос, воображаемый голос, интонациями своими чем-то напоминающий сладкие вопросы Алисы. — Какую реальность из двух ты бы на самом деле избрал? Где леди Джейн ангел — или где леди Джейн шлюха? Не торопись, прислушайся к своим чувствам, к подлинным своим желаниям». Уильям сжал зубы, стиснул зубы почти что до боли, глядя на девушку пред собой, на её хрупкие формы, сознавая, что готов предать этого ясноглазого чистого ангела ради секундной вспышки адского наслажденья в паху. — Вы знаете, — произнесла тем временем Дженни, в глазах её что-то загадочно замерцало — или это было мерцание одной из догорающих свечек? — мне вдруг захотелось... потанцевать. Вы ведь не против, милорд?.. Он смог лишь качнуть головой, чувствуя, что теряет себя. Граммофон был взведён, игла встала на пластинку с композицией Шуберта. По помещению разнеслась неторопливая мягкая музыка, леди Джейн с вопросительно-робким выраженьем лица застыла в полушаге пред принцем и несмело коснулась руками кончиков его ладоней. Уильям, чувствуя, как что-то в нём ломается, крошится, единым усилием воли поднял вверх своё тело из кресла. Если реален один из вариантов действительности, то разоблачение состояния брюк ему ничем не грозит, если иной — что ж, пусть прекрасная Дженни видит? — Это волшебно, мой рыцарь, — шепнула леди меж тем ему почти на ухо, шепнула, прижавшись так тесно, как заставляла мелодия. — Вы знаете, в танце... порой раскрывается вся наша глубинная сущность... наши потайные желания?.. Бедро её на очередном пируэте коснулось Уильяма, коснулось через ткань её платья и сквозь материю его собственных брюк, почти откровенно скользнуло по гульфику. — Вы, сэр Уильям, — она закусила губу, глаза её на миг с проказливой скромностью опустились, — признайтесь, тоже ведь чувствуете... подобное?.. Принц застонал тихо, надеясь, что стон его глушит музыка, руки его сдвинулись против воли с талии леди Джейн ниже, задрожали на её упругих нежных выпуклых ягодицах. Он хотел этого ангела не как ангела, он хотел её как грязную шлюху, будь это во власти его, он обратил бы её таковой, даже если потом остаток жизни сожалел бы об этом? — ...да. Проклиная себя, он провёл рукой медленно по правой половине её ягодиц. Глаза леди Дженни расширились, в них что-то мелькнуло — недоумение? восхищение? оторопь? — Скажите, милорд, — помедлив, шепнула она, — о чём вы... думаете сейчас? Только если... откровенно. Я ведь... не скрываю от вас ничего. Бедро её снова как будто нечаянно скользнуло в пируэте по гульфику. Принц чуть было не задохнулся, пальцы его опять задрожали. — О... о... о вас. Глаза Дженни весело заблестели, Уильям же чуть было не застонал снова, чувствуя, что сходит с ума, что бастионы рассудка его давно уже захвачены неприятелем. «О том, как хочу изнасиловать вас, содрать с вас это белое жемчужное платье, впиться пальцами в грудь, взять вас против вашего желания и вашей воли прямо на этом полу. О том, как хочу схватить вас за волосы, голую, наклонить вашу голову ниже, подвести ваши губы вплотную к своему детородному органу и заставить вас приоткрыть их». Он застонал уже во весь голос, зажмурившись, представив во всех красках, как язычок леди Дженни противоестественным образом доставляет ему удовольствие, как краснеет она, умирает она от стыда, слизывая проступившую влагу. «Я чудовище». Он слабо вскрикнул, на шаг отступил от вскинувшей брови леди, чувствуя, что ещё миг — и он взаправду сдерёт с неё платье. Возьмёт её прямо на этом полу. Изнасилует прекрасную Дженни лишь под влиянием распаляющих строчек сожжённого несколькими днями раньше письма. — Л-леди Дженни... — Да, милорд? — захлопала она, ничего не понимая, глазами. — Что-то не так? Тяжело дыша, стараясь не держать своих рук на паху, хотя и боясь отчаянно привлечь к своим брюкам внимание, он отступил на несколько шагов. Дженни моргнула, в глазах её снова что-то переменилось. — Простите, вы, наверное... устали? — несмело предположила она. — Я очень глупа, я не подумала даже о том, что недавно был плотный ужин. А доктора обычно вроде как не советуют устраивать после подобного танцевальные вечера. Он кивнул, рухнув безвольно в кресло, радуясь, что объяснение нашлось как будто само. И ещё — радуясь, что когда-то, едва ли не на самой заре их робких дружеских отношений, леди Дженни ему даровала разрешенье сидеть при ней вне зависимости от её положения. Девушка, впрочем, присела довольно быстро сама на синий стульчик напротив, на её смущённом лице проступили слабые ямочки. — Я не хотела вас утомлять. — Она выглядела сейчас и впрямь виноватой. — Если хотите, я принесу для вас с кухни соку, или вина, или морса... что вам поможет расслабиться? — Нет нужды, леди Дженни, — покачал головой он, ощущая при этом себя невероятным мерзавцем. Слова девушки вернули его вновь в привычную явь, в тот вариант мироздания, где письмо Алисы является лишь фальшивой уловкой, он почувствовал себя идиотом и извращенцем за то, что взалкал отчаянно поверить ему. — Это... скоро пройдёт. Но исчезнут ли хоть со временем плоды его мыслей, плоды его сегодняшних вожделений? Или он, как сама леди Дженни из кощунственных фантазий Алисы когда-то, сразу по выходе сядет в карету и запустит немедленно в свои брюки ладонь, представив себе её снова нагой, стоящей перед ним на коленях? — Благодарю вас, Уильям. — Девушка помолчала немного. — Честно говоря, — она чуть поёжилась, — мне бы самой не хотелось пробираться в одиночку на кухню, учитывая, что никого почти дома нет, а вокруг уже сгущаются сумерки. Я не боюсь привидений, но там в коридоре висит одна из этих картин сэра Вордхауса, картин довольно пугающих. — Вы серьёзно об этом, Дженни? — Честно говоря, слушая её щебет об этом на рауте, он не до конца ей поверил, ему показалось, что она намеренно сгущает акценты. Как приятно сменить тему на невинную и нейтральную. Как приятно чувствовать себя нормальнейшим жителем самого нормального мира. — Вы думали, я буду лукавить ради, — она чуть усмехнулась, — увеселенья гостей? О нет, меня с детства тревожат картины подобного рода, картины пугающие и... смущающие. Лет в двенадцать мне грезилось, что из чащ, из джунглей и скал, изображаемых обычно сэром Вордхаусом, на меня кто-то смотрит. Голос её чуть дрогнул, она сглотнула слюну. — Представьте себе это, Уильям. Двенадцатилетняя девочка, вынужденная пробираться по коридору, чувствующая себя запутавшейся в переплетении чуждых взглядов. Леди Джейн помолчала немного. Молчал и Уильям, боясь спугнуть миг откровенности. — Порою при этом на мне, — она кашлянула полусмешливо-полусмущённо, — была лишь только пижама, одеяние, почти ничего не скрывающее. Взгляды же непостижимых существ на картине — ну, кто может знать? — вполне ведь могли быть и мужскими?.. Принц покраснел, чувствуя, что вновь до конца не уверен, в какой из реальностей пребывает, не уверен даже, в какой из реальностей он бы хотел быть на самом деле. — В-вы бы могли, — проговорил он запинающимся голосом, — угов-ворить... ваших высокочтимых родителей... занавешивать на ночь или вообще перевесить картину. — Я думала об этом, — потупила вновь глаза леди Джейн, — но это бы выставило меня перед ними ребёнком, выставило глупой маленькой девочкой. Я же хотела казаться взрослой. И воображаемые взгляды из этих картин — чувство, что меня созерцают, рассматривают, даже, пожалуй что, тайно подглядывают за мною самым бесстыднейшим образом? — позволяло мне ощутить себя таковой. Голос её понизился вновь до сладкого шёпота, руки, сложенные благочинно чуть выше скрытых платьем коленей, заёрзали. — Мне, — выдохнула, опустив ресницы, она, — хотелось даже порой, чтобы за мной... подглядели. А... вам? Хотелось ли вам, сэр Уильям, чего-то похожего... хоть когда-либо?.. Принц открыл рот, но тут же закрыл. Молчать, тем не менее, было нельзя, в каком бы из вариантов действительности он сейчас ни был, собеседница поведала ему только что самое сокровенное. Он не должен, он не вправе заставить девушку пожалеть о величайшем акте доверия? — ...д-да, леди Дженни. Вот так, скучно, пресно и безыскусно, без каких-либо украшательств речи. Хотя, может быть, переливчатая взволнованная интонация скомпенсирует простоту фразы? Леди напротив улыбнулась мечтательно краешком губ, глядя на принца. — Если позволите, — проговорила она, — я бы хотела всё-таки оставить вас ненадолго, милорд, мне необходимо сменить вечерние туалеты. В это время суток я предпочитаю носить сиреневое вместо белоснежно-жемчужного?.. Прежде чем принц Уильям, шокированный столь откровенным упоминанием интимных девичьих дел, успел в ответ вымолвить хотя бы лишь фразу или лишь слово, леди Джейн грациозно поднялась со своего стула, ресницы её вновь обворожительно хлопнули. Чарующий разворот — и фигурка её, покачиваясь чуть заметно, сладко маня, скрылась в проёме двери. Принц смежил очи, пытаясь отогнать представшее его внутреннему взору видение, видение леди Джейн совсем юной, леди Джейн в тончайшей зыбкой пижамке, пробирающейся по коридорам имения и прижимающей временами испуганно руку к своим приоткрытым губкам. Ему вдруг представилось, как Дженни, застыв посреди коридора, хихикает слабо. Бросает косой взгляд на картину — откуда мерещатся ей исходящие тысячи взглядов? — и тянет вниз к краю материи девственную ладонь, тянет к краю пижамы, медленно поднимая его. Уильям опять задышал учащённо. «Нелепость, — попробовал было трезво сказать он себе. — Это всё чары Алисы, роковое влияние той синеглазой ведьмы. О да, она бы могла такое позволить себе, могла бы позволить и более, но леди Джейн — не она». Колени его задрожали, еле удерживаясь от того, чтобы сдвинуться и снова раздвинуться. Ему вдруг представилось, чем занимается прямо сейчас леди Джейн, как прихорашивается, перебирая одно за другим вечерние одеяния. При этом порою её прелестное тело остаётся и вовсе почти без убранства, ведь, чтобы надеть новое платье, следует обычно снять прежнее? Уильям застонал еле слышно сквозь зубы, ладонь его снова коснулась скабрёзного места. Что бы почувствовала леди Дженни, что бы сказала, увидев, что её друг, оставленный ею не более чем на десять минут без присмотра, сразу же тянет к брюкам ладонь, принимается рукоблудить, представляя её, леди Дженни, прекрасное тело? Пальцы его стиснулись крепче, рот его приоткрылся. «Мне, — шепнуло сладко в уме его, шепнуло, воспроизводя услышанную им недавно фразу, — хотелось даже порой, чтобы за мной... подглядели». Рука сэра Уильяма обхватила его гульфик теснее, он задрожал всем телом, задрожал прямо в кресле. «А вам?..» Взгляд его коснулся дверного проёма. О нет, не может же быть, никак невозможно, чтобы леди Дженни имела это в виду, чтобы она в открытую его приглашала полюбоваться украдкою сменой её одеяний? И в то же время — не странно ли это, не диковинное ли совпадение, что тема подглядывания была ею ввёрнута искусственно в разговор почти за минуту до неожиданных слов о намерении сменить туалеты? Поколебавшись, принц приподнялся, пошатываясь, приподнялся, ощущая, как брюки его нещадным давлением будут мешать едва ли не каждому шагу. Он замер пред дверью. «Выбор, сэр Тейлор, — хихикнул в его голове знакомый игривый голос, голос, интонациями напоминающий синеглазую чародейку. — В какой из реальностей вы бы предпочли сейчас пребывать? В реальности, где леди Джейн ангел — невиннейший ангел, о плоти которого вы весь раут беспутно мечтали, за переодеванием коего думаете сейчас подглядеть? Или где леди Джейн шлюшка — бесстыжая шлюшка, весь вечер наиразвратнейше вас искушавшая, пригласившая вас пятью минутами ранее увидеть смену её туалетов и мечтающая сейчас о вашем горячем, похабнейшем взгляде?..» Ноги его сами собой перешагнули порог. Тускло освещённые коридоры выглядели и впрямь неприветливо, хотя о картинах сэра Вордхауса едва ли Уильям мог бы сказать сейчас хоть что-либо здравое. Достигнув зала уединения леди Джейн — самой интимной, самой сокровенной из комнат, где до того он был лишь единожды, лишь пару мгновений и только лишь в присутствии гувернантки? — он коснулся несмело ладонью, дрожа, медной полированной ручки. Дверь была приоткрыта. Еле дыша, весь залитый краской, сэр Уильям потянул её к себе, увеличивая светлую щель, расширяя границу обзора. Красная ленточка натянулась, принца бросило в холодный озноб, он остановил спешно руку. Он совсем позабыл об этом полудетском причудливом изобретении леди Джейн, алой ленте, привязанной к дверной ручке внутри и позволяющей хозяйке залы закрывать или открывать шире дверь по желанию, не вставая с кровати и не вызывая прислугу? Из-за двери послышалось лёгкое беззаботнейшее хихиканье. «Не заметила?..» Застыв у порога, окаменев, как статуя, в темноте, он осмелился кинуть вперёд сквозь расширенную им украдкою щель всего один взгляд — один-единственный взгляд. Отчего чародейство Горгоны коснулось теперь уже более избранной части его организма.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Прекраснейшая леди Дженни стояла у зеркала. Губы её вроде бы чуть кривились в улыбке, она рассматривала с хитринкой собственное свежее одеяние. Принц Уильям застыл в ознобе неверия, не в силах признать за реальность облачение подобного вида, пытаясь спасти себя мыслью, что это лишь что-то вроде корсета или той же пижамы, надеваемое под низ платья, но отнюдь не предлагаемое кому-либо к самостоятельному ношению. С другой стороны, могут ли даже пижамы быть столь откровенными? Её нынешнее сверхтонкое светлое платьице — можно ли, впрочем, вообще так его называть? — было того же невинно-белейшего цвета, противореча этим ранее сказанному Дженни о желании поменять к вечеру цвета туалета. И было кратчайшим. Фактически оно обнажало прелестные ножки куда как смелее, куда как бесстыднее, чем делало это даже возмутительно-дерзкое розовое платье Алисы? Принц задышал горячо, рассматривая бесценнейшие колени, рассматривая открытые бёдра божественного видения. Леди Джейн улыбнулась лукаво, отступив при этом на шаг от зеркала. И полуприкрыла глаза. Платье её было не только белым, но и полупрозрачным, что было второю причиной, по которой лёгкие принца как будто потеряли рассудок. Он отчётливо видел сквозь зыбкую ткань линии волнующего корсета, видел бельё, причём, судя по доступной зрению части, то также было значительно более смелым, более дерзким, чем дозволялось бы даме высшего общества. Ладони Дженни коснулись её нагих бёдер, легли на них, она с закрытыми глазами сменила чуть позу, переступив с ноги на ногу. Словно красуясь, обольщая незримого зрителя. «Словно?..» Правая её рука чуть сдвинулась выше, почти что достигнув вульгарно высокого края платья, губы леди Джейн приоткрылись, она задышала быстрее, щёки её при этом слегка заалели. Левая ладонь девушки взлетела стремительно вверх, коснувшись груди сквозь корсет и тончайшее платье, она словно бы сжала себя, сжала на миг левый холмик солонейшим образом. Коленки её резко сдвинулись и задрожали стыдливо. Принц Уильям, следивший пристально за каждым движением своей драгоценной подруги со смесью оцепенения, страха и восхищения, ощутил вдруг подобие боли в низу живота, подобие боли — и в то же время слабого влажного выплеска. Левая его ладонь сама собою прижалась вмиг к паху — и успокоительно-скабрёзнейшими движениями принялась баюкать гульфик. Он застонал тихо. Леди Джейн приоткрыла глаза, она улыбнулась шире, любуясь своими очертаниями в зеркале, выше того, как вдруг показалось Уильяму, разглядывая его, разглядывая скорчившуюся фигурку принца в полумраке за дверью. Улыбка её стала почти что призывной, стала в открытую искушающей. Она полуобернулась — правая рука её залетела ей за спину — и тонкая ткань бесстыжего белого платьица принялась сверху вниз распадаться. Он застонал уже громче, застонал почти в голос, не в силах себя удержать. Леди Джейн стояла пред зеркалом в одном лишь белье, обтягивающем беспутном белье того самого белёсо-полупрозрачного цвета, бёдра её и её умопомрачительный стан обжигали внимание, манили своей откровенностью. Пальцы принца Уильяма меж тем расстегнули почти что вслепую пуговицы брюк, высвободили из гульфика мающийся там стеснением вот уже не менее чем пятнадцатую минуту орган. Следующим же движением он — не веря сам себе в том, что думает совершить? — сбросил вниз брюки, сбросил их с панталонами вместе едва ли не до самых коленей. Дженни склонила чуть голову, она улыбнулась с проказинкой, глядя сквозь зеркало теперь уже явно не на себя, любуясь в открытую принцем, любуясь его состоянием. Она рассмеялась беззвучно. Переступив с ноги на ногу снова, дразня Уильяма уже вполне неприкрыто, она потянула руку к ленточке трусиков, вовсе не по-английски бесстыжих. Оттянула пальчиком ленту — и, так же беззвучно смеясь, с щелчком отпустила её. Принц приглушенно вскрикнул, этого он уже не мог вынести. Зашатавшись, правой рукою вцепившись в изрыгающее влагу достоинство, левой рукою он, чтобы не упасть, вцепился плотнее в ручку приоткрытой им только что двери, петли предательски скрипнули. Леди Джейн ахнула. Побледнев словно призрак, полуприкрыв в волне истерической паники рукой задрожавшее личико, она дёрнула быстро за лежащий рядом с нею на тумбе у зеркала «хвост» алой ленты. Дверь во всю ширь распахнулась, открыв обозрению культурного высокосветского принца, культурного принца, предающегося сейчас не самому высокосветскому и культурному. — Сэр Уильям?.. — Дж-женни, — выдохнул вполголоса он, он не мог говорить сейчас внятно, так же как не мог сейчас задержать собственную бесстыжую руку. — А-ах!.. Дженни, Дженни, Дженни, Дженни, Дженни, Дже-еее-еенни!.. О боже!.. Леди Джеее-еее-еее-ееенни!!. Ему никогда ещё в жизни не было в столь гадкой степени сладко, сладко и тошно одновременно, его рвало белыми выплесками прямо на Дженни, на голые ножки идола его романтических чаяний и на пол перед ней, он засмеялся приглушенно на глазах у отступившей на шаг и вроде бы даже взвизгнувшей в ужасе девушки — и в то же время как будто заплакал.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Правую половину лица его ожгла огненная купель пощёчины. — Что это значит?! Новая пощёчина, уже почти что затрещина, обжёгшая левую половину лица симметрично. Леди Джейн отступила на шаг, она успела надеть на себя то прежнее платье, самое первое, не вызывающее умопомрачительных мыслей. Она тяжело задышала, глаза её в то же время еле заметно поблескивали. От сдерживаемых слёз, вероятно? — Кто дал вам право?!. Уильям, подтянувший было вверх снова панталоны и брюки, чувствующий себя ужасно, словно в кошмаре, в бреду, от которого невозможно очнуться, приоткрыл дрожащие губы. Но, подумав, сомкнул их. Он бы и рад был объяснить что-либо. Но — что можно тут объяснить? «Алиса была бы довольна». О да, эта синеглазая ведьма, эта тварь, эта шлюха потирала бы ладошки с хихиканьем, глядя из своей Страны Грёз, как он под влиянием всего нескольких строчек её обманчивого письма пал на глазах этого прекраснейшего создания, показал девушке, которую все эти годы боготворил за глаза, что является лишь грязным низменным варваром и похотливым животным. «Ты этого сам хотел, дорогой, — рассмеялась коварно на краю его сознанья Алиса. — Ты выбрал из двух вариантов реальности Дженни-блядь, Дженни-шмару, Дженни-шалаву и шлюшку. Стало быть, прежняя Дженни, чистый невинный ангел и безоблачное видение, тебе не нужна». — Я думала, я могу доверять вам. — Джейн, слёзы которой застыли в холодных глазах целеустремлёнными ледяными кристалликами, меряла шагами комнату, напоминая со стороны изучающего границы своей клетки тигра. — Вы клялись, что мне не грозит от вас никакого вреда, никакого ущерба для чести, ничего извращённого. Вы же, оказывается, так называемый «принц Уильям», — губы её скривились, произнося титул, — гадость, мерзкая тварь, создание много хуже животного?.. Уильям задышал учащённо, по-прежнему не ведая, что сказать. Ему хотелось проснуться, хотелось прорвать материю происходящего, подобному тому, как прорывается порой паутинка на кустиках ежевики. — Вы собираетесь сказать хоть что-нибудь в своё оправдание, — губы её опять искривились, глаза сверкнули, она почти выплюнула презрительно звание, — принц?.. Он сглотнул слюну, сгорбившись, не в силах оторвать взгляд надолго от пола, попытался было сглотнуть. Увы, она была вязкой. — П-п... п-простите меня, леди Джейн. Что сказать ещё? «Я думал, я уповал, о прекрасная леди, что вам это понравится»? «Одна моя загадочная знакомая из дивного края мне поклялась, что сделала из вас с детства развратную шлюху»? — Простить? — Глаза леди Джейн сузились, в них блеснули две молнии. — Оставить это вот так? Беспутное поведение члена королевской фамилии? Если в высокой семье завёлся мерзавец, эту гнилую ветвь лучше выжечь немедленно, ведь неизвестно ещё, скольким девушкам и какими именно способами успеет сломать жизнь и душу этот моральный урод. Рука её вытянулась к шнуру с колокольчиком. — Я сейчас вызову слуг, — пальцы сжались на кисточке, — и всё расскажу им. Пусть моя честь пострадает, станет ясно, что я отослала миссис Легбаннер до времени, — плевать. Ваша... — носик леди Дженни наморщился, — жижа на этом полу, которую исследует врач, станет, я думаю, лишним свидетельством вашей гнуси для общества. Она потянула за шнур, Уильям невольно шагнул вперёд, сердце его отчаянно застучало. — Не надо, прошу вас! — Рука Джейн остановилась, она холодно смотрела на него, словно на рисунок тропического насекомого из энциклопедии, принц же почувствовал, как взмокли в мгновение ока его ладони. Он их прижал к груди. — Я вас умоляю, леди Джейн! Только... не ставьте никого об этом в известность, пожалуйста. Мысль эта действительно ввергала в озноб и в панику, она не имела ничего общего со сладеньким притворным стыдом, из которого Уильям привык за последние месяцы извлекать против воли кощунственную тень удовольствия. Если его королевские высокотитулованные родители узнают обо всём здесь случившемся — это будет хуже, чем стыд. Это гибель. — Вы мне не оставляете выбора. — Пальцы её потеребили шнур. — Вы лишены запретов и нравственности, вы по сути чудовище, вы можете в любой миг повторить своё преступление. — Прошу вас, леди Джейн, — выдохнул вновь жалко он. — Я... я м-могу принести клятву вам, что никогда больше в жизни не повторю этого порока, этого греха, этого безумия... Веки её на миг смежились. Пальцы на шнуре дрогнули. — Вы говорите о... рукоблуде? — Уильям, красный, кивнул, хотя вообще-то он имел в виду скорее прилюдные формы этого не очень нравственного занятия. — Мерзкая, грязная вещь, от которой вас должны были давно отучить гувернёры и воспитатели. Она нахмурилась, глядя на принца Уильяма, на лице её почему-то возникли вдруг мелкие ямочки. — Я должна быть уверена, сэр Уильям, что вы во что бы то ни стало сдержите клятву. — Теперь её лик стал холодно-фаянсовым, в этот миг она напоминала средневековую статуэтку отрешённой от мира добродетели. — Вы поклянётесь жизнью. Честью. Душой. Своим загробным благополучием и жизнями всех своих близких. Что не будете никогда более — никак, никогда, отныне — себя ублажать столь стыдным противоестественным образом. Ни рукой, ни как-то ещё. Принц Уильям приоткрыл рот, облизнул было пересохшие губы, кашлянул слабо. Несколько месяцев назад требуемая клятва ему не показалась бы непосильной, он полагал тогда, что она более чем в границах человеческой воли, хотя лично ему всё равно отчего-то не удавалось сдержаться более дней десяти. — Никогда?.. — Никогда, — подтвердила, глядя на него неотрывно, леди Джейн, в глазах её что-то странно блеснуло. — Ни разу — без моего разрешения. Она кашлянула сама вполголоса и быстро добавила, будто бы извиняючись: — Я, конечно, не могу даже в мыслях представить уместность подобного, но баллады и мифы нас учат, сколь опасны обеты без возможности обратного хода. Ноги Уильяма слабо вздрогнули, щёки его, награждённые недавно пощёчинами, снова запылали огнём. Пожалуй, леди Дженни действительно добрейшее и деликатнейшее существо, она мягка на свой лад с ним, соглашаясь не позорить перед родителями и даже оставляя при клятве крохотную микроскопическую возможность вернуть всё назад? — Ну так что, сэр Уильям, — глянула она на него ледяным взором, глянула, сглотнув слюну, рука её вновь потеребила шнур. — Вы клянётесь мне?.. Он ощутил почему-то гудение в голове, лёгкую рябь в глазах. И — сглотнул слюну сам. — Клянусь.

III. РОМАН В ПИСЬМАХ

(курсивом или разрядкой выделены

слова, в оригинале подчёркнутые)

Сэр Уильям! Я сомневалась долгое время, стоит ли мне вам писать после случившегося на прошлой неделе, но всё же не смогла с собой справиться и преодолеть внутреннее волненье. Меня не отпускает та мысль, что, быть может, я была чрезмерно холодна и строга с вами, меж тем как оступившемуся человеку в грехе — как учит нас ещё матушка Агриппина — часто требуется участие и тепло. Всё ли с вами в порядке, Уильям? Благополучны ли ваши дела? Поверьте, я не хотела доставить вам боль, я заботилась лишь о спасении вас от порока. Что до меня, в нашем имении сейчас всё хорошо. Наступает весна, так что заморозки уже не опасны для моих клумб с голубикой, Бернард, наш садовник, сказал, что скоро можно будет с них снять теплозащитную рамку. Я обожаю голубику. Помню, в прошлом году, когда мы снимали урожай, пальцы мои от неё стали практически чёрными, мне приходилось часами облизывать почти каждый пальчик, зажмурившись от удовольствия... К сожалению, интересных занятий сейчас не особенно много. Я пыталась уговорить дядю Оливера взять меня на охоту, но он, как всегда, говорит, что не девичье это занятие. Мне остаются лишь робкие попытки рисовать. Я присоединила к письму несколько созданных мною недавно картинок, изображающих полёт фей над травой. Я использую здесь нетрадиционную художественную манеру, чёткие чёрные линии и яркие краски, мне кажется, рисунки становятся благодаря этому более выразительными. Одна моя знакомая сказала недавно со смехом, что я опередила свою эпоху, что столь ярко и в столь фривольных облачениях станут рисовать крылатую проказницу Тинкербелл столетием позже. Интересно, что скажете вы о моём скромном художественном таланте? Ещё я, признаюсь, втайне до сих пор иногда музицирую. Но тут мне нечем похвастаться, одна музицирующая девушка для внешнего взора не особенно отличается от другой. А как проводите время вы, сэр Уильям?

С интересом, леди Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Дженни! Не ведаю даже, о чём мне сказать вам, чтобы это не прозвучало бесстыже и не вызвало снова льда в ваших жемчужных глазах. Прежнее наше общение было всегда откровенным и чистым, что расслабляло душу и позволяло себя ощутить в преддверии вышнего мира, мысль об этом не даёт мне сейчас в ответном письме ограничиться лишь лакированными формулами этикета. В нашем имении сейчас всё благополучно, скажу в первую очередь. Мой брат Эдуард увлёкся не так давно фехтованием спортивного рода, я часто составляю ему компанию в игровых спаррингах. Фехтование, бокс, военные игры, шахматы, та же охота — вот на чём я стараюсь в последние дни сосредоточить сверх меры внимание. Выполняя зарок, клятву, данную вам, я сталкиваюсь с проблемами, преодолеть каковые можно лишь ежедневным лишением себя сил. Я не ведал, даже не представлял, давая её, что искушения могут быть порой столь тяжёлыми... Но, простите, я не могу позволить себе открыть вашему взору подробности, они слишком безнравственны и противоестественны для невинного внимания леди, да и меня бы это поставило снова на грань ужасного риска.

С уважением, искренне ваш Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Сэр Уильям! Мужайтесь, вы знаете ведь, что борьба с искушениями требует подчас напряжения всех наших внутренних сил. Неспроста уделяющие ей повышенное старание — отшельники и монахи в монастырях — пользуются не меньшими почестями, чем солдаты во время войны. Тем не менее меня не могло не обидеть ваше скрытое пренебрежение мною в последнем письме, отношение ко мне словно к глупой надутой девице из шекспировских пьес, словно к фарфоровой вазе. Я не кисейная барышня, Уильям, я ваш друг и ваша духовная проводница. Откройтесь мне словно вашей душеприказчице, откройтесь как исповеднику, я вас умоляю. Расскажите в деталях о каждом из преследующих вас искушений, не ведая стеснения и стыда. Тем более, что — как мне что-то подсказывает — истинного своего духовника вы наверняка не поставили до сих пор в известность об этом? Если вы беспокоитесь за конфиденциальность нашей переписки, прошу вас, отриньте ложные страхи. Человек, передающий конверты, абсолютно надёжен, как надёжны и восковые печати, место же, где я храню полученные мной от вас письма, никому не доступно.

С внимательностью, леди Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Дженни! Ваша просьба ввергает меня в смущение и в трепет одновременно. Видите ли, говоря об ужаснейшем риске в предыдущем письме, я имел в виду не риск компрометации перед обществом, не страх стыда и даже не боязнь опозориться перед вами — вы и так уже видели меня в позорнейшем из всех видов, видели меня утратившим всякое человеческое достоинство, видели меня почти уподобившимся животному. О нет, всё куда как серьёзней? Искушения этого рода коварны, они способны усугубляться в тысячу крат, когда вспоминаешь о них и во всех красках воспроизводишь в сознании. Стыдно сказать, но на краю ума моего мелькает опаска утратить власть над собой, преступить священную клятву прямо при записи мною строк этого текста. В то же время я сознаю, сколь смехотворно и жалко звучат для вас эти слова, вы наверняка даже и представить не в силах всю тёмную бездну затянувшего меня сладострастия. В то же время я не могу вас оскорбить недоверием? Искушения мои связаны часто с воспоминаниями о вас, о вашей фигуре, вашем стане, вашем голосе, ваших прикосновениях ко мне во время того последнего танца. Мне вспоминается, как бедро ваше при этом случайно порою прижималось ко мне, прижималось к запретной области брюк, одна мысль эта заставляет уподобиться камню мою бесстыдную плоть? Прошу прощения, леди Дженни, я совершаю ужасное. Вы кристально невинны, вы наверняка не подозреваете даже, что я описываю. Знайте же, что — о ужас, что я пишу, зачем вам ведать об этом? — мужская тайная плоть отвердевает как сталь по ходу грязных срамных помышлений. В скользкие мысли вводят меня порой и воспоминания о ваших губах. То прошлое ваше письмо, где вы написали, как облизываете пальчики от сока черники, заставило меня секунд тридцать представлять вас за этим. Только в воображении моём — о ужас греха, о бездна порока? — ваш пальчик сменялся порой трепещущим срамным мужским органом... О, леди Дженни! Вы, наверное, плачете, вас сотрясает сейчас тошнота пополам с омерзением. Вы теперь понимаете, почему не хотел я, никоим образом не хотел посвящать вас в это... Вы видите теперь чётче прежнего, что я просто животное, падший до предела распутник? В мыслях своих я совлекал с вас одежду едва ли не на всём протяжении последнего вашего светского раута, совлекал одежду и творил с вами ужасные кощунственные вещи. Мне нет прощения и не может быть спасения. Грязные мысли, грязную похоть вызвали у меня даже невиннейшие картинки, присланные вами с предыдущим письмом. Коротенькие юбочки фей, их стройные ножки заставили меня тяжело задышать, чувствуя прилив крови к низу живота... Ох, леди Джейн! Вспышку похоти вызвал у меня даже невинно употреблённый вами глагол «музицировать». Это терзало меня ещё тогда на рауте, об этом кошмарно, стыдно, непереносимо вслух говорить или даже писать, но глагол этот отчасти созвучен термину, использованному одним немецким доктором для обозначения бесстыдного ублажения собственной срамной плоти. Я представил себе, как вы... О нет! Я перешёл черту, я коснулся недозволительного. И я только что сдвинул и тут же раздвинул под столом бёдра, не в силах с собой совладать. Это случилось как бы само собой, словно тик тела, я пытаюсь внушить себе, что это не нарушение клятвы, просто рассеянность, но меня ужасно колотит. Я должен закончить это письмо, запечатать его и как можно быстрее облиться несколькими вёдрами холодной воды. Я рассказал ещё далеко не обо всех искушениях, не поведал даже, какие чувства вызывают у меня ножки служанки Кэт, но... Простите меня, пожалуйста, леди Джейн. Ради всего святого.

С величайшим стыдом, сэр Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Уильям! Не знаю даже теперь, как следует обращаться к вам, не уверена, заслуживаете ли вы рыцарского обращения «сэр» или даже доброго «сударь». Хотя не могу сказать, чтобы вы разочаровали меня, чувства мои к вам изменились в значительной мере ещё на последнем рауте, когда вы позволили себе то, что недозволительно джентльмену. Я прерывала чтение предыдущего вашего письма по меньшей мере раз десять, Уильям. Мною овладевали чувства, не очень-то достойные леди, и поверьте, то были отнюдь не просто тошнота или слёзы. Вы хотя бы представляете себе, принц, как и кем выставляет вас то, что вы своею собственною рукою здесь пишете? Ещё и ссылаясь на «святость» в своих жалких мольбах? Вы выписывали свои искушения, словно бы осуждая их на словах, но погружаясь на деле в них со сладострастием маркиза де Сада. Эдак вы чаете бороться со своей грешной плотью? Это совершается вовсе не так, рыцарь. Вы написали «с величайшим стыдом», но значит ли для вас в действительности ещё хоть что-нибудь стыд? Или это отныне для вас, как вы выразились тогда, лишь «лакированная формула этикета»? Я не хочу прерывать переписку, так как это значило бы признать поражение в деле вашего духовного подвига. Но мне хотелось бы знать, чувствовали ли вы реально хотя бы тень стыда во время ваших ужасных признаний в прошлом письме, способен ли стыд ещё хотя бы немного вас останавливать?

Со строгостью, леди Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Дженни! Я не буду боле оправдываться, вы правы, это выглядит до неимоверного жалко и даже по-смехотворному театрально. Если я пал, то я пал. Тут говорить больше не о чём? Что до заданного вами вопроса — если вы задали его не риторической фигуры лишь ради — может быть, стыд является до поры одной из немногочисленных сил, что могут сдержать меня. Хотя суть дела неоднозначна. Слабый стыд зачастую только лишь распаляет противоестественные влеченья во мне, усиливает жуткие грёзы, словно вдыхая вторую жизнь в искушения. Сильный стыд — вроде той жуткой вспышки его, что я испытал, отправив вам предыдущее письмо и только тогда осознав в полной мере, что вы теперь всё это прочтёте? — может перебить похоть на пару дней минимум, что я чувствовал сегодня до часа, когда ваш человек доставил письмо от вас. Правда, действие его тоже лишь временно, я уже сейчас начинаю в себе ощущать сладкую тягу вспомнить фантазии, упомянутые в предыдущем письме, посмотреть с нечестивыми целями на выполненные вами недавно рисунки. Мне, наверное, лучше пойти поискать брата и помахать немного в воздухе шпагами. Это тоже временно помогает, хотя на меня из-за резкой смены моего образа увлечений уже начинают в имении понемногу косо смотреть.

С почтением и грустью, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Уильям! К сожалению, у меня нет времени сейчас много писать, поэтому письмо будет коротким. Меня сейчас, увы, сильно отвлекают подруги подготовкой к королевскому балу... Мне кажется, в предыдущем письме своём вы сказали про стыд очень важную вещь, даже если не осознали полностью. Стыд может остановить, стыд следует распалять в вас, увеличивая по возможности как можно сильнее, пока он не выжжет из вашей души всё грязное. Я думаю, подходящим инструментом для этого могут стать упомянутые вами вновь не так давно в переписке присланные мною рисунки. Опишите подробно, какие фантазии, какие желания, мысли и образы они у вас вызывают. Распишите во всех наивозможнейших красках, чувствуя стыд, пусть этот стыд поглотит вас целиком и спалит вас в огне. Если вы опасаетесь, принц Уильям, вновь пострадать от нечаянных «тиков» коленей — что же, считайте, что я даю вам на это индульгенцию лёгкого рода, но не вздумайте ни в коей мере злоупотреблять этим? Расскажите также в письме, если у вас хватит для этого бумаги, воли и времени, что за чувства вызывали у вас ноги сударыни Кэт.

В ожидании, леди Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Ох, леди Дженни? Стыдно сказать, но предпоследний абзац вашего предшествовавшего письма вызвал у меня ощущения, граничащие с нечестивой радостью. Вы правы, я столь низко пал и столь погряз в искушениях, что душа моя воспринимает возможность нырнуть в них едва ли не с ликованием. Я рассматриваю ныне рисунки, невиннейшие рисунки крылатых юных фей в коротеньких юбочках, что вы выполнили когда-то, и чувствую, что тёмные грёзы просто заполоняют разум. Их фривольные, даже бесстыжие по человеческим стандартам платьица так и побуждают представить их без одежды. Выглядит так, будто они намеренно дразнят случайного зрителя? Рука моя словно сама собою под игривыми взглядами их сверкающих глаз тянется вниз — о нет, леди Джейн, не пугайтесь, я не собираюсь нарушать священную клятву? — улыбки же их от этого словно становятся шире, глаза начинают блестеть ещё откровенней. «Не бойся, смелей, — так и говорят мне их смеющиеся глаза. — Ты замечательный мальчик, учтивый, галантный и благовоспитанный, ты же не откажешь представительницам Прекраснейшего Народа в их желании увидеть твоё восхищение их красотой?» Вы ещё и нарисовали ладонь одной из этих прелестных созданий совсем рядом с бедром — ох, леди Джейн, не подумайте, я вас не виню? В моём уме эта смеющаяся прелестница поглаживает бедро, касается краешка невыразимо короткого платьица, играет им. «Хотите, я приподниму его выше? — слышится хихиканье в моём разуме. — Ваша рука, принц, напротив, должна тогда несколько опуститься». Я перелистываю рисунки. Смотрю на самый крупный из них, где вы изобразили одну из проказниц едва ли не во весь лист, отчего её выставленные напоказ ноги особенно притягивают внимание, а улыбка мгновенно сводит с ума. «Хотите, милорд, я выпрямлю их, поиграю ими с вами немного, поиграю слегка? — Уголки её губ будто приподнимаются, ступни оголённых бесстыднейше ног шутливо шевелятся. — Плата скромна. Всего-то — нарушить жалкое обещание. Переступить через несколько слов, нарушить клятву никчёмными фикциями, не значащими ничего для Прекраснейшего Народа?» Я представляю во всей полноте, как её ножки, божественные ступни её ласкают мой пах под столом, как если бы ткань моих брюк была не значащим ничего сновидением, ласкают бесстыдно и дерзко мою потаённую плоть, отчего мне хочется застонать. О небеса, леди Джейн, я застонал в самом деле, застонал, сдвигая и раздвигая всё быстрее колени, да возблагодарят вас светлые силы за то, что вы это мне разрешили?.. Простите. Вы просили меня не злоупотреблять полученной «индульгенцией», я пытаюсь успокоиться, отодвинув рисунки, пытаюсь прийти в себя. Вы просили также вам рассказать и о чувствах, связанных с Кэт, это миленькая служанка, на ножки которой я бросаю время от времени взгляды в последние дни. Хотя, если быть откровенным, порою я о ней фантазировал и до этого времени, фантазировал несколько раз, что связано косвенно с одним невероятным знакомством недавнего прошлого — ох, не просите, поведать я о нём не могу, так как затрагивает это не только и не столько лишь мои тайны. Скажу лишь, что эпизод сей привёл к немалому распалению грёз, мне случалось представить несколько раз нашу Кэт без одежды, представить её стоящей передо мной на коленях, представить её даже избиваемой мною плетьми. Последний образ вызвал вспышку стыда — я изгнал его из своих дум почти сразу же. Но со стыдом пришла вместе и нотка грязного удовольствия, кое я испытываю до сих пор, припоминая и описывая теперь эту фантазию... Прямо сейчас мне представилась вновь против воли наша Кэт на коленях, с заплаканным раскрасневшимся личиком, тянущая руку несмело к моим полурасстёгнутым брюкам, к тому, что бесстыдно торчит из них. Её дрожащие пальчики смыкаются на горячей плоти. Девушка, передёргиваясь, облизывается, глаза её горят от стыда и непередаваемого унижения. Шмыгнув носиком, она наклоняется ниже... Её приоткрытый ротик... Леди Джейн! Я умоляю, я прошу извинить меня, но я не могу писать больше. Я схожу с ума, мне кажется, я не в силах долго так выдержать, я взываю к вам, даруйте мне разрешение... сорваться, скатиться в бездну порока хоть один раз! Пожалуйста!

С нетерпением ждущий ответа, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! Я прервала свои дела, чтобы ответить вам, человек, принёсший письмо, говорил, что вы очень настаивали на ответе в этот же день. Но что я могу вам сказать? Ваши «фантазии», как вы их называете, возмутительны и кощунственны, а в отношении сударыни Кэт ещё и преступны. Вы действительно думали получить грязное удовольствие от собственной же руки, представляя, как унижаете, бичуете и насилуете кошмарнейшим образом невинную девушку? Вы действительно думали, что я со всей возможной охотой дозволю вам это? Впрочем, оставим излишние морализмы. Как я поняла, проблема ваша в том, что вы не то чтобы утратили стыд, ваше чувство стыда слишком долго было привязано к влекущим своею сладостью запретным и гнусным вещам, вследствие чего душа ваша начала видеть в нём сладость — в самом по себе. Эту тенденцию необходимо преодолеть, напомнив вашей душе и вашему телу, что стыд бывает не только лишь сладким, что он бывает горчайшим, что по природе своей это тревожная и весьма неприятная вещь, служащая знаком предупреждения. Разрешение? На один раз?.. Что ж, извольте. Я разрешаю вам это, но лишь с ограничивающими условиями, которые, я уверена, изменят количество удовольствия, что грешная плоть ваша думает получить. Вы вправе совершить это один раз, сударь, но вместо распутных «фантазий» в уме своём вы должны держать образы строго взирающих на вас в эту минуту ваших родителей, образы родителей, грустно созерцающих своего бестолкового сына. Можете также прибавить к ним в уме мысленно мой и Кэт строгие взгляды. При этом — чтобы не только душа, но и тело ваше испытывало боль, претерпевало страдания? — вы должны временами, раз в десять или двадцать секунд подвергать себя физической пытке, что будет ассоциироваться с причиною вашего падения. Я читала об этом способе воздержания в трактатах древних аскетов, он напоминает об адских муках и этим сдерживает влечение. Вы должны взять в свою руку пылающую свечу и капать время от времени расплавленным воском на рискующий вас ввергнуть в геенну презренный бесстыднейший орган. Что?.. Признайтесь, ваша охота предаться позорному рукоблуду сразу же в десять раз приувяла, не правда ли, принц? Искренне смею надеяться, что клетка подобных условий вас оградит от греха, что более вы не будете осаждать меня такими непристойными письмами. Однако если вы ухитритесь и здесь провалиться — если ваше грязное нутро окажется всё же сильнее — вы должны мне поведать в деталях о вашем падении. Это тоже часть условий моего разрешения, в противном случае оно будет считаться задним числом недействительным, вы же — клятвопреступником.

С горечью, леди Джейн.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! Вы мне не пишете уже по меньшей мере неделю, что можно истолковать как признак вашей обиды. Надо ли полагать, что вы излечились всё-таки наконец от вашей нечестивой страсти? Если так, то я искренне рада за вас, но советую всё же рассказать об этом духовнику, который сможет профессиональней меня наставить вас в борьбе с искушениями. У нас зацвёл недавно жасмин. Один из цветков оказался синим, дядя Оливер говорит, что это хорошая примета.

С тоскою по другу, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Дженни! Простите, что не писал вам так долго. Мне было стыдно. Собственно говоря, мне стыдно и до сих пор. Но я должен, обязан это сделать, ибо я помню, что стоит на кону... Вы не оговорили в условиях своего разрешения, как быстро я должен вам рассказать о случившемся — увы — к величайшему позору моему, всё же случившемся. Поэтому я откладывал со дня на день написание письма вам, пока вы не написали мне сами и пока дальнейшее откладывание этого не стало уже невозможным. Есть и другие причины, по которым... Впрочем, об этом потом. В тот вечер, когда мне пришло предпоследнее ваше письмо, я был почти на границе падения, я был словно в безумии. Но, распечатав конверт и прочтя ваши гневные строки, я чуть отрезвел, вы сумели несколькими десятками слов поставить меня на место. Или мне так поначалу наивно подумалось? Я облился парою вёдер холодной воды, потом был бы рад продолжать процедуру и далее, но холодная вода кончилась, оказалось, что матушка решила свершить вечернее омовение и сказала слугам поставить бак на нагрев, так что даже те два ведра изначально мне удалось обнаружить лишь чудом. Я стал обливаться уже менее прохладной водой, водой практически тёплой, как вдруг услышал из-за занавески голос служанки Кэт. Она поинтересовалась, всё ли в порядке со мною, не нужна ли мне помощь. Вопрос её был вполне закономерен, учитывая, что я от волнения не прикрыл даже дверь ванной комнаты, а перед этим довольно громко кричал на весь дом, разыскивая холодную воду. Мне её голос, впрочем, показался тогда не столько встревоженным, сколько игривым. Я грубо прогнал её, но почувствовал, как моя плоть начинает отзываться на голос служанки, как мне представляется вошедшая в ванную Кэт, Кэт, бесстыдно разглядывающая моё обнажённое тело. Тут сказались прочтённые мной ваши строки — вы предлагали вообразить мне, как среди прочих лиц, созерцающих мои непотребства, разглядывает меня и Катрин? Рука моя словно сама собой потянулась вниз, пальцы сжали недостойный орган, я почувствовал, что достаточно ещё пары движений, как честь моя окончательно будет навеки потеряна, а душа полетит куда-то в холодные кущи Инферно. Я не мог сделать то, о чём было сказано в вашем письме, но в то же время достаточно было вспомнить смеющийся голос Кэт, представить её весёлое личико, как становилось ясно, что я не могу и не сделать этого. Я вернулся в свои покои. Запер дверь, сел в своё кресло, спустил до коленей вниз брюки. Представил, как вы и велели, смотрящих на меня со строгостью моих высокородных родителей, представил вас, закусившую со стыдом и печалью губу, представил собственно Кэт. Тут моё воображение дало сбой — мне представилось, как она хихикает, глядя на меня, полузажав рот рукой. Как я ни старался, я не мог дольше, чем на считанную пару секунд, вообразить её строгой. Не помню точно, что было дальше. По-моему, от волнения я схватил свечу резче, чем думал, расплавленный воск окатил бедро и даже часть брюк. Кэт в моём воображении рассмеялась, я же сцепил крепче зубы, еле удерживаясь от того, чтобы не заняться рукоблудом обычным — бесчестным, бессовестным, лишённым каких бы то ни было условий и каких-либо рамок. Выждав с трудом, пока огонёк свечи вновь растопит достаточно воска, я наклонил её над презренною плотью. Я ждал пламенной боли, жгучей, отрезвляющей, я застонал заранее, но горячий воск прижёг головку моего бесстыдного органа на одно лишь мгновение, причём едва это мгновенье прошло, как нечестивая похоть усилилась, мне представилось, как Кэт снова хихикает, поглядывая на меня, как даже в ваших светлых глазах зарождается тень игривости и азарта. Под воображаемыми шутливыми взглядами двух смеющихся мисс я наклонил свечу снова, наклонил её опять и ещё раз, образы высокородных родителей моих в разуме слегка потускнели, хоть память о них и делала громче животные стоны. О да, леди Джейн, я стонал, стонал бесстыже на весь свой альков, поливая себя жгучим воском, раскачиваясь полубессознательно в кресле, стискивая сильней срамной уд и почти что мечтая, чтобы все, кого я представил, оказались воочию в комнате?.. Так стыдно и сладко мне не было никогда. Дикое, яркое, лишённое всяких пределов и всякого стыда удовольствие затопило мой мозг на несколько жгучих мгновений, затопило меня целиком. Возможно, я вскрикнул? — даже не знаю. Придя в себя, я обнаружил, что выроненная мною свечка погасла и лежит на полу, брюки же мои, часть кресла и пол подо мной запачканы почти целиком белыми брызгами семени. Это было безумием, леди Джейн?.. Да, полагаю. Если сейчас я невольно описываю всё это в радужных колерах, то тогда мне вообще хотелось плакать и смеяться одновременно, я чувствовал, что если напишу вам немедля об этом, то собьюсь на нелепые благодарности. Как если бы вы специально хотели доставить мне наслаждение своими ограничивающими условиями? Нетрудно понять, что в последующие часы мне стало нечеловечески стыдно, хотя, сколь ни странно, в целом мой организм ощутил странное облегчение. Меня несколько дней почти не мучила похоть, хотя мучило на семейных застольях чувство раскаяния, особенно при встрече глазами с Кэт или с кем-то из родственников. Некоторое время спустя, впрочем, к чувству этому стали примешиваться новые нотки. Мне всё чаще и чаще стало назойливо вспоминаться, что я должен буду написать вам об этом письмо, причём если первоначально мысли эти были пугающими, то с течением времени они начали становиться чуть ли не сладкими. Мне вспоминалось во всех подробностях, что совершил я на прошлой неделе, и от дум этих, от понимания, что я должен вам описать, плоть моя срамная под брюками снова начинала твердеть. Это происходит и теперь, леди Джейн. О ужас, мне стыдно, но в то же время почему-то странно приятно вам в этом сознаваться. Я сдвинул и раздвинул опять несколько раз под столом бёдра, пока писал вам это письмо. Боюсь, что я могу вновь не сдержаться. Нет, нельзя... Позорно, просто грязно просить, чтобы вы дали мне снова карт-бланш, снарядили меня — опять? — индульгенцией на нечто подобное. И в то же время... Нет, я не могу. Не могу продолжать это письмо, это слишком гнусно, гнусно и грустно. Мне самому тошно смотреть на себя.

С разочарованием в себе, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Уильям! То, о чём вы рассказали, конечно, ужасно. Особенно тот момент, когда вы использовали мой и Кэт невинные образы для получения грязного, животного, отвратительного удовлетворения. Я перечитывала эту часть письма, наверное, раз пятнадцать. Вы хоть представляете, как омерзительно, подло вы поступили? В то же время я довольна вашей откровенностью, тем, что вы не утаиваете от меня ни малейшего шевеления души, принц. Прошу вас, будьте со мною так же откровенны и далее... Ваши фантазии о Кэт низки. Но меня радует, что позже вы устыдились их, получив свободу от мерзкой похоти на несколько дней. Уж не действует ли избранный мною метод? Надо усугубить достигнутый нами успех. Держитесь, рыцарь. Вы должны одолеть искушение. Но если не справитесь, я выдаю вам новый набор ограничивающе-разрешающих условий, чтобы вам было легче бороться с собой, но чтобы в случае поражения вы не оказались клятвопреступником. На этот раз вас должно обжечь стыдом сильней прежнего, понимаете? Вы должны пережить явный риск, угрозу порока для вашего благополучия, чтобы не повторилась та гнусь, та невыразимая дичь, что свершилась с вами неделею ранее, когда испытанный вами стыд обернулся лишь вспышкою острого удовольствия. Вы должны не просто представить себя под чужими строгими взорами, вы должны ощутить взаправду весь риск оказаться под ними. Не знаю, извините ли вы меня за подобное, но я должна попытаться помочь вам в обретении внутренней воли? Если же вы вдруг ощутите, что терпите в этой борьбе поражение, что ветхая плоть одерживает победу над вами, вы должны совершить следующее. Раздеться полностью догола. Приоткрыть немного дверь своих покоев, хотя бы на длину ладони. Проследить, чтобы она не закрылась сама собой. Прикрываться чем-либо вы не вправе, так же как вновь одеваться или запирать дверь, если только вы не откажетесь целиком от грешного вашего намерения? Отступив назад вглубь комнаты, к шнуркам для вызова прислуги, стоя у них обнажённый, дёрните за шнурок вызова Кэт. С этого мига, милорд — и только с этого мига? — вы можете начать ублаготворять свою плоть совершенно бесстыдно. Но вы не вправе прерываться, не вправе, повторюсь, прикрываться или закрывать вашу дверь, иначе моё разрешение утратит временно силу и повторить подобную пробу вы сможете лишь двое суток спустя. Не вправе — до мига позорного семяизвержения или до мига появления девушки у порога ваших покоев. Ну, в принципе, другие домочадцы тоже считаются? Я знаю, Уильям, это нестерпимо, кошмарно, позорно и абсолютно невыполнимо для джентльмена. По сути, речь идёт об утрате аристократического достоинства, об утрате чести перед собственной же служанкой, причём лишь ради того, чтобы получить позорное удовольствие от своих собственных пальцев?.. Но именно поэтому я надеюсь, что ограничивающие условия выполнят на этот раз свою роль? Если же получится так, что вы всё же сделаете это, успеете осуществить свой позорнейший грех за считанные минуты или даже секунды до появления Кэт у порога, то вы будете вправе одеться и прикрыть даже дверь своей комнаты. Но не убирать ваши выплески. Вы должны будете вместо этого сразу же попросить вызванную вами Кэт прибраться в ваших покоях, а сами временно покинуть альков, оставив девушку наедине с вашей мерзостью, наедине с плодом ваших самых тошнотворнейших дум и извращённых фантазий... Я представляю, Уильям, как вам нелегко. Внутренняя борьба часто обходится нам тяжело, мы расстаёмся с иллюзиями о себе, взамен обрастая новыми грустными о себе представлениями. Чтобы вам было легче, я присовокупляю к письму этому новый рисунок, мой скромный портрет, где я попыталась графитом и чёрными красками увековечить себя в строго-печальном облике. Прошу вас держать его неустанно где-нибудь в видном месте собственной комнаты. И — рассматривать иногда. Используйте его тоже для разжиганья душеспасительного стыда, Уильям. Например, время от времени сдвигайте и раздвигайте пошлым образом бёдра под воображаемым взглядом сурового моего портрета, позволяйте душе ощутить от этого стыд — и прекращайте сразу же гнусные действия. Об этом методе борьбы с похотью я прочитала когда-то в древних писаниях? Считайте всё это также дополнительными условиями моего разрешения.

С надеждою, леди Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! В этот раз то, о чём я вам вынужден рассказать, откровенно немыслимо и не укладывается ни в какие границы позитивного разума. Правда, то же самое я внутри себя думал и при написании предыдущего письма к вам. Выглядит так, будто с каждым новым витком переписки я падаю глубже, обнажая всё сильнее полную свою безнадёжность? Я разместил ваш прекрасный портрет едва ли не в центре алькова, в том месте, откуда он превосходнейше виден, если лежать в постели или сидеть за столом. Должен сказать, что вы покривили душой, назвав ваш взгляд на картине «суровым», скорее он произвёл на меня впечатление снисходительно-ласкового и самую чуточку собственнического. Я пытался несколько раз выполнить «упражнение», что вы рекомендовали мне, «упражнение», долженствующее распалить во мне стыд и очистить от порока мою грешную душу. Каждый раз мне, сдвигающему и раздвигающему бёдра под вашим воображаемым взглядом, казалось невольно, что вы наслаждаетесь втайне моими муками похоти, что вам нравится созерцать, как моя плоть за считанные мгновения вновь каменеет в брюках и я теряю опять власть над собой. И — вот странное дело — мне это нравилось самому. Быть может, сие не так удивительно, если вспомнить о гнусных, позорных событиях, предваривших начало нынешней нашей переписки? Я откровенно, мерзко наслаждался, делая это перед вашим портретом. Мне казалось, что глаза ваши, губки начинают блестеть, что вы облизываете их, поглядывая нежно на меня. Бросаете иронично вполголоса: «Вот бы видела это Кэт?» «Я этого не сделаю!» — трепетала отчаянно заячья моя душа. «Сделаете, рыцарь. — Взгляд ваш на портрете стал в моём восприятии откровенно медовым, откровенно смеющимся. — Сделаете, и отлично знаете это». В некий момент я ощутил — моей задачей тогда была подготовка уроков к французскому языку? — что мне трудно дышать. Рука моя ринулась вниз, я сжал себя через брюки, понимая, что уже проиграл, что мне некуда деться от вашего взгляда, что я хочу испытать всю жаркую бездну представленного мною во всех тонах унижения. Да, леди Джейн? Вы пытались сделать ограничивающие условия как можно более унизительными. Мне же в затмении ума моего лишь только нравилось это, мысль о позоре пред Кэт вызывала сладчайшие стоны. Выше того — о абсурд, о нелепица? — в фантазиях моих грезилось мне, что вы сами хотите этого, что вы чаете, чтобы я это сделал. Я сорвал с себя брюки, слабо дрожа, сорвал с себя и остальную одежду. Приоткрыл дверь покоев, чувствуя, как от одной мысли, что мимо неё мог проходить в этот миг кто-либо из прислуги, мой каменный уд покрывается чуточку влагой. Я отступил к шнуркам, ощущая на себе ласковый, поддразнивающий взгляд вашего портрета. «Ну же, Уильям, — светились ваши глаза. — Вам достаточно дёрнуть. Или вы хотите закрыть сейчас дверь, снова одеться, после чего скрючиться в судорогах плотского вожделения за тщетной попыткой углубиться опять во французский?» По-моему, я застонал... Рука моя дёрнула сама собой за шнурок, вызывающий нашу служанку, в бесконечной дали послышался тихий-тихий звон колокольчика. Зная, что обрёк себя только что на величайший позор, слыша уже откровенный ваш смех в глубинах своего разума, я стремительно обхватил свободной рукой свой пульсирующий адски орган, обхватил, застонал снова, почти закричал, слыша, как в одном из дальних коридоров имения уже начинают звучать цокающие дамские каблучки. Кажется, я выкрикнул имя Кэт, согнувшись в безумном спазме, согнувшись и застонав, в то время как клокочущий жар моей похоти изливался вулканом на ковёр и на брюки?.. Шаги девушки ускорились, ускорились, стали громче, приблизились почти вплотную, приблизились и застыли. Я захватил в грудь больше воздуха, не сразу придя в себя. Глаза мои распахнулись. Невероятнейшим чудом я смог собой овладеть в это незабываемое мгновенье, овладеть собой, вспомнить, кто я и где нахожусь, — хотя не ведаю до сих пор, не было ли уже поздно? Я подскочил к двери, захлопнув её, выкрикнул, что я не совсем готов. «Я подожду, сэр Уильям», — донеслось снаружи, голос девушки показался мне в этот миг иронично-усталым. Я быстро оделся. Меня ждал при этом новый позор, почти сродни предыдущему. Впрочем, благодаря пережитому только что я чувствовал себя как во сне, мир воспринимался мной затуманенно, поэтому я перенёс его почти бессознательно. Вы помните, что по условиям вашего разрешения я не должен был убирать брызги семени? Часть их упала и на мои брюки, я не решился их вытереть, сменная же одежда отсутствовала в моей комнате, будучи принадлежностью гардеробной. Взгляд ваш с портрета стал в моём воображении совсем уже тёплым, почти сестринским? Я открыл дверь служанке, почти слыша ваше хихиканье, открыл в испачканных брюках, стараясь стоять по возможности так, чтобы она их не видела. Сглотнув слюну, я попросил Кэт прибраться в покоях. Не знаю до сих пор, многое ли она увидела, многое ли сумела понять. Мне казалось тогда, что запахом семени пропитана вся моя комната, я стоял весь пунцовый и боялся взглянуть в глаза девушки, но может ли невинная мисс знать этот запах?.. Пятен на ковре я, вернувшись час спустя в комнату, не увидел, у меня сворачивалось всё в животе, когда я представлял, как она принюхивалась к ним и убирала их. Но вроде бы эта невинная душа не смогла уразуметь ничего или, по крайней мере, никому о своих догадках не сообщила? Первую пару дней я избегал любого общения с ней, но позже стало похоже, что её отношенье ко мне не особенно изменилось. Чего не сказать о моём отношении к ней. Мой срамной уд теперь каменеет от каждой её улыбки, каждого взгляда или жеста, каждой жизнерадостной шутки. Когда она на семейном застолье просто проходит мимо, держа заварник или блюдо с едой, мне хочется сдвинуть и раздвинуть под столом ноги, но я воздерживаюсь, памятуя, что вы предписали мне это лишь при рассматривании вашего портрета. Вряд ли надо говорить, что я снова на грани. Но не буду взывать к вашему милосердию и доброте, я, наверное, давно исчерпал все их пределы.

С горечью, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! С грустью вам сообщаю, что пропасть, в которую вы падаете, похоже, не имеет воистину дна. Ну как вы могли думать подобные скабрёзные вещи при взгляде на мой невинный портрет! Как вы только могли додуматься! И ваши мысли о том, что я якобы желаю, хочу, чтобы вы совершили это... А если бы это было даже и правдой, разве убавилась бы хоть в крохотной мере возмутительность вами проделанного? Скажите, принц Уильям, вы что — будь ваши мерзкие домыслы воистину правдой — действительно готовы бы были самоудовлетворяться голый перед служанкой по капризу прекраснейшей леди? Только честно. Ответьте мне.

С ожиданием, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Дженни! Это позорно, это ужасно, это кошмарно, это невыносимо... но — «да». Ответ на ваш вопрос — «да». По крайней мере, я не могу написать «нет», не покривив душой и не солгав сильнее, чем если бы ответил «да». Это чувство сильнее меня. Оно владело мной, как я смутно догадываюсь, когда я познакомился с одной странной леди, желаниям которой мне понравилось идти навстречу, но об этом я клялся в деталях не рассказывать никому. Оно усиливалось во мне планомерно по ходу нашей переписки, заставляя меня мечтать, вожделеть втайне, чтобы выставляемые вами условия были в действительности вашими пожеланиями. Грустно на самом деле. Видите, леди Дженни, я, наверное, неизлечим.

С тоскою, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц! Не говорите о неизлечимости, пока не попытались даже заглотнуть целиком пилюлю с лекарством. В вашей готовности подчиняться моим повелениям, какими бы стыдно-нелепыми те ни выглядели, я вижу тайное стремление вашей души к исправлению, доверие её мне. А скажите, милорд, — вам нравится быть со мной откровенным? Вы чувствуете удовольствие, может быть, некое зыбкое наслаждение, поверяя мне глубокие тайны вашей души?

С теплотой, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Дженни! Ах, это до невыразимого сладко и в то же время гнусно-порочно. В течение написания вам писем о своих извращениях я не раз сдвигал и раздвигал под столом бёдра, пользуясь давешним вашим соизволением, как делаю это и сейчас. Мне часто в фантазиях представляется ваша реакция, воображение рисует мне образы, недозволительно стыдные и не могущие иметь ничего общего с явью...

Со стыдом, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Уильям! Это действительно грустно. Грустно, что вы не можете мне о них рассказать. Грустно, что вы боитесь утерять снова власть над собой, хотя, я уверена, как рыцарь и джентльмен, можете на самом деле в глубинах души прекрасно себя контролировать. Давайте я частично освобожу вас от вашей клятвы? Просто чтобы вы не боялись погубить вашу душу за так. Разрешу вам делать с собой что угодно, пока вы пишете мне новый ответ? Но чтобы искушение не было неодолимым, поставлю условие. Такое, которое точно вас остановит. Надо подумать. Вы пали столь низко, что многие мерзости вас уже не смутят. Давайте так. В случае поражения, в случае провала в борьбе с собой вы должны будете оросить сами знаете какой мерзкой жидкостью бумагу ответа — по возможности сильно — отправив её мне именно в таком виде. Уж этой-то гнуси, Уильям, надеюсь, я могу от вас вовсе не ждать? Вы понимаете, что подобное изменит наши отношения навсегда. Простите за грубость. Я просто хочу, чтобы вас действительно проняло. Теперь — теперь расскажите же мне, принц, наконец, как вы представляете в глубинах души мою реакцию на кощунственные ваши откровения, что за образы рождает в такие моменты ваша фантазия. Мне и вправду безумно хотелось бы знать это, знать во всех тонкостях...

С робким взглядом в глаза, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Дженни! Простите, опустил по нечаянности ваш возвышенный титул. Хотя вы и сами просили не раз меня его опускать. Брать чистую бумагу и начинать письмо заново не буду, мне видится в этом дурная примета, почти как в преждевременном возвращении... О небеса, мне трудно и стыдно вам описать, что я думаю и что я чувствую при описании вам своих извращений. Вы знаете, что я распутник и рукоблудник, прихоть судьбы заставила вас недавно увидеть это в кошмарнейшем виде. Но вот чего вы, возможно, не знаете, так это того, что всякий грешник в умственных штудиях своих меряет окружающих по себе... Да, леди Дженни. Мне представляется в грёзах, как вы терзаетесь похотью, может быть, не меньше меня, как вы улыбаетесь тайно, читая о моих невыразимо постыдных действиях перед Кэт или о моих непередаваемо скользких фантазиях про нарисованных фей. Улыбаетесь — и, чувствуя вспышку жара, начинаете обмахивать себя листочком письма. По щекам вашим расходится румянец, вы прикусываете довольно губу, представляя мысленно безотрадное моё положение, прижимаете листок к вырезу платья. Ах, леди Джейн!.. Здесь моё воображение окончательно теряет привязь благопристойности. Быстрыми мазками, как при рисовании ка____ы сэром Дронцеви, мне представляется ваша пышная грудь, наполнившаяся только что воздухом от смущённого сбивчивого дыхания, ваши соски, проступившие на миг загадочным образом сквозь корсет и сквозь ткань. Вы роняете стремительным жестом недочитанное письмо на стол, жарко выдыхаете воздух, ладони ваши при______ся под столом к сред_____шей части платья. Той самой части, что прикрывает божественное лоно, сквозь ____рое в мир наш приходит новая жизнь?.. Вы стонете тихо. Ваши руки смещаются ниже, вы ка_____сь через ткань собственных бёдер, зажм______ись. Коленки ваши чуть вздрагивают — сдвигаются и раздвигаются на миг... Правая ваша ладонь опу____тся ещё ниже, вы закусываете губу. Подол ___его платья поднимается бе______ейшим образом — и рука ваша _______ется прямо под ним... Стон ваш становится громче... Дженни! О небеса, я не могу больше пи____ Чернила ___плываются...

Не в силах смотреть на ______енную бумагу, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Уильям! Что ж, я получила удовольствие от вашей откровенности, больше, пожалуй, я не буду вас расспрашивать о подобном. Не представляю, что двигало мной, когда я вам задала вопрос? Вы не просто животное, вы лишены даже зачатков благопристойности, свойственных диким зверям. Вы действительно бы хотели, чтобы прекрасная леди, благовоспитанная юная дама из высшего света воистину занималась подобным, читая ваши грязные, похабные письма? Нет, в самом деле?..

С возмущением и болью, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Не смею молить о прощении. Вы правы абсолютно во всём, я же пал ниже даже самого низкого зверя, осмелившись причинить вам страдание. В затмении разума моего, в умопомрачении похоти мне казалось тогда, что вы сами желаете подобной моей «откровенности», что вам будут нравиться эти безумные строчки, хоть это не может служить ни в малейшей степени мне оправданием... Сколь слеп я был? Вы задали вопрос. Я бы не хотел на него отвечать, если бы был выбор, я бы не ответил на него, ответ выдаст вновь во мне гнусную тварь, но скрывать своё нутро бесполезно... Да.

Почти без чувств, словно омертвев уже внутри, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! Пожалуй, нам говорить больше не о чём. Но я не вправе отступиться от задачи по вашему душевному исцелению, это стало для меня делом принципа, вопросом гордости. Исходя из того, кем вы оказались и что несёте внутри себя, думаю, бессмысленно даже надеяться, что вы сможете остановиться и что какая-то клятва вас сдержит. Чтобы вам не пришлось платить по счетам — оказавшись в краю По Ту Сторону Вещей — выставлю вам новое ограничивающее условие, на этот раз без жалости и без снисхождения, без чувств, проявления которых к себе вы никоим образом не заслужили. В этот раз вы, если пожелаете опять потерять человеческий облик и взвыть в пароксизме животного самоудовлетворения, должны сделать следующее: — дождаться, когда до очередного семейного застолья останется полчаса или час; — описать на листе бумаги свои скотские фантазии обо мне; — тщательно просушить этот лист; — оставить его лежать на столе, прикрыв его сверху книгой, но так, чтобы краешек листа с написанными на нём буквами оставался виден; — ничего из проделанного не меняя, пойти на застолье и не покидать его, пока полагающаяся вам норма пищи не будет съедена. Пояснения по отдельным пунктам: — дверь своей комнаты вы при выходе на застолье должны оставить чуть приоткрытой; — фантазии ваши похабные должны быть описаны небольшим почерком и занимать не меньше страницы, должны быть описаны вами в скабрёзнейшем прямом виде, хотя и без компрометирующих упоминаний нашей с вами переписки; — вам следует описать, какою и за какого рода занятиями вы иногда меня представляете, что вы желали бы при законной, моральной и метафизической безнаказанности со мной совершить, что вы делаете сами с собою подчас, разглядывая мой портрет. На следующем прямо за этим застолье вы будете вправе освободиться на время от клятвы, вправе делать с собой вашей гнусной рукой под столом что угодно. Но, увы и ах, сударь, только на нём, под взглядами ваших родителей, видящих вас уже въяве? Само собой разумеется, если даже такое условие не сможет сдержать вашу гадкую похоть, если даже столь мерзкие действия не послужат вашей гнилой сути препятствием, вы должны дать мне в очередной раз подробнейший отчёт о случившемся. Может, хотя бы эта мысль вас удержит.

С презрением, леди Джейн.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Я, наверное, не должен расходовать много бумаги на описание своего стыда и рефлексий, это выглядит лицемерно в последние дни даже для меня самого. В то же время я должен вам объяснить, почему я вновь не писал вам неделю. Хотел бы я заявить, что провёл эти дни в сумасшедшей борьбе с собой и в попытках аскезы, но, увы, большей частью это было не так. Причиной моему отвлечению послужил в значительной степени мой брат Эдуард, чьё увлеченье охотой зашло столь далеко, что он пожелал взять меня с собой на очередной вояж за кабанами в близлежащий лесок, я же не нашёл в себе сил отказаться. По возвращении из вояжа всё, произошедшее ранее, казалось мне поначалу жутким сном. Ваш портрет загадочно усмехался со стенки, поглядывая на меня, мне даже казалось, что я слышу тонкие хихикающие голоса из правого нижнего ящика своей тумбочки, голоса нарисованных вами юных фей в невиданно фривольных облачениях. Стоило мне шагнуть в свою комнату, стоило мне втянуть носом воздух, как я словно бы ощутил прогорклый аромат собственного гнусного семени, хоть и убранного когда-то служанкой Катрин, атмосфера разврата и похоти с новой силой обрушилась на меня, кровь прилила к лицу моему, а запретная плоть снова начала каменеть? Я бессильно сел в кресло прямо напротив вашего прекрасного изображения и, дрожа, проделал коленями и бёдрами несколько раз рекомендованное вами упражнение. Вы улыбались, глядя на меня, улыбались так, словно знали, что упражнением этим я лишь растравляю похоть в себе, а вовсе не утихомириваю её. Мне трудно об этом писать. Надо сказать, что дверь моих апартаментов не была плотно прикрыта в этот момент, оставался узкий просвет, небольшая щёлочка. Стоило мне подумать так, как ваша улыбка на портрете стала в моём воображении ещё ярче, ещё опасней. Вам будто бы нравилось, что меня за этим могут увидеть?.. Ох, леди Джейн... Я прервался тогда, напомнив себе о своём высокородном достоинстве, заставив себя вернуться мысленно к сценам недавней охоты. Но в дальнейшем меня не раз охватывали при взгляде на ваш портрет фантазии дикого рода, мне представлялось даже, как вы уговариваете меня предаться тому странному упражнению — заранее приоткрыв дверь своей комнаты — именно в те часы, когда мимо может кто-то пройти. И я повиновался. Пару раз моему разгорячённому уму виделось, как вы приказываете мне представить во всех подробностях то, о чём должна была идти речь в написанном мною по вашему велению на листке, представить себе во всех красках, что бы я хотел сделать с вами, не будь тому моральных, законных или метафизических препятствий. И я представлял это. Не буду в деталях расписывать это, практика показала, что вам предсказуемо тошнотворны все подобные излияния. Тем более, что отчасти я уже описывал это в прошлом, а отчасти буду вынужден описать в будущем?.. Во время этих приливов безумия пару раз меня чуть не поймали на запретном, рука же моя отчаянно тянулась к паху. Нелепое, самоубийственное желание нарушить запрет, даже перестав считаться после этого человеком. Однажды случилось так, что я проснулся с рукой между ног, рукою, прижатой прямиком к паху и словно бы слабо движущейся. Что мне снилось тогда, не ваше ли смеющееся лицо прямо у низа моего живота?.. Меня охватил холод, сердце моё упало. Я попытался себя убедить, что за подобные полусонные действия человек не в ответе, что это не может считаться нарушением клятвы, но убеждённости не обрёл. Мне стало ясно, что я проиграл. Да, леди Джейн. Мне не помог даже принятый почти сразу же ледяной душ. До общего семейного завтрака оставалось минут тридцать пять, я ёжился в кресле, чувствуя в то же время сумасшедшую твёрдость плоти меж ног, рука же моя, сжимающая перо, выписывала на листке нелепые, кощунственные слова. «Мне нравится представлять прекрасную леди Джейн обнажённой, представлять, как она вульгарнейшим, похабным образом касается своего тела там, где не осмелится коснуться себя ни одна настоящая леди. Мне нравится представлять, как леди Джейн, зажмурившись от блудливого удовольствия, прижимает ладонь к низу своего живота, как погружаются вглубь её срамной плоти её шаловливые пальчики. Я бы хотел принудить её к этому, будь моя воля и не мешай этому никакие моральные или иные барьеры, хотел бы заставить её заниматься этим прямо при мне. Я бы хотел содрать с неё одежду, хотел бы совершить над ней самое бесчувственное насилие, взяв её против её воли прямо на её пианино, заставив её уста выдыхать стон за стоном, а ножки — широко раскинуться. Ещё я бы хотел принудить её пасть предо мной на колени и открыть шире ротик, ласкать губами и язычком мой срамной орган, пав ниже, чем самая низкая проститутка?.. Порою я люблю сдвигать и раздвигать бёдра, поглядывая на портрет леди Джейн в моей комнате, моя бесстыдная плоть каменеет при этом, я представляю мысленно, как проделываю над ней эти — и многие другие — вещи. Это так сладко». Эти слова я списал только что буква в букву с того самого рокового листка, который теперь, по-видимому, уничтожу. Меня пробирает озноб при мысли, что кто-то мог увидеть его. Пока я писал их впервые, я чувствовал себя на грани клятвопреступления, я слышал ваш воображаемый смех в своём разуме. Ох, не говорите мне, что это безумие, леди Джейн. Сдув в очередной раз песок с листка, просушив в очередной раз чернила, я сдвинул и раздвинул ещё несколько раз бёдра. Затея эта начинала мне казаться нелепой, но в то же время я не мог остановиться. Я уже чувствовал, что уд мой срамной начинает влаготочить? «Поклянитесь, мой принц, что не остановитесь, — прошелестел мягко ваш голос в моей фантазии. — Поклянитесь, что доведёте начатое до конца. Не мне — самому себе». Вы смотрели на меня с портрета, смеясь, брюки мои почти лопались под вашим ласковым взглядом. И я поклялся — самой священною клятвой — после чего едва не заплакал, осознав, на что обрёк себя только что. Прозвучал утренний гонг. Не помню уже, как я добрался до общей залы, претерпевая стеснение в брюках и вспышки стыдного удовольствия на каждом шагу, не помню, как взгромоздился поспешно за стол, желая скрыть своё состояние. Помню, как подтянул перед этим потуже завязки гульфика в брюках, эти нелепые шнурки, в назначение коих не мог прежде никогда вникнуть. Это внушало надежду, что вид мой не будет сразу разоблачающим? Начался завтрак. Я почти сразу пролез себе рукою под стол, весь взмокший от пота, расстегнул себе брюки, не слыша особенно, о чём разговаривают между собою мои высокородные родственники. Я знал, что обрёк себя на немыслимое, противоестественное, но знал также, что всё это будет ещё и бессмысленно, если я не доведу процесс до конца, что я тогда прокляну себя, вернувшись впоследствии к себе в комнату? О да, леди Джейн... Я занимался рукоблудом при своих царственных предках, кляня себя за это, но не желая остановиться. Отец мой спросил меня о впечатлениях от охоты, но и это не остановило мои пальцы, как раз извлекавшие срамной орган из гульфика и предоставлявшие ему свободу. В этот момент служанка Кэт, уносившая часть посуды, кинула на меня озорной быстрый взгляд, кинула так, словно бы догадывалась, чем я занимаюсь, губы её искривились в улыбке. И я — мыслимое ли дело? — вместо того, чтобы замереть в параличе, лишь ускорил движения под её взглядом, сам же скользнул дерзко взором по вырезу её платья... О, бездны распутства? Мне казалось в тот миг, что я пребываю не то во сне, не то в бреду; недопустимое стало для меня вполне мыслимым, а запретное — разрешённым. В глазах Кэт что-то блеснуло, она извинилась пред всеми, сказав, что ей нужно ещё прибраться немного в комнатах и что она вернётся нескоро. Что я почувствовал в этот миг?.. Ох, рука моя стиснула срамной уд под столом со всей силой, плечо моё, должно быть, затряслось как бурав, если никто из предков моих не увидел в тот миг ничего — должно быть, в том была воля Неба или веление Фатума. Мне представилось, как Кэт заходит в мою комнату, как взгляд её падает на край листка, как она хмурится, замирает на долю мгновенья, сражаясь с собой, но потом всё же отодвигает книгу и взор её касается написанного на бумаге. Мне представилось, как щёки девушки покрываются пунцовой, как она с невольным выдохом прижимает руки к груди. Как она кидает взгляд на ваш портрет и обратно на строки листка, не в силах поверить только что ею прочитанному. Вдруг она вспоминает то, свидетельницей чего, возможно, сделалась-таки на долю секунды две недели назад, ведь я не знаю и сам, успел ли вовремя прикрыть тогда дверь?.. До девушки, тяжело дышащей, красной, чувствующей дрожь в хорошеньких ножках, начинает доходить, что произошедшее в тот странный день было совсем не случайностью. Что царственный, гнусный извратник из высокородной семьи специально показал себя ей. Так же, как — кто может знать — показал ей этот листок со своими гнусными грёзами? Что она теперь может сделать с ним многое. Почти всё. На этой мысли я сдавленно застонал, замычал в кулак прямо за пиршественным столом, пальцы мои взбесились вконец и задёргались как сумасшедшие. Нелепостью, безумием, подлостью было представлять себе нашу скромную Кэт в виде эдакой лукавой прохвостки, которая воспользуется случайно раскрытой ей тайной, чтобы меня шантажировать, а то и склонить к чему-либо неблагопристойному, но мысль эта пронзила меня искрой молнии, колени мои заходили внизу ходуном, слабый крик вырвался даже на миг из моих лёгких, в то время как жаркие капли где-то внизу окатили мои ступни и ковёр?.. Не буду в деталях описывать случившееся потом, тем более, что и разум мой к этому моменту стал слабее увековечивать происходящее. Крик свой я оправдал избытком горчицы, после чего поспешно налёг на остатки еды. Я смутно надеялся покончить с приёмом пищи и вернуться к себе быстрее, чем служанка доберётся до моей комнаты. Не ведаю до сих пор, удалось ли мне это. Следов уборки я в комнате не увидел, но там и до этого не было грязи. Дверь была по-прежнему приоткрыта. Книга лежала в том же положении, как и бумажный листок, но доказывает ли это хоть что-либо? В поведении Кэт вроде бы не изменилось пока ничего, так же как и в кидаемых ею на меня изредка загадочно-хитрых взглядах, но я утопаю всё глубже во вспыхивающих время от времени блудных фантазиях. Мне уже начинает хотеться время от времени, чтобы она оказалась читавшей тот позорный листок. Чтобы она застала меня за гнуснейшим занятием при созерцании невиннейшего вашего портрета. Да, леди Джейн. Как вы можете догадаться по этим строкам, душеспасительные ваши советы опять обернулись чем-то невиданным, но я ни в коей мере не виню вас за это. Чистая часть души моей понимает, что вы хотите помочь мне, что в ваши планы вовсе не входит низменное моё падение, что вы и вообразить себе не могли, с какой бездной похоти столкнётесь на задворках ума высокородного принца. Грязная же моя сторона — ох, неужели я напишу это? — грязная, животная, вульгарная моя сторона видит вас такой же развратницей и с нетерпением ждёт от вас нового ряда «ограничивающих условий» словно очередного задания. Обе части души моей хотят сейчас, чтобы вы это сделали побыстрее.

Со рвотным самоотвращением и одновременно ненасыщаемой похотью, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! Вы правы, нет смысла тратить бумагу на описание самоочевидного. Не буду этого делать и я, говоря, как гнусно и мерзко то, что вы сделали при родителях прямо на завтраке, то, чем занимались вы прямо на глазах бедной девушки Кэт. Читая об этом, мне пришлось прерваться раза два или три, чтобы овладеть собой. Чтобы отпить немного воды и успокоить дыхание, а вы о чём, интересно, подумали?.. Теперь вы, как зверь, слепо ищущий удовольствия, ждёте от меня новых ограничивающих условий. Даже не думая при этом использовать их по назначению, как средство борьбы с собой, просто расценивая их как новый бесстыжий приказ? Что ж, раз вы зверь, не понимающий человеческого подхода, будем обращаться с вами, как с животным. Может быть, хоть это пробудит в вас светлую, человеческую натуру, когда нутро ваше поймёт, что ему не по вкусу подобное обращение? Вам угодно видеть меня развратницей, «приказывающей» вам совершать жуткие, противоестественные вещи? Что ж, вы увидите меня таковой, сэр Уильям, но не жалуйтесь потом в случае чего на последствия. Итак. Я хочу, чтобы вы подошли сейчас к двери покоев мисс Кэт, или где там у вас живут слуги, по возможности как можно ближе к дверям её комнатки. Выждали момент, когда никого не будет поблизости, сбросив с себя впоследствии всю одежду, прикрывающую нижнюю половину вашего тела, начиная с пояса. Принялись гнусно самоудовлетворяться, повторяя имя Кэт, вначале еле слышимым шёпотом, а потом неуклонно наращивая громкость, пока не достигнете пика грязнейших чувств. Семя я вам убирать запрещаю. В процессе сего представляйте мысленно, как я наблюдаю за вами, слежу внимательно за каждым шагом сгибающегося от похоти животного. В итоге же, само собой разумеется, предоставьте мне максимально подробный отчёт о случившемся. Действуйте.

Со строгостью, леди Джейн.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Если вы всерьёз уповали на душеспасительный результат столь внезапного поворота — о небеса, неужели похоть моя столь велика, что я подумываю о противоположном? — то надежды ваши оказались напрасными, нечестивые вожделения во мне лишь усилились, я ощутил сумасшедшее, дикое желание схватить пальцами свою грязную плоть едва ли не сразу после того, как дочитал последнее ваше письмо до слов «я хочу». Сдвигая и раздвигая бёдра, я выскользнул из своих апартаментов, поспешил туда, куда вела верёвочка звонка, вызывающего сударыню Кэт. Добраться дотуда было не так уж и долго, по счастью, уголок слуг располагался поблизости? Ждать, пока никого не окажется рядом, тоже не пришлось особенно долго. Так уж сложилось, что письма ваши я получаю, да и читаю обычно под самый глубокий вечер. Я сбросил брюки, избавился от панталон, стряхнул на всякий случай даже и обувь, представляя в воображении своём, как вы со смехом в глазах следите за мною. Меня слабо трясло. Что будет, если мимо пройдёт вдруг Конрад, Альфред, кто-то из слуг, кому захотелось вдруг пить? Что будет, если сюда заявится моя старшая сестра Сильвия? Или Виола, моя несмекалистая младшая сестричка, которой, видите ли, неудобно вызывать прислугу звонком и которая по этой причине часто заглядывает за прислугой сама? Пальцы мои сжались на детородном органе. Я застонал тихо, видя в воображении вас, облачённую почему-то в то невероятно смелое платье или пижаму, в котором видел несколько мгновений вас на последнем рауте, когда демоны похоти и разврата велели мне подглядеть бесчестно за вашим переодеванием. «Вы» откровенно хихикали, прижав руку к губам, словно в притворном дурашливом ужасе представляя меня застуканным Сильвией, я же застонал глуше — и, вспомнив вдруг о забытой части вашего приказания, стал повторять имя Кэт, сперва тихо, затем всё громче и громче. — Кэт. — Я почти выдохнул беззвучно это слово — даже не произнёс. — Кэт. Кэт. Кэ-э-эээт!.. Кэт... Приказ ваш вынуждал меня повышать плавно громкость, я же вдруг обнаружил, что управлять ею по своей прихоти не столь уж и просто. Всего несколько слов — и вот я уже по сути громко шепчу, можно даже сказать, хриплю вполголоса?.. — Кэ-э-э-э-эт... ах, Кэ-эээт... Кэт!.. Что увидит она, услышав вдруг своё имя, выглянув за порог, обнаружив меня в подобном обличье? Несомненно, служанка решит, что я пытался похабно смотреть за сменой её одеяний, увидеть её полуголой или даже полностью лишённой одежд. Так же, вне всякого сомнения, решат, обнаружив меня, Сильвия или Конрад? — Кэт!.. Лицо моё искривилось, рука задёргалась как безумная. Некий светлый или тёмный двойник из бездн моего разума шепнул мне, что спасение моё — в паузах. Приказ ваш не оговаривал величину пауз, которые я могу делать меж выдыханием имени Кэт, так что у меня оставался всё ещё шанс быть не застигнутым. Но не поздновато ли я до этого додумался? — Кэ-э-э-э-эт!.. Слово это, как и предыдущие, несмотря на восклицательные знаки, было мной выкрикнуто вовсе не в полный голос, я старался ещё из остатков сил сдерживать себя кое-как. Но в этот миг — о кошмар, о позор? — мне послышался шум в её комнате. Меня просто скрючило, я застонал, меня вырвало — то есть запретную мою плоть? — белыми потёками жидкого пламени на деревянный паркет. Стон мой стал громче, в глазах моих помутнело от непередаваемой сладости, шум же в комнате повторился — и как будто приблизился к двери. Застонав снова, теперь уже без единого звука, почти что смеясь, я нагнулся, схватил быстро брюки, обувь и панталоны, благо те лежали на полу почти одним свёртком, после чего бегом выскочил за угол ближайшего коридора. Сердце моё колотилось как сумасшедшее, я чувствовал, что теряю рассудок от страха и от иных непонятных эмоций, но, кажется, Кэт не успела открыть вслед мне дверь. За углом, по счастью, никого не было. Прокравшись в относительно безопасную часть дома, я быстро оделся. Мысленно будучи всё ещё там и тогда — там, где Кэт открывает дверь, услышав голос, похожий на мой, тогда, когда она видит за дверью лужицу свежего семени. Ох, леди Джейн! Это ужасно, гнусно, постыдно... но почему мне так хорошо? Почему мне было так приятно писать это письмо... и по жилам моим разливается звенящая к вам благодарность?

Заблудившийся в чувствах, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! Ваши чувства и вправду постыдны, но, право же, вовсе не столь уж нелепы. Ваше светлое «Я» терзаемо стыдом за гадкие мысли в отношении благочестивой особы, отсюда проистекает желание наказать себя, открыть себя перед ней, хотя бы это и привело к катастрофе. Вы чувствуете также, что я хочу помочь вам, доверяете мне, из чего проистекает и ваша естественная ко мне благодарность. Мы можем проверить эту гипотезу. Начните прямо сейчас ласкать себя, бесстыже ублаготворять свою плоть, представив себе, что сударыня Кэт видела всё и знает взаправду ваше грязное существо. Я приостанавливаю действие вашей клятвы на пятнадцать минут или даже на час. Представьте себе, что девушка эта действительно видела вас две недели назад, читала записку и верно поняла лужу семени у своей двери. Представьте, какую власть она теперь имеет над вами, как она может вас наказать, какие вещи она может повелеть вам проделать. Не останавливайтесь. Не сдерживайте ни своё воображение, ни свою руку. Представьте себя наказуемым, пусть даже физически, можете представить себя нагим, стоящим перед гневной мисс Кэт на коленях, можете представить заносимый ею над вами хлыст. Да, милорд. Вы представляли себя прежде терзающим её, представляли себя мучающим невинную девушку. Будет только справедливо, если теперь вы представите себя мучаемым ею? Вообразите это себе во всех красках, вообразите боль от хлыста в задетых местах, вообразите собственные слабые крики и огонь правосудия в её ярких глазах. Не останавливайте себя, не сдерживайте свои грёзы, пока это не приведёт вас к тому или иному логическому итогу той или иной степени нравоучительности. Желаю приятного сна.

С улыбкой в уголке губ, ваша чуткая Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Милая Дженни! Меня никогда ещё не раздирали так противоречивые чувства, как во время написания мною этого к вам письма. Я, наверное, люблю вас. Мне кажется, что я любил вас всегда. В то же время во мне мечется робкий огонёк опасения, что я люблю не вас настоящую, что я люблю кажущийся мираж, причём я не могу понять до конца, что именно видится мне миражом — мерещившаяся мне прежде или мерещащаяся мне ныне ваша сущность? Простите. Нет нужды, думаю, говорить, что я выполнил три дня назад ваше пожелание из письма, выполнил едва ли не сразу, как только прочёл. Это было волшебно. Да, это было тёмным волшебством, не иначе как чудом фей Зимнего Двора, но тем не менее волшебством. Я закусил губу, орудуя рукой самозабвенно меж бёдер, я стонал едва ли не на весь альков, представляя себя бичуемым собственною служанкой, и едва ли не сильнее, чем противоестественность этой фантазии, распаляла меня в тот миг мысль, что вы как бы смотрите на меня?.. После этого я и вправду уснул. Уснул с рукой в панталонах, уснул прямо с пальцами в семени, улыбаясь под одеялом и чувствуя сквозь подушку нежное тепло спрятанного под нею письма. Столь приятно и сладко мне не спалось, наверное, месяц? Проснувшись, я почувствовал стыд от случившегося, почувствовал мерзость и гнусность проделанного, но в то же время сердце моё разрывалось от нежности к вам, нежности и благодарности. Я ощутил внутри себя странную выспренность, желание выполнять вашу волю, пусть даже приказы ваши совсем не похожи на обычные слова дамы сердца из основ старинного эпоса. Впрочем, кто может сказать в пределе любви, что правильно, а что нет? Я, возможно, слишком возвышенно выражаюсь, что нелепо вдвойне ввиду низменности толкнувшего меня к тому импульса, но я не могу себя сдерживать, не могу замкнуть уста. Пусть это тёмная любовь, мрачная любовь, обречённая любовь, но она поёт во мне. Первые сутки после случившегося я был словно пьяным, что, впрочем, не оставило меня полностью и поныне. Мне даже казалось, что теперь тело моё не нуждается в грязных действиях, что я свободен от диктата плоти, на дне ума моего мелькнула мысль, что новость об этом была бы для вас лучшим подарком. Увы, свобода была недолгой? Мне вспоминалось вновь и вновь, что надо бы написать вам письмо, в то же время мне представлялось против воли, о чём вы сами можете мне написать — и о чём попросить — в новом своём письме. Я вспоминал предыдущие ваши письма, вспоминал вещи, которые не без вашего участия, пусть и по лучшему вашему побуждению, сделал. Плоть моя каменела вновь в брюках, я чувствовал со смесью ужаса и благоговения, что хочу, желаю пережить вновь подобное. Я невыразимо испорчен?

С отчаянием и нелепой странной надеждой, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! Я не могла не улыбнуться вновь пару раз, читая ваше письмо. Ваше доверие и ваши чувства ко мне так трогательны. Несмотря даже на низменность, гнусность, тошнотворность их происхождения, в которой вы себе отдаёте отчёт? Вам правда хочется повиноваться моей воле, причём повиноваться в том направлении, которое приняла она в воспитательных целях на прошлой неделе? Совершать гадкие, грязные, позорные вещи, просто потому что вас попросила в письме прекрасная леди?.. Думаю, вы понимаете, сэр Уильям: — это недопустимо для рыцаря и для джентльмена. Вопреки распространённому предрассудку, джентльменство подразумевает не только лишь куртуазность, но и толику внутреннего достоинства. Вы же — так выглядит — готовы утратить его по малейшему моему приказу, готовы поставить свою репутацию под топор только лишь потому, что я так захотела? Подумайте об этом, Уильям. Просуньте вновь вниз в направлении паха свою дерзкую руку, раз уж грязные действия позволяют вам лучше понять себя. Проведите пальцами по своей трепещущей плоти. И — перечитайте письмо, перечитайте сначала уже прочитанную вами часть его, лаская себя, сосредотачиваясь на словах моих и осознавая их смысл внутри своего ума. Я ведь права? Вы — готовы на это. Вам — хочется этого. Скажите вслух «да». Сказали? Я специально так повела текст, чтобы предыдущий абзац размещался аккурат в конце предыдущей страницы и у вас возникло время на выбор. Что же, я думаю, принц Уильям, вы сами теперь осознали всю противоправность и даже в некоторой мере противозаконность вашего состояния. Вы рыцарь, вы мужчина, меж тем как столь глубокая подчинённость велениям сердца скорее бы приличествовала созданию слабого пола? О нет, не останавливайте ладонь, милорд. Я даю вам новое повеление, которое должно излечить вас от вашего странного состояния, от тёмных сторон вашей нелепейшей одержимости, подчеркнув ваше бесстыдное женоподобие и столкнув вашу душу вплотную с самыми гротескными и абсурдными его проявлениями. Вам нравится нелепое, вульгарное подчинение в грязных вещах? Вы видите высоты романтики в этой убогой пародии на светлые чувства? Ну что ж, вам достаточно только изречь эту нелепицу явно, не пряча смысл за словами, и дух ваш отвратится от этого. Вместо молитвы вы должны будете произнести теперь вслух перед сном: «Я, высокопоставленный и высокорождённый принц Уильям Эрнест Гарольд Тейлор из королевской семьи, просто жалкая развратная покорная шлюшка в нежных руках леди Джейн. Я готов выполнить любое её непристойное пожелание, любой нескромный каприз, если прекрасная леди неожиданно таковой вдруг озвучит. Мне хочется, чтобы все видели, как низко я пал, чтобы все знали, что я даже не то чтобы послушный мальчик — что я послушная девочка. Я приду на королевский бал в женском платье, я сброшу с себя одеяния как позорная проститутка, я предамся при всех благородных семействах нечестивому ублажению своей срамной плоти прямо сквозь корсет дамских изысканных панталон, если только пресветлая леди Фристайл одарит меня за это улыбкой. Я бы хотел, я бы отчаянно жаждал исполнить подобную её волю?..» Вместо икон вы должны смотреть на мой портрет, вместо крещения — заняться гнусным самоудовлетворением. Но не доводя сию грязь до конца, семяизвержение для вас под запретом? Эта мерзкая пародия на молитву станет отныне для вас постоянным святым ритуалом. Не клятвой, не бойтесь. Силы клятвы эти слова не имеют, но вы будете произносить их отныне три раза в день, утром, вечером и собственно днём, совершать это у себя на описанных выше условиях, пока ваша гнусная плоть не будет вновь достигать высшей твёрдости или пока в комнату вашу против воли вашей не будет кто-либо заходить. Если же, так получилось, часть вашего тела в самом начале «молитвы» пребывала в мерзком каменном состоянии — что же, ведите «молитву» на протяжении пары минут, неспешно лаская себя, но не смея сорваться. Можете произносить её текст сугубо по памяти, если хотите. Не страшно, если вы перепутаете или забудете иные слова, главное, чтобы общий смысл её сохранялся в неизменности. Тошно, не правда ли? Если это слишком для вашей души, напишите мне, принц. Я буду рада узнать, что наконец-то свет в вас воспрял и вы испытали ужас перед дальнейшим падением. В этом случае, само собой разумеется, вы освобождаетесь от последующих моих неестественных распаляющих вашу совесть приказов — в этом случае в них не будет уже никакой надобности? — и живёте спокойно остаток дней своих в светлой радостной чистоте.

Не смеющая даже надеяться, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Дженни! Пишу это письмо к вам, специально раздвинув колени как можно шире. Если я позволю им расслабиться, если я сдвину их, боюсь, движение это получится во много раз сильнее задуманного, я не выдержу, и пряное семя зальёт изнутри ткань моего гульфика... Вы, наверное, догадались, что ваша надежда на моё моральное очищение не оправдалась. Конечно, как вы могли не догадаться? Ваши глаза с портрета, прямо сейчас, когда я пишу эти строки, смеются в открытую надо мной. «Наивный мальчик, — слышится мне шёпот в их взгляде. — Ну же, положи руку на свои брюки, сделай пару движений, пару столь желанных, столь острых движений. А потом — сделай приятное госпоже, расскажи ей, как низко ты пал?» Нет, я не смею! Все эти дни я покорно совершал предписанный вами ритуал, леди Джейн, чувствуя себя и правда вашей игрушкой, о небо, как же стыдно, как же чарующе это было. Уже в первый день, произнося по бумажке эти ужасные, греховно сладкие, почти кощунственные слова, я почувствовал, что готов семяизвергнуться в брюки — и приостановил руку, ведь, в конце концов, при настоящей молитве тоже не всегда крестятся непрерывно? Сидя впоследствии за обеденным столом с родственниками, произнося вместе с ними обычную традиционнейшую молитву вместо подсказанного вами недавно извращённого ритуала, я не мог не задумываться невольно — что было бы, если б они узнали, что их сын, их родная кровинка занимается ежедневно подобным? И от мыслей этих срамная моя плоть вновь наливалась кровью, я ловил себя на нелепом, безумнейшем сожалении, что вы мне не приказали на сей раз заняться этим при них. Временами я даже чувствовал боль в своём детородном уде, чувствовал обжигающие толчки. Толкуя это как наказание свыше, я пытался воздержаться от греховных дум и фантазий, но именно тогда мне вновь и вновь представлялось, как я совершаю навеянное вами безумство на королевском балу, как все видят это. Мысль эта вызывала смешанную боль и сладость — вполне физическую плотскую боль и не менее физическую сладость. Я чувствовал, что я, принц Уильям, хочу быть и вправду вашей марионеткой, что я готов выполнить даже это безумное пожелание. Мне захотелось даже вновь «помолиться» — но, увы, вы ограничили эти сеансы числом. «Ты этого хочешь? — сверкают иронией, нежной насмешкой ваши глаза на картине. — Глупый бедненький мальчик, да ты воистину хочешь, чтобы я действительно оказалась распутницей, была соблазнительницей, преследующей только лишь низкую цель поразвлечься с тобой? А как же невинная Дженни-ангел из прежних твоих возвышенных представлений, как же желание избавиться от нечистот?» Ах, леди Джейн... По-моему, кончик моего грешного уда только что увлажнился... Прошу вас, умоляю вас, кто бы вы ни были — ангел или распутница? — дайте мне как можно быстрее следующий развратный приказ, следующее непристойное повеление! Прошу вас, ответьте письмом как можно скорее, в этот же день, а лучше в следующий же час. Я чувствую, что мне трудно выдержать. Понимание, что я только что написал, нежный взгляд вашего портрета и мысли о состоявшемся моём падении сводят меня с ума. «Хороший мальчик, — улыбаются ваши глаза на картине, — прекрасно всё расписал. А теперь подпишись, подпишись так, чтобы твоей госпоже было приятно это читать».

Ваша покорная шлюшка, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Милый, бедный Уильям! Признаюсь, сердце моё разрывалось временами от нежности и сочувствия, когда я читала предшествовавшее ваше письмо. Я прижимала руку к груди, думая с печалью о юноше, о выходце из древнего аристократичного рода, позволившем себя до такого состояния довести... Вы ведь не думаете сейчас ни о чём лишнем, Уильям? Вы же ведь не представляете меня нынче — о ужас — бесстыдно самоудовлетворяющейся, ласкающей без зазрения совести и стыда своё обнажённое тело? Я верю, что нет. Хотя кто другой на моём месте вполне бы мог усомниться. Я вижу по вашим строчкам, что вас буквально колотит от похоти и вожделения, которые копились в вас все эти дни. Я вижу, как недостойные чувства эти прямо-таки переполняют вас, как они готовы выплеснуться наружу на любой подходящий объект — или даже на объект откровенно неподходящий. К слову, я вам дозволяю сейчас при чтении и перечитывании этого моего письма тоже касаться себя, трогать себя в самых различных местах. Но чтобы без семяизвержений, сопровождающих грех! Жидкость, кою вы помянули в конце предыдущего своего письма, не в счёт, я прочитала когда-то в одной книге по биологии, что это секрет некоей железы и к семени отношения не имеет. Ох, меня тревожит нынешнее ваше состояние. Надеюсь, вы не позволили себе мыслей о каких-либо совсем уже неподходящих объектах?.. В одном из предыдущих повествующих об истории вашего падения писем вы упомянули не к месту высокородную свою сестру, некую леди Сильвию. Напрягши память, я сумела припомнить её, низенькую златоволосую девочку с ломким тоненьким голоском, симпатичную на свой лад, хотя и не все назвали бы её красавицей. С другой стороны, в вас сейчас столько похоти, что и крохотная искорка привлекательности могла бы вас распалить. Я надеюсь, вы не простирали запретных мыслей к своей единокровной сестре, принц Уильям? Не представляли мысленно её лишённой одежды? Не представляли её стоящей пред вами в одном лишь нижнем белье, тяжело дышащей, взволнованной, раскрасневшейся, левую руку прижавшей к сосочку одной из грудей, правую же руку тянущей к низу своего живота?.. Встаньте, сэр Уильям. Вы, наверное, заметили уже, что письмо это я вам выслала в двух конвертах, причём один из конвертов расположен внутри второго и на нём надпись «Вскрыть по прочтении остального». О нет, не думайте, что это значит, вы сейчас вряд ли способны думать. Я хочу, чтобы вы встали сейчас — если уже не стоите — и, по-прежнему стоя, читали при этом «наружное» моё письмо. Читали и перечитывали вторую его половину. Не прерываясь и не открывая второй конверт раньше времени, пока ваши мысли и действия не приведут ко вполне однозначному определённому раз и навсегда финалу? Я надеюсь, что в комнату вашу в ближайшее время никто не зайдёт, пресекая задуманное. Если же так случится — перенесите сие на другой срок. Итак, вы стоите? Расстегните брюки, позвольте им упасть вниз, спустите и панталоны. Стойте так, думая о жалком своём положении, в которое вас загнала безысходная похоть. Подумайте о том, что было бы, если бы родственники ваши увидели вас опять за этими безумными действиями, о том, что было бы, если бы вас увидела Сильвия. Подумайте о сестре. Вы ведь не представляли её воочию голой, ласкающей свою грудь, держащей свободную руку меж ног и загибающей внутрь понемногу пальчики? Представьте её таковой, это ведь на самом деле не сладко, это ведь на самом деле гадко. Вы должны осознать это. Представьте. Её средний и указательный пальчики оказываются глубоко внутри, в алой щёлочке, она начинает подёргивать слабо ладонью. Другою рукой сестра ваша Сильвия принимается ласкать трепетную юную грудь, поначалу неловко, затем всё раскованней и развратнее. Представьте. Её щёки краснеют, она дышит тяжело и сипло, глядя на вас умоляющими глазами, словно догадываясь, что это именно вы представляете её сейчас таковой, что именно вы её господин. Леди Сильвия кусает губу, чтобы не застонать, но тонкие пальчики её уходят всё глубже, двигаются всё быстрее, она зажмуривается от стыда и всё-таки стонет?.. Представьте. Пальцы её сжимают соски, сжимают едва не до боли — близкой в тот миг удовольствию. Пунцова расходится по её щёчкам, губы подрагивают в улыбке, улыбке совершенно невольной?.. Она глухо стонет ещё раз, делает несколько шагов вперёд на подрагивающих хорошеньких ножках — и ноги её, красивые хрупкие ноги танцовщицы, в следующее мгновенье подкашиваются. Она на коленях, Уильям. Губы её, влажно мерцающие в сумерках губы вашей сестры касаются вашего переполненного кровью органа. Сильвия с почти что детским любопытством приоткрывает их, выпускает на волю язычок, вы чувствуете прикосновение его к головке вашего уда. Она с сестринской заботой слизывает с него ту влажную жидкость, что является секретом некоей железы, вы тихо стонете. Сильвия же с тайной улыбкой приоткрывает рот шире, забрав в него, забрав в свой сладкий ротик весь ваш срамный уд целиком? Да, Уильям. Губы её, её тёплые, нежные, родные губы ласкают ваш детородный орган. Сильвия с интересом вылизывает его со всех сторон, вылизывает ласково, тщательно, неустанно, вылизывает, как лучший на свете леденец. Она кидает на вас взгляд с озорством снизу вверх — и движения её губ ускоряются, язычок приходит в неистовство, вы стонете уже во весь голос, не в силах собой овладеть. Вас пробивает жаром — сестричка же чуть отстраняется. Пальчики её стискиваются лукаво на извлечённом ею из ротика органе. Ох, принц Уильям!.. Вы не можете ничего с собой сделать. Вы... вы брызжете семенем на лицо её, на подбородок, на волосы! Что вы творите? Жеманное личико Сильвии уподобляется с каждым мигом покрытию «сельди под шубой». Ах... да, это она, ваша сестра. С которой вы поступили так гнусно. Она слизывает с губ и подбородка ваше скользкое семя, смотрит на вас недоверчиво. Забудете ли вы когда-либо, что с нею сегодня проделали?

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Хочу вас поздравить с победой над собственной грешною плотью, рыцарь. Если вы вскрыли наконец второй мой конверт с надписью «Вскрыть по прочтении остального», если вы читаете сейчас эти мои строки, то я смею предположить, что вы выдержали заготовленное мною для вас испытание. Конечно же, гнусное, бесчеловечное описание сцен надругательства над единокровною родною сестрой не могло не поколебать даже ваш развратный испорченный дух. Конечно же, вы отбросили моё «наружное» письмо с отвращением, как ядовитую змею, поклявшись внутри себя мысленно завязать с распутными мыслями. И я вас понимаю, Уильям. Может быть, вы при этом даже подумали нечто нелестное обо мне. Что ж, это жертва, на которую я должна была пойти, я должна была пасть, извлекая из глубин естества своего против воли самые «сладкие» и «чарующие» обороты для описания того, что в приличном обществе не назовёшь иначе как мерзостью. Понимаю и прощаю. Важно не это, а то, что теперь вы освободились от рабства у собственной похоти, отныне вас не влечёт больше к противоестественному. Или... Что-то меня начинают тревожить странные мысли, недостойные подозрения, которые следовало бы изгнать из головы. Конечно же, мой план сработал, он не мог не сработать, опираясь на те последние крохи вашего достоинства и морали, что есть даже в гнусном нечестивом крестьянине. Ведь правда же, сэр Уильям? Всё сработало по-задуманному?

С лёгкой тревогой за друга, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Уильям! Вы, наверное, сочтёте меня глупой за то, что я присылаю второе письмо в тот же день, присылаю второе письмо, в то время как после отправки предыдущего, двойного, возможно, и пары часов не успело пройти. К счастью, имения наши расположены совсем рядом, необъяснимое же беспокойство во мне с каждою минутою становится всё сильнее. Меня охватывают нелепые думы и запоздалые сожаления о слишком рискованном эксперименте, хоть я и внушаю себе, что сомнениями своими лишь унижаю вас. Мне тем не менее становится страшно за вас — от мысли, что испытание это вы могли бы и не пройти. Держитесь, мой друг. Да, друг, как бы глубоко вы ни пали. Не позволяйте себе пасть ещё глубже самоуничижительными ложными мыслями. Я жалею теперь, что могла распалить в вас невольно иные фантазии, кто знает, к чему это могло вас привести? Помните, что пресекновение своей земной жизни — не выход и даже не конец мук, помните, что, как утверждают священники, даже Иуда Искариот вполне мог бы быть прощён, не предайся он напоследок отчаянию и не соверши он подобного. Если вы пали, то вина отчасти на мне. Не забывайте об этом. Если бы не мои дерзкие, самонадеянные попытки вытащить вас из пропасти, иных грешных дум и фантазий могло бы в вашем уме и вовсе никогда не возникнуть. Не падайте духом, прошу вас. И, что бы ни случилось с вами на самом деле по прочтении предыдущего моего письма, — молю вас, дайте мне знать. Мне должно быть известно, не совершила ли я роковую ошибку.

Со стыдом кусающая губу, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Хах, леди Дженни. Зря вы написали про губу. Мне теперь представляется, как я вожу своим срамным удом по вашему хорошенькому личику, по подбородку, по носику, по губам. И вам это нравится. Вы облизываетесь. Божественная леди Дженни рада облизать мужской член как заправская шлюха. Что я пишу? Я пьян, о небеса. Я в стельку пьян. Я прикончил не менее трёх бутылок бургундского и продолжаю пить. И передо мной лежит ваше новое письмо, на которое я должен что-то ответить. Как я отправлю этот ответ? Надо бы выбросить бумагу и начать заново. Или нет? Страшно даже представить, как вы будете это читать. Страшно, но в то же время где-то и сладенько даже... Знаете, я как-то подслушал разговор между кучером и служанкой, они обсуждали однажды случайно попавшийся на глаза одному из них отрывок из писаний маркиза де Сада. Они же у нас грамотные, слуги, у нас же теперь век распространения грамотности. Кучер и говорит: «Это как моей кобыле нравится дать мерину понюхать, что у неё под хвостом. Некоторым просто нравится, когда на их говно смотрят». Это он так про желание маркиза де Сада быть опубликованным и прочтённым, понимаете? Хах, употребляю такие слова в письме к высочайшей леди, идолу своих дум. Здорово, да. Спрашиваете, что случилось? Да вы же знаете, отлично знаете, Дженни, вы не поняли ещё, с кем переписываетесь? Конечно же, ваш послушный развратный мальчик встал бестрепетно посреди комнаты, спустил брюки и — ах, как приятно вспоминать о подобном? — сжал свой детородный каменный уд пальцами, мечтая о единокровной сестричке. И мне это н р а в и л о с ь. Нравилось — представлять, как Сильвия мастурбирует. Нравилось — представлять, как Сильвия сосёт мой член, стоя на коленях, как портовая шлюшка. Ох, кажется, моя плоть в брюках вновь каменеет, почти как в начале письма к вам. Конечно, ведь что может быть лучше блудных фантазий о родственниках? Провёл рукою по брюкам. Ой, наверное, это уже нарушение клятвы? Или можно считать, что я лишь расправил их? Ах-ха-ха, леди Джейн, у меня такое чувство, что душа моя всё равно безвозвратно погублена. Ах, как возмутительно приятно было представлять личико Сильвии в потёках семени... Нет, не буду об этом. Вы, конечно же, поняли, что случилось потом. Ваша покорная девочка увлажнила снова ковёр своими выделениями. После чего с плачем и стонами опустилась на корточки, вскрыла второй конверт, прочтя его, готова была забиться головой об стенку, — но было поздно. Всё, как вы и хотели? О, мне будет нечеловечески стыдно за все эти подозрения, за всю эту напраслину, когда я протрезвею. Но сейчас мне хочется представлять вас именно такой, представлять лукавой и коварной развратницей — держу пари, вам хотелось бы, чтобы я потеребил себя сейчас легонько сквозь брюки? Я ведь, наверное, сделаю это. Или нет. Я не решил. Не бойтесь, Дженни, ха-ха, я не буду делать с собой ничего чрезмерно скоропалительного — пик таких настроений давно уж прошёл. Сейчас я если и погублю себя, то только лишь алкоголем. Или — поиграв с запретной своей плотью пальцами. Да, кстати, я думал ещё обратиться к духовнику и раскрыться пред ним целиком на исповеди. Но представил себе, как он будет задавать наводящие уточняющие вопросы, расспрашивать о переписке, — и мне стало дурно. Выдать вас чьему-либо обозрению мне видится намного более страшным, чем выдать себя? Смешно. Простите, я, кажется, хрюкнул. Благородный рыцарь, да уж. Всё, я, наверное, больше не буду писать, мне, наверное, и так захочется завтра снова повеситься от одних только воспоминаний об уже сегодня написанном, хотя вряд ли я буду отчётливо помнить каждую строчку. Не пишите мне больше сегодня, леди Джейн. Ответить я всё равно едва ли смогу. Остаток сегодняшнего дня я планирую провести наедине с бургундским.

Поднимающий за вас тост, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Уильям! Теперь мне стало за вас по-настоящему страшно. Не бойтесь за возможные нарушения клятвы меж мигом чтения вами того «двойного» письма и мигом чтения нынешнего, считайте, что я даю вам на это задним числом индульгенцию. Я временно разрешила вам это ещё после отправки того сдвоенного конверта, пусть вы и не знали об этом. Я перечитываю с тихим ужасом первые строки вашего предыдущего письма, мне становится жарко, дыхание моё учащается. Перечитываю ваши строчки о моих губах, о вашем постыдном органе, о том, что вы мечтаете сделать со мной, — и дыхание моё на миг замирает, жар же, кажется, уходит с щёк куда-то вглубь, вглубь и далеко вниз. Вы уже писали о подобных нечестивых вещах, но никогда не писали об этом столь дерзко и прямо. Неужели это я, леди Джейн, сделала вас таким? Наверное, да. Стыдно сказать, но, похоже, надежды мои не оправдались, я неправильно расценила принципы работы испорченной мужской психики. Я хотела помочь вам, но сделала только хуже, навредила вашей душе, мне хочется наказывать себя за это вновь и вновь, бесконечно перечитывая те скабрёзные строчки... Ах, сэр Уильям. Может быть, в общении нашем давно уже больше мрака, чем света, больше уныния, чем ясной невинной радости. Возможно, нам следует прекратить навсегда эту связь, зашедшую слишком уж далеко, пока она не привела к чему-то ужасному? В этом случае я освобожу вас от принесённой вами некогда клятвы, от которой, возможно, больше вреда, чем пользы. Я пойму, если вы решите сделать это.

С раскаянием, леди Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Дженни! Не знаю, что написать вам. Вы чистый ангел, но мне следовало ожидать, что моё предыдущее письмо к вам переполнит чашу даже вашего ангельского терпения. Так говорит одна из сторон моего естества, иная же — со смесью противоестественного восхищения и тёмной радости — звала вас в мыслях недавно «божественной шлюхой» и призывала покорного мальчика Вилли склонить перед своею хозяйкой в очередной раз голову... Что я делаю, леди Дженни. Вы как в воду глядели, говоря, что переписка ведёт меня к странному? Вы знаете, я в первые день или два после этой недавней попойки совсем не молился — ни в прямом смысле, ни в подсказанном вами переносном. Меня терзали воспоминания о проделанном накануне — и в то же время грызло злой мухой раскаянье за слова, что я позволил в письме. Я представлял вас то шмарой, то ангелом, вёл с вами в воображении разговоры, вы даже вынудили меня в фантазиях моих пару раз признаться открыто, что мне нравится мною проделанное, — хотя вслед за этим я сворачивал постоянно беседу. На третий же день я проснулся с оцепенением плоти в паху, проснулся чуть ли не с болью в интимном месте. Зная единственный способ унять её хоть на время без нарушения клятвы, я стал совершать подсказанный вами ритуал, произносить подсказанные вами слова. Ваш портрет строго смотрел на меня. Я чувствовал, что должен себя наказать за кощунственные мысли в отношении вас, за вырвавшиеся у меня недавно в переписке слова. «Разденьтесь, Уильям, — блеснули светло-серым цветом ваши глаза на чёрно-белом портрете. — Разденьтесь — и приоткройте чуть дверь». Я сделал это. «Встаньте на колени, мой рыцарь». Я не знаю, просто представления не имею, почему моя безумная фантазия вложила в уста вам эти слова? Я сделал и это, хотя сердце моё колотилось, дыхание же было сбивчивым. Я ласкал рукой свою срамную плоть, ласкал себя, стоя на коленях голый пред вашим портретом, признаваясь в готовности самоублажаться прилюдно в женском белье посреди королевского бала ради одной вашей робкой улыбки, зная при этом, что кто угодно может пройти мимо моих покоев случайно — Конрад, Альфред, та же лукавая Кэт? — и услышать мои слова. От этой мысли через меня как будто прошёл флюид Месмера, колени мои задрожали, я почувствовал слабый взрыв где-то внизу. Нет, леди Джейн, то был даже не взрыв, просто внутри меня словно что-то лопнуло? Я убрал руку, помня о вашем запрете, прервал движения пальцев ещё за мгновенье до этого, но сдержать неизбежное было попросту не в моих силах. Несколько вязких, почему-то тягуче-тёмных капель сорвались с головки моего презренного органа и капнули неторопливо на пол... Было ли это нарушеньем зарока? Я не решил для себя, так как произошедшее не было полностью в моей воле. Впрочем, душу свою я и так в этот день почти видел пропавшей, даже не помня как следует, не был ли мною нарушен зарок во хмелю. Теперь, зная о выданном вами чуть ранее разрешении, я чувствую себя лучше. Спасибо вам, леди Джейн. Вы спрашиваете, не хочу ли я прервать переписку. Вы спрашиваете, не хочу ли я получить свободу от клятвы, свободу грязного рукоблуда, о которой не так давно мечтало всё моё естество. Но платой за это должно стать расставание с вами, от мысли о чём болезненно сжимается моё сердце. «Дело не только в этом, — насмешливо мерцают ваши ясные глаза на портрете. — Признайтесь же хоть себе, принц Уильям, вам нравится быть покорнейшим мальчиком прекраснейшей светлой леди, нет, больше того — её позорнейшей шлюшкой». Ах, леди Джейн! Это так... Решение должно принадлежать вам, я не хочу причинять вам мучения, причинять нравственный дискомфорт, вынуждая общаться с греховодником и распутником без вашей воли. Мои чувства нелепо раздвоены в силу известных вам обстоятельств, но обе стороны моей двуликой натуры тянутся к вам. Я люблю вас. И одновременно — рисую с высочайшим наслаждением в мыслях ваше падение.

В отчаянии от собственной подлой низости, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Сэр Уильям! Я снова не знаю, честное слово, не знаю, что написать вам в ответ. Это может прозвучать странно, но я вам признательна за откровенность и за послушание, пусть даже эти безусловно славные ваши качества приобрели в последнее время не совсем обычную форму. При чтении вашего письма щёки мои пунцовели, я не могла найти рукам своим места. Ах, написала это — и опять пронеслась внутри мысль, что вы можете понять это как-то не так. Ой, ну и пусть, почему леди должна каждый раз подсказывать рыцарю, как понимать её речь? Вы верно усовершенствовали ритуал «молитвы», вызвав этим у меня невольное восхищение. Прошу вас, Уильям, отныне совершать его именно так три раза в день. Раз вы решили повиноваться мне, на вас по-прежнему лежит священная клятва и долг по блюдению моих заветов. Уверены ли вы твёрдо в принятом вами решении? Вы передали честь решения мне, но вы должны знать, что я не отступлюсь от задачи по спасению вашей души. Это была минутная слабость, продиктованная испугом за вас. Хотите ли вы повиноваться мне в будущем? Готовы ли вы делать то, что я прикажу? Если вам нетрудно, принц Уильям, дайте ответ не прямо сейчас, а выдержав дня четыре. Дело в том, что кузина моя Марионель убедила меня поучаствовать в увеселительной прогулке по Нижнему Лондону и ближайшие дни я буду занята, вам же, я уверена, эти четыре дня помогут принять более обдуманное решение. Не забывайте молиться.

В ожидании, ваша Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Всё чаще и чаще чувствую себя лицемером, выгравировывая красиво каллиграфически в начале каждого нового сообщения эти вступительные слова. Слишком часто в воображении своём и мыслях своих я вижу вас совсем не как леди. Если бы вы только знали, что я творю порой, что я думаю и что ощущаю, перечитывая некоторые из ваших писем? Я и не ведал никогда прежде, что переписка с прекраснейшей дамой может быть столь сладка и в то же время порочна — о нет, не хмурьтесь, великолепная Джейн, речь о порочности, вызванной лишь только моим участием в ней. Я и не представлял никогда, что буду рассказывать на письме леди из высшего общества, что делал рукою, представляя её без одежд, представляя её коленопреклоненной, представляя в мыслях противоестественные развратные действия её губ. Простите, вам может показаться, что я отклоняюсь от необходимой темы письма. Но я пытаюсь дать вам понять, что переписка наша странно преобразовала меня, я не знаю, куда она меня приведёт, но не в силах остановиться. Прямо сейчас, леди Джейн, мой срамной орган окаменел словно лёд. Я пишу об этом — кто мог подумать, что когда-либо я почти без смущения стану расписывать это барышне? — и внутри меня мелькает желание, чтобы вы его видели. С улыбкой сжали своими нежными пальчиками. Если я подумаю об этом ещё несколько минут, то рискую семяизвергнуться в брюки, семяизвергнуться без помощи рук, что не противоречит букве принесённой мной некогда клятвы, но почему-то кажется противоречащим духу. Все эти дни во мне копилась грязная похоть, о леди Джейн, похоть и вожделение, распаляемые каждой «молитвой». Одновременно я ощущаю, как сдерживание этих чувств в попытке повиновения вам делает повиновение непередаваемо сладким, ощущаю неимоверную притягательность бытия куклой, возникает даже внутри ощущение, что я почти понимаю тех старинных героев, что говорили о неге самоотречения, о благе растворения в воле Прекрасной Дамы или своего сюзерена. Следом приходит испуг — как смею я себя сравнивать с ними, моя грязь, мой порок определённо не имеет ничего общего с их высокими чувствами? И в то же время я не могу отогнать мысль, что бесстыдность, извращённость моих побуждений и действий парадоксальным образом делают моё самоотречение более полным. Роланд бы не посмел ради Прекрасной Дамы прилюдно ублажить свою грешную плоть в женском белье. Я — могу. Вы меня спрашивали, хочу ли я всей душой подчиняться вам, о леди Джейн? Готов ли я выполнить любой ваш приказ? Больше всего на свете.

С внутренней дрожью и непередаваемым жаром, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Сэр Уильям! Вы понимаете, я надеюсь, что ваше повиновение нуждается в проверке. Прежде чем лечить вашу душу, я должна убедиться, что вы действительно можете выполнить любой мой приказ, каким бы трудным, постыдным и грязным он ни выглядел с виду. Вам, возможно, знакомо мерзкое понятие «содомия». Злые языки говорят, что в мужских кругах сей порок распространён сейчас сверх всякой меры, ибо с тех пор, как вошло в силу правление королевы Виктории — да будет она благословенна? — нравы в сфере отношения меж полов стали куда более строгими и для мужской грязной похоти не осталось иного выхода. Это кошмарный и гнусный порок, к которому я бы никогда не стала вас толкать, Уильям. Содомиты творят ужасное, они — если верить клочкам запретного, узнанного мною из книг древних монастырей? — вводят мужскую тайную плоть в отверстие, предназначенное для избавления от твёрдых отходов. Причём ходят слухи, что жертва подобного безумного обращения получает не меньшее удовольствие, чем сам обладатель мужской тайной плоти? Как я уже сказала, я бы никогда не стала вас толкать ни к чему подобному. Но мне нужно проверить ваше доверие, вашу открытость, вашу готовность повиноваться мне. Я хочу, чтобы вы содомировали сами себя, Уильям. Вы должны встать на колени полностью обнажённый посреди своей собственной комнаты. Дверь покоев можете перед этим затворить на засов или придвинуть к ней что-то, ведь свершаемое вами на этот раз видится намного более странным, чем творимое вами ранее. Возьмите в руку зажжённую только что вами свечу — она не должна быть толще указательного пальца, но и не должна быть слишком миниатюрной, она не должна сломаться в вашей руке и длина её должна позволять вам свободно держать её за нижний конец? — после чего введите себе в задний проход меж раздвинутых ягодиц, погасив её этим. Если её конец туп, вы можете обкусать или обрезать чуть воск, чтобы придать удобную форму. Советую также смазать её жиром или маслом, так же как смазать им снаружи и изнутри ваше потаённое отверстие сзади. Постарайтесь втолкнуть её в себя глубже. Ну, насколько возможно без исчезновения её целиком? Хотя, если риск этот возникнет всерьёз, сие будет значить лишь, что вы выбрали слишком короткую свечку, принц. До предела. Достигнув его, извлеките частично свечу, вытащите её примерно наполовину или даже почти целиком. Вслед за чем — введите её в себя снова, снова попытайтесь погрузить её в себя до предела, по возможности попытайтесь побить свой предыдущий рекорд. И снова. И ещё раз. В какой-то момент вы, если верить записям монастырей, можете почувствовать, что ритм этих маятникообразных движений завораживает вас, будит грешные устремления вашей низменной плоти. Не противьтесь этому, Уильям, напротив, выберите такой ритм, что соответствовал бы пробуждающимся в вас грязным желаниям. Не останавливайтесь. Вам станет стыдно, вам и должно быть стыдно, приказ мой направлен не только на проверку вашей способности подчиняться, но и отчасти является новой попыткой пробудить в вас светлую сторону. Чтобы ваш стыд был острее, представляйте на всём протяжении описанных действий, как за действиями вашими наблюдают три дамы — высокородная ваша сестра, скромная сударыня Кэт и некто ещё. Третью даму выберите себе сами, но это должна быть красивая девушка или женщина — способная вызвать у вас греховные помыслы. Но не я — ибо обо мне, полагаю, вы будете думать так или иначе вольно или невольно. Если ваша фантазия устанет представлять всех троих сразу или даже по очереди, развейте образы двух, оставьте образ сестры. Пусть она в воображении вашем вас укоряет? Представляйте их облачёнными в неглиже или даже нагими. Это усилит стыд? Ваши срамные, гнусные, противоестественные движения свечкой должны продолжаться, покуда плоть ваша не откликнется на это потоком грязного семени или покуда в покои ваши не попытается кто-то проникнуть. В ином случае — действуйте не менее получаса. Формально действия эти являются разновидностью рукоблудства, довольно мерзкой его разновидностью, но я разрешаю вам отступить в этом от вашей клятвы ещё раз. Но только лишь в данном случае и ради высокой цели избавления от оного порока в последующем. Я знаю, что это жутко, Уильям, — жутко, кошмарно и стыдно. Это никак не похоже на описанные в старинных балладах подвиги сэра Роланда или сэра Персиваля. Но в этом-то и заключается вся суть испытания. Готовы ли вы выполнить т а к у ю волю Прекрасной Дамы, принц?

В сомнениях, леди Джейн.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Так же, как прежде, я не знаю, я просто не имею понятия, как вам поведать о случившемся накануне. Если меня доныне пугала мысль растоптать тошнотворностью своих помыслов хрупкие соцветия ваших невиннейших дружеских чувств, то теперь естество моё будто бы верит всё меньше и меньше в упомянутую выше невинность. Мне хочется вдаться в детали, подобно тому упомянутому нашим кучером высокопоставленному французскому борзописцу, сделать из них своего рода поэму, срамное бесстыдное чтиво, будто бы могущее языками адского пламени пробудить блеск в ваших глазах. Простите меня. Глупо с моей стороны дознаваться, что вы чувствуете и чего вы от меня жаждете в реальной действительности, — вернее сказать, в одном из двух случаев это глупо, в другом же и вовсе преступно? Так ли, иначе ли, выбора у меня нет, кроме как принять вашу помощь, вашу любовь и поддержку, сколь бы странные формы она ни приобрела и на какой бы путь не толкнула. Я чувствую, что так надо. Как вы и велели, я встал на колени нагой, я взял в руки свечку, не без трепета внутри предвкушая проникновение её фитиля в бездны моего организма, заранее подготовленная плошка с расплавленным салом стояла неподалёку. Воск свечи был обкусан заранее в соответствии с вашим советом, свеча была выбрана прочная, в меру тонкая, и проблем вроде бы быть как таковых не должно было — если только не полагать за проблему само намерение возможного наследника британской короны предаться подобию мужеложества. Срам мой мужской был тем временем твёрже свечки, я тяжело дышал, чувствуя, что схожу с ума. Или, быть может, давно уже сошёл? Может быть, это страшно, леди Джейн. Может быть, реальная вы — не надуманная Джейн-греховодница из моих безумных фантазий? — отпрянете в гневе от букв этих строк, бросите письмо с отвращением. Но — мне н р а в и л о с ь подчиняться вам, нравилась мысль о выполнении вами описанного, стыд же лишь распёр изнутри едва не до боли мои толстые брюки. Не скажу, что я не колебался. Но — проверка духа и мужества обычно на то и нацелена, чтобы человек мог испытать себя в борьбе с колебаниями. Чтобы укрепить волю, я разделся донага ещё пятнадцатью минутами ранее, прочёл предписанную вами молитву, чувствуя, как меня начинает трясти, жар собирается в низу моего живота, а серые глаза ваши на вашем прекрасном портрете начинают поблескивать смехом. «Вот, значит, каков на самом деле мой молодой господин, — прыснула в кулачок в моём воображении Кэт. — Голенький как поросёнок и стоит на коленях. Любит, наверное, когда его бьют по попке?» Она рассмеялась вполголоса, прикрыв рот ладошкой, я покраснел. Мне вспомнилось, как я и правда себя представлял по вашим словам избиваемым плёткой, представлял в мыслях, как это делает Кэт. «Правда же? — Она в моём представлении наклонилась передо мною ниже, наклонилась так, что фривольное декольте её открыло мне все детали обычно скрываемого. — Я заметила, принц мой, что вы не можете отвести от моего выреза взор на застольях, когда я наклоняюсь. Вам же ведь нравится это?» Её ироничный взгляд, хоть и воображаемый, просто испепелял меня, я зажмурился от стыда. Мне было стыдно как от содержания «сказанных» служанкою слов, так и от мысли, что я сам, по сути, вложил ей их в уста, сам распалил в себе стыд противоестественным образом и от этого лишь сильнее стал его ощущать. Вспомнив, что по увещеванию вашему я должен представлять сразу трёх дам — сестру свою, Катрин и некую произвольную третью? — я попытался вызвать из воображения призраки двух иных дам. Легче не стало. Я попытался схитрить, леди Дженни, слукавить, хотя не ведаю даже, сумеете ли вы за то извинить меня. Убоявшись образа Сильвии, пред которой я и без этого безмерно виноват в своих грёзах, я решился использовать взамен образ Виолы. Вы должны помнить её, низенькая черноволосая девушка с курчавой невысокой причёской и пепельно-сиреневыми глазами. Вы ведь не говорили мне, какую именно из сестёр я должен в фантазиях своих представлять? Виола, двойник её, рождённый моим разумом, смотрела на меня с изумлением, в глазах её была скорее смешанная с любопытством оторопь, чем чистое отвращение. Взор её быстро перебегал с моего напряжённого срама на свечу в моей руке и обратно, она заморгала испуганно, губы её задрожали. Я чуть не застонал, вспомнив, что неделю назад проделывал мысленно с её и своею сестрою. «Ответьте же, сэр Уильям, — прозвучал источником колодезной холодной воды голос Третьей. Она смотрела на меня не менее неподвижным взором глубоких голубых глаз, но взгляд её был спокойным, слегка любопытным, затягивающим в греховные бездны. — Вам задали вопрос, Ваше Высочество. Вы ведь не стесняетесь дать ответ на него при собственной же родной сестре, обнажив перед ней истинное своё нутро?» Я чуть не задохнулся. Третья из воображённых мной дам — я не уверен, что вправе вам назвать имя её, леди Джейн, так как по ходу письма рискую раскрыть слишком личные её тайны, меж тем как особа эта может входить в число вам известных. Так получилось, что я встретился с ней ненадолго двумя лунами ранее — и эта встреча многое изменила в моём странном существовании. Нет, не романтика, не любовь, не подумайте, что это можно назвать так. Я не имею понятия сам, какое слово тут применимо. Пусть она в строчках письма этого останется Третьей. Итак, повторюсь, я чуть не задохнулся от неожиданности, хотя весь диалог вроде бы рождён был лишь моим буйным воображением. Виола продолжала рассматривать нагого коленопреклонённого брата своего с детским непосредственным любопытством, но теперь во взгляде её стала проскальзывать тень неодобрения. «Ну же, милорд, — хихикнула Кэт. — Вам правда так нравится моя грудь?» Она подбоченилась, встав так, что прекрасная грудь её открылась моему взору в прелестнейшем из всех ракурсов, — ох, леди Джейн, я не ведаю, как вам это описать. Я склонил голову со стыдом, чувствуя, как краска заливает щёки, склонил голову, пытаясь этим жестом продемонстрировать одновременно смирение и согласие. «А мои ноги?» Я поднял опасливо взор, но мог бы этого и не делать, фантазии мы видим без помощи глаз. Разум мой нарисовал сударыню Кэт в самой бесстыдной коротенькой юбочке, нелепо фривольной, сравнимой с тем одеянием, в коем когда-то глазам моим — ох, помните, леди Джейн, что я говорил вам о личных тайнах? — предстала Третья. «Смелее, мой господин, — весело поторопила меня служанка, глаза её блеснули азартом, — не молчите. Вам они нравятся?» Я склонил голову вновь, сухо кашлянув. Мне подумалось, что я слишком стесняюсь собой же придуманных фантомов. — Очень. Я выговорил это вслух. Глупо, наверное, беседовать с собою самим при помощи рта, но мне в тот момент показалось это правильным. Кэт рассмеялась. «То есть вам нравятся мои ноги и моя грудь. Смело, дерзко и пошло, вполне достойно крестьянского сынка, но не сановного отпрыска из коронованного семейства. Скажите, принц, — прыснула она в ладошку, — а полностью голой вы меня представляли?» — П-представлял. Голос мой был тих, но тем не менее вполне отчётлив, в отличие от воображаемо-бесплотных голосов трёх представленных мной искусительниц. О да, леди Джейн, это не описка — именно «трёх». К этому мигу даже сестра моя будила во мне внутренних демонов, взгляд её был по-прежнему любопытным и наполнялся со временем презрительным холодком, но даже это меня искушало неведомым образом, я ощущал позорное удовольствие от падения прямо при ней. «Скажите это, милорд. — Она хихикнула снова. — Скажите, что вам нравятся ноги, грудь вашей скромной и исполнительной служаночки Кэт... и какой вам нравится её представлять. Я хочу услышать это от вас целиком». Кажется, сильнее меня ошпарить уже не могло. — Мне, — голос мой словно таял с каждым словом, мне приходилось с усилием выдавливать из себя звуки, — очень нравятся... ноги и грудь моей служанки Кэт. Я... часто представляю её совсем без одежды. Кэт торжествующе рассмеялась, я же покрылся потом, представив, что будет, если слова эти слышала реальная Кэт, а не её воображаемый образ, проходя случайно мимо моей комнаты. Уд мой срамной налился почему-то заново кровью. Виола взглянула на меня с ужасом. И словно с мольбой. Будто надеясь, что это шутка, что я не могу быть на деле таким? «Вам же ведь нравится, что у вас такой обаятельный и непосредственный братик, верно? — поддразнила её весело Кэт. Безо всякой дистанции и этикета, словно обе были подружками одного уровня. — А вам — вам, милорд, нравится, что у вас такая очаровательная сестричка?» Тут я почувствовал, что надо мной начинают забирать власть давешние полукощунственные ваши письма, о леди Джейн, письма, касавшиеся другой сестры, которые вы прислали мне в качестве испытания. Я знал, что скажет в следующее мгновение Кэт, я сам вкладывал ей в уста эти слова, но не смог остановить сорвавшиеся с цепи греховные помыслы. «Мы ведь знаем, милорд, что это лишь ваши грёзы, ваше воображение, — усмехнулась Кэт. — Вам нравятся мои ножки — и вы укоротили мне юбочку. А хотите раздеть прямо здесь и сейчас вашу родную сестрицу?» Колени мои дёрнулись невольно, бёдра сдвинулись и снова раздвинулись. Я смотрел неотрывно на Ви, залившуюся в ужасе краской, на Ви, прижавшую к груди руку, на Ви, одежда на которой под моим взглядом медленно таяла. Она вскрикнула тихо, осознав вдруг свою наготу, — и свободная её рука вжалась в низ живота. Я же ощутил в этот миг, что готов без касаний себя семяизвергнуться на ковёр. Что со мной? Мне нравится представлять грех глумления, похоти и насилия над собственной родною сестрой? Что может быть более гнусным, более противоестественным? «Вы видите, принц Уильям, — вступила вновь в разговор Третья, голубые глаза её сверкали загадочным пламенем, — человек не может заранее знать собственных глубинных чаяний и желаний. Вы не подозревали тогда, пару лун назад, — Третья назвала вслух имя одной знакомой моей особы из высшего света, — что желаете в глубине души грубо, как дикий зверь, наброситься на неё, сорвать с неё одежду и лишить её чести. Вы не подозревали при этом — теперь-то, Уильям, Вы понимаете? — и о собственных её желаниях. Теперь Вы знаете, что хотите плотски родную сестру, хотите унизить её, поставить на колени, излить семя ей на лицо, заставить глотать её всё до последней капли. Или Вы будете отрицать это, сэр Уильям, пряча от себя ужасную правду?» Она рассмеялась хрустальным смехом, почти как тогда — две луны назад — перед самым расставанием. Мне стало страшно, я почти потерял границу миража и реальности, но в то же время был невероятно рад, что разговор этот иллюзорен. — Нет, леди Третья, — тихо выговорил я, не отрывая взгляд от ковра. На самом деле, конечно, я обратился к ней по имени. — Не буду. Взгляд мерцающих синих глаз Третьей стал глубже, глаза её уподобились двум безбрежным спокойным озёрам. Или — двум затягивающим омутам? «Скажите это ей, принц Уильям. — Она уже почти что шептала, голос её был словно шелест, она продолжала выделять благоговейными интонациями едва ли не каждое произносимое ею личное местоимение. — Признайтесь в этом своей единокровной сестре. Воспользуйтесь тем, что происходит это не по-настоящему, скажите ей о Ваших желаниях». Кэт захихикала вновь, слыша это, я же, вспотев, перевёл опять взгляд на Виолу, нагую, неловко дрожащую, загораживающую ладонями грудь и низ живота. Повинуясь движению моего разума, она вжала пальцы глубже в лоно, рука её задрожала, но тут же в шоке остановилась. — Это... п-правда, Виола. — Я говорил негромко, но вслух, почти не думая уже о риске подслушивания, чувствуя, как с каждым словом с потаённого органа моего срываются капли странной прозрачной жидкости. — Я... хочу тебя изнасиловать. Раздеть. Поставить на колени. Я... х-хочу, чтобы ты... л-лизала мой срамной уд. Глотала... глотала моё вязкое семя... всё до последней капли. Глаза Виолы расширились в панике, она в моём разуме уже стояла передо мной на коленях нагая, пытаясь сжать губы, которые против воли её приоткрывались. Я же ощущал себя выродком, мерзавцем, недостойным даже четвертования. Всё это происходит лишь в моём воображении, все искушающие реплики рождены моим мозгом, я не могу в этот раз даже сбросить вину на чьи-либо письма — о нет, леди Джейн, разумеется, мне и в голову не пришло бы это. Тихо журчащий в сумрачной комнате смех синеглазой ведьмы. «А что Вы хотите сделать сейчас, принц? — она кивнула на свечу. — Расскажите». Свеча, о которой я чуть было не позабыл, увлёкшись безумным, нелепым воображаемым разговором. Свеча, о которой я неожиданно миг назад вспомнил — вспомнил даже с некоторым облегчением, воспоминание это позволило мне отвлечься от Ви и вложить необходимую реплику в уста другой собеседницы. — Содомировать себя, леди Третья. — После всего уже сказанного слова эти дались мне с удивительной лёгкостью. — Ввести эту свечку сзади в свой задний проход — подобно тому, как содомиты вводят друг другу туда свои непристойные органы. Глаза Третьей ярко блеснули синим. Океан? Бесконечность весеннего неба? «Простите, правильно ли я Вас поняла. — Она облизнула губы, меня почему-то пробрало дрожью. — Вы собираетесь, — она сделала паузу, — лишить себя по сути мужского достоинства. И Вы хотите, чтобы мы наблюдали за этим. Ваша служанка. Ваша сестра. Ваша, — ещё одна пауза, — помогшая Вам открыть некогда Вашу суть подруга из прошлого». В глазах её что-то переливалось, воздух комнаты словно запах грозой. «Вы хотите, чтобы мы видели это. Все три. Видели Ваше падение». Лицо её словно приблизилось к моему. Или я просто стал представлять его чётче? «Да, сэр Уильям?» Я не мог внятно строить какие-либо оправдания и опровержения. — Да, леди Третья. С задумчивым видом синеглазая ведьма шагнула назад, опустившись в кресло, скрестив соблазнительно ноги крест-накрест, одежды на ней в этот миг уже не было. Я вспомнил мгновением раньше, что вы просили меня представлять всех троих дам в неглиже или вообще обнажёнными, — и отчего-то решил, как в тумане, последовать даже этой необязательной части вашего наставления. Ресницы её взлетели. «Действуйте же». Я подчинился. Зажечь свечу было делом секунды, мне не пришлось для этого даже вставать, я предусмотрительно разместил заранее рядом целый горящий семисвечник. Странно — разум мой окончательно потерял цепи? — но мне померещилось, что блеск свечи отразился шестью хищными огоньками в глазах трёх мнимых девушек. Огонь почти что лизнул жаром мои ягодицы, Кэт привычно хихикнула. Раздвинув их резким движением — словно кидаясь в пропасть — я ввёл внутрь свечу. Больно! Не от жара даже — тот перестал чувствоваться уже спустя миг. Больно было от неизъяснимого, тягостного, противоестественного чувства внутреннего распирания, во столько же раз превосходящего неудовольствие от неудачного справления большой нужды, во сколько раз костёр превосходит искру? Мне при этом не удавалось никак протиснуть внутрь свечку, я даже не мог нащупать концом её тайный проход, на миг меня охватил сверхъестественный страх, что высшие силы вздумали покарать меня за безумные игры и застили мне напрочь срамное отверстие. Неужто я впервые за долгое время не выполню ваш завет? «Никак не выходит, Уильям? — Леди Третья в моём воображении рассмеялась глубоким музыкальным ледяным смехом. И распрямила ноги, прекрасные длинные возмутительно нагие ноги, позволив себе слегка их раздвинуть. — Позвольте мне Вам напомнить кое о чём Вами забытом, принц. Что до поставленной Вами ранее на пол ёмкости с расплавленным жиром?» Я запылал. О плошке с жиром я вспомнил, разумеется, сам, но похоть заставила меня облечь это воспоминание в унизительную форму совета Третьей. Вытянув руку к плошке, невольно приоткрыв рот, я обмакнул палец в противное скользкое месиво, напомнившее мне на миг моё семя. После чего — завёл руку за спину и попытался нащупать там дверь в мир миазмов. Зажмурился. Это было нечто непередаваемое, леди Дженни. Даже сейчас, когда я пишу об этом, организм мой пытается среагировать на воспоминания, выпустив часть смрада наружу. Простите, что упоминаю об этом при леди. Но, кажется, переписка наша вышла давно за пределы хотя бы условного этикета?.. В общем, палец мой нащупал искомое, хотя не без труда, даже скользнул слегка внутрь. Я чуть не задохнулся при этом от отвращения. В то же время я чувствовал, что тело моё борется с пальцем, что всё естество моё пытается его вытолкнуть, что вместе с пальцем наружу пытается выйти и нечто кошмарное. Представив, как всё это выглядит, — и как буду выглядеть я, если не смогу совладать с организмом? — я беззвучно застонал. Вспомнив о трёх уже наличествующих зрительницах, пусть и мнимых, я обратил на них свой мысленный взор. Кэт смеялась как ненормальная и пыталась сказать сквозь смех что-то о том, что именно о таком «молодом господине» она всегда и мечтала. Виола взирала на меня с отвращением, но в то же время со странным ищущим интересом, ей будто начинали доставлять удовольствие следы мук на моём лице. Леди Третья смотрела в глаза мне, просто в глаза, словно не обращая внимания на мою противоестественную позицию и на проделываемые мною действия. «Вот, значит, каково на деле Ваше падение, принц Уильям?» Я в себя ввёл палец глубже, чуть провернув его, пылая от мысли о взоре маленькой Ви. «Вам нравится представлять, что мы смотрим? Смотрим все три?» Трудно сказать, удалось ли мне увлажнить отверстие должным образом, но неприличные позывы стихли на миг, хотя в кишках возникло неприятное ощущение. «Представлять, как мы можем реально про это узнать?» — включилась в разговор Кэт. В глазах её мерцали смешинки. Не отвечая на вопрос, я скрипнул зубами. Взяв снова в руки свечу, зажёг её вторично от рядом расположенного семисвечника, смазал осторожно и бережно края её наконечника тем же отвратительно пахнущим жиром. «Да, милорд?» Я ввёл её внутрь. В этот раз ожог заставил меня негромко вскрикнуть, хотя боль снова быстро прошла. Кончик свечи меж тем всё-таки проник куда нужно, хотя и мгновением позже касания ягодиц, скользнув в запретную створку, вытеснив наружу капельку чего-то неаппетитного. «Признайтесь же». Я провернул слегка свечку, пытаясь ввинтить её словно болт. Меня ошпарило вязким приступом боли, стыда — и одновременно нелепейшего, постыдного, скорее даже психологического, чем физиологического удовольствия. Виола теперь созерцала меня с нескрываемым живым любопытством, в глазах её даже проявился слабый ищущий блеск. Она будто забыла почти о своём ужасном положении предыдущей минуты, наслаждаясь теперь подглядыванием за собственным братом, наблюдением тайной стороны его жизни. Под её взглядом я ввинтил в себя свечу ещё глубже — и застонал. — Да-а-а-а... — выдохнул я. Кажется, зрение моё застилали слёзы. — О боже... да!.. Глаза Кэт засияли ярче, будто она что-то задумала. Или это я задумал? «Подползите же к двери, сэр Уильям, — шепнула вкрадчиво Третья, никогда ещё очи её не были такими синими и столь глубокими. — Не останавливаясь. Продолжая движения». Я повиновался. И, уже зная, чего потребует от меня в моих же фантазиях синеглазая чародейка, сдвинул засов, положил руку на ручку двери, не чувствуя себя в силах сопротивляться. «Распахните чуть дверь», — прошелестело в уме моём. Дверь слегка приоткрылась. В коридоре никого не было. А если бы кто-либо проходил? Конрад, Бернар или Сильвия? Да хоть даже реальная Виола или реальная Кэт? Колени мои задрожали, но отчего-то я лишь ускорил ритмично-колыхательные движения свечи меж своих ягодиц сзади. Иллюзорный приглушенный смех хулиганки-служанки. Она единственная в моём воображении почему-то не стала нагой, хотя иное нижнее бельё может быть строже её тогдашнего одеяния. «Теперь, — новое ехидное хихиканье, — повторяй наши имена». «Виола. Кэт. Третья». Голоса несуществующих в этой комнате девушек слились в унисон, я застонал громче, терзая себя свечой всё быстрей и быстрей, пытаясь найти загадочный будящий вожделение ритм, но чувствуя наслаждение скорее от нелепейшей смеси стыда и страдания, чем от чего-то физического. «Тебе же ведь нравится это». «Представлять, что мы здесь». «Мечтать, чтобы мы пришли». «Чтобы мы видели это». Смеющаяся, закрывшая рот ладошкой, Кэт. Нагая, взмокшая Ви, смотрящая на меня всё ещё слегка осуждающим взглядом, в котором, однако, начинает проскальзывать понемногу азарт и мстительное торжество. Синие, застилающие весь мир, магические глаза Третьей. «Чтобы мы с м о т р е л и». Я скосил глаза в сторону, ища тень спасения, взгляд мой коснулся вашего изумительного портрета. Вы смотрели на меня с нежностью, теплотой и заботой, но в то же время — с ироническим удивлением, словно на оказавшегося слишком талантливым ученика. «Что, принц? — кольнули меня озорством ваши глаза. — Вам уже не указ воля трёх прекраснейших леди, самым недвусмысленным образом выразивших вам свои пожелания?..» — Не-ет... — свеча вдруг въехала внутрь чуть ли не наполовину, я вскрикнул раньше, чем успел понять, чем это пахнет. — О боже, я... А-ах!.. Виола! Кэт! Тре... Тре-е... А-ааах! Третья!.. Да! О боже, да-а!!.. Откуда-то из дальних глубин коридора послышался стук каблучков — мелодичный, интригующий, звонкий и словно бы едва уловимо шутливый. Представив приближающуюся служанку — или всё же сестру? — видящую «наследника королевского рода» голым, стоящим на четвереньках, содомирующим себя свечкой, измазанной испражнениями, я взвыл. Смех девушек в моей голове стал ещё громче. — Вииии-ииии-иии!.. Почему это вырвалось из меня? Мерный стук каблучков остановился с достоинством у самой двери, двери, которую я всё же в последнее мгновенье захлопнул. Но я не мог ни найти в себе силы закрыть её на замок, ни прервать движения свечкой. — Ты меня звал, брат?.. Воображаемая Виола чуть улыбнулась, улыбнулась сдержанно-лаконичной улыбкой порядочной гимназистки, предвкушая унижение и расплату своего брата за грех. Я застонал, застонал от стыда, зная, что реальная Ви за дверью и что ей достаточно лишь повернуть дверную ручку, чтобы убить меня. — Виола! Нет... не надо... я... а-ах... Виола, Виола, Виола, Виола, Вио-о-ола!!. Свеча в моей руке дёрнулась, одновременно с этим или даже чуть раньше дверь приоткрылась, за щелью мелькнуло встревоженное девичье личико. Я, приподнявшийся было, вскрикнул, низ моего живота разорвало огнём. Струя семени окатила ковёр, я бессильно упал обратно, прикрыв в то же время вновь дверь. — Ви-ии!.. Меня ошпарило наслаждением, я вскрикнул громче. За дверью послышался сдавленный взволнованный крик, служащий эхом моего. — Уильям? С тобой... всё в порядке?.. Я не сразу ответил. Мне было нечеловечески хорошо. Я знал, что это неправильно, что это противоречит вселенским законам и законам людей, но само время в тот миг для меня как будто остановилось. Я находился на вершине блаженства, миг стал для меня вечностью, неважным стало, что ручка двери сейчас повернётся вновь и сестра моя во всех деталях увидит своего осквернённого брата. — Уильям?.. Взгляд мой снова коснулся портрета на стенке, вашего прекрасного портрета, о леди Джейн. Вы смотрели на меня с восхищением, теплом и любовью. Я откашлялся. — Виола, я... я... кажется, заболел. Попроси, пожалуйста, у доктора карбонатную мазь. Специальная свеча, которую он попросил меня ставить сзади против болей в спине, совершенно не помогает. Да, глупо. Но — лучше уж такое объяснение, чем никакого? Так примерно и завершилась эта история, прелестная леди Джейн. Мне нечего особо добавить к вышеописанному, признаюсь лишь разве, что первые дня два или три по прошествии сих событий содрогался от смутных позывов животного страха, припоминая изложенное. Разум мой и поныне претерпевает раздвоенность странного рода, когда я вспоминаю, как подчинялся созданиям собственного рассудка, как чуть не изнасиловал в мыслях родную сестру, как благоговейно рассматривал ваш портрет как икону с действиями при этом совсем не религиозного рода, — причём едва ли не всё перечисленное казалось мне на тот миг необходимым и правильным. Признаюсь вам честно, на миг от возобладавших над мною сомнений я даже заколебался было, писать ли вам ответ о случившемся. Но день шёл за днём, Виола, похоже не осознала в полной мере увиденное ею сквозь дверь. Я заглядываю в глаза вашему изумительному портрету и вижу в них тёплый укор. Страх куда-то уходит — приливает, возможно, горячим металлом к низу моего живота? Принесённая мною вам некогда клятва продолжает определять путь моих дум. Вы связали грех путами, что притягивает странным образом к нему мысли, когда я стою нагой на коленях пред вашим портретом и произношу вслух подсказанную вами когда-то литанию, мне почти хочется, чтобы в ней сказанное свершилось на самом деле. Может быть, это безумие, но мне начинает казаться, что таково моё назначение, что в силах моих лишь только повиноваться вам до конца и хранить надежду на лучшее. Пришёл, пожалуй, момент заканчивать это письмо. Мне же пора помолиться вашему прекрасному образу.

С любовью, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! Не могу не сказать, что ваша правдивая исповедь о вашем кошмарном падении вызвала вновь у меня целый перечень сложных изысканных чувств, страх, тревога и отвращение в каковом перечне заняли, увы, вовсе не последнее место. Вы смогли извратить даже сравнительную невинную кулуарную мою просьбу, просьбу, свидетелем исполнения коей не должен был стать — в соответствии с моим к вам настоянием — ни единый из ваших знакомых. Вы её воплотили фактически на глазах у собственной родственницы, своей единокровной сестры, причём, судя по всему, получая от этого некое мерзкое наслаждение. Что вы за существо, сэр Уильям, вы отдаёте себе отчёт в том, что вы вообще за человек? Вы применяете в кошмарных низменных целях образы трёх знакомых, трёх дам, две из которых относятся к высшему свету, а одна является вашей единоутробной сестрой. Вы не способны поверить в невинность и искренность дум своей письменной собеседницы, признаваясь в открытую, что именуете её «греховодницей» в мыслях и представляете её себе без одежд, развратно ласкающей собственное открытое тело. Причём, что ужасней всего, даже при всём вышесказанном вы готовы ей подчиняться. Повиноваться послушно Дженни-развратнице, повиноваться Джейн-греховоднице, даже не веря уже в чистоту и оправданность её дружеской помощи. Так, сэр Уильям? Признайтесь, что так. Я хочу, чтобы вы ощутили своё падение полностью. Я запрещаю вам вновь любые противоестественные прикосновенья к себе, запретные касания срамной плоти, — похоже, маркиз был неправ, поблажка греху лишь только усиливает власть порока в последующем. В сфере дозволенного, впрочем, останутся нечастые сдвигания бёдер — я сомневаюсь, что зверь без чести и совести, в коего вы, сэр Уильям, себя превратили, может себя здесь ограничить. Перечитывайте время от времени это моё письмо. Когда вы наконец осознаете то, что, по моему мнению и вашим о нём предположениям, должны осознать, отправьте мне подробный ответ о ваших мыслях и умонастроениях. Я проверю, поняли ли вы хоть что-либо.

С грустинкой в уголке губ, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Чувствуя, что рискую не справиться с написанием вам письма, что стыд и робость склонят меня разорвать в очередной раз бумагу, я дал обет себе, что отправлю вам это начатое письмо, что бы за строки под действием вспышки чувств случайно в него ни попали. А если в письме будет клякса или вдруг почерк собьётся — то напишу его заново точно таким же за вычетом досадной ошибки. Миновало ещё лишь только дней шесть или семь, вы, должно быть, полагаете, что для озарения этого мало, я и сам не ощущаю себя по сей миг озарённым, хотя перечитывал последнее ваше послание раз тридцать восемь. В первые разы — с печалью и чувством тоски. В последующие разы — с нарастающим внутри шумом сторонних блудливых мыслей, похожим на гул моря в прижатой прямо к уху раковине, шумом, которому я не в силах противостоять. Может быть, я должен был осознать свою беспомощность и бессилие, леди Дженни? В этом случае — я уже осознал их. Так осознал, что бёдра мои дрожат ныне, порываясь сдвинуться. Ваш простой и обыденный строгий запрет вернул меня к началу отсчёта, к началу нашей доверенной переписки, в то же время вызвав у меня вспышку ледяного колючего ужаса. Отвлечься снова на спорт, на охоту, на тренировочные дуэли с братом? Я предчувствовал смутно, что не в силах буду уже сие совершить, что даже портрет ваш, который я не найду в себе власти снять со стены, будет напоминанием мне о ваших наставляющих письмах, об извращённо-нелепых «молитвах», о постыдно-абсурднейших действиях — словом, обо всём том гротескно-причудливом мире, в котором я живу уже месяц и который по сути мне было предложено только что безвозвратно покинуть. В то же время иная часть моего существа чувствовала стыд и смущение от ваших укоряющих фраз, взирая на первую как на выродка, как на ублюдка, неведомым путём появившегося на свет в благородной королевской семье. Переписываясь с прекраснейшей леди, унижать её внутренне, внутренне и на письме, изображая распутницей, распутницей и греховодницей, предающейся вульгарным страстям прямо в моменты общения с высокосанованным своим собеседником? Мечтать, желать отчаянно всеми силами, чтобы она оказалась такой? Превратить в порок святость, повиноваться в фантазиях своих Леди Грешнице, будучи готовым по воле её у всех на виду содомировать себя свечкой? Простите меня, леди Джейн. Вам может показаться, что я кривляюсь подобно клоуну-миму пред зеркалом, что я передёргиваю ваши слова из предыдущего вашего сообщения. На самом деле я таким образом отобразил перемену, плавно во мне происшедшую при новых и новых попытках перечитывать ваше послание, эту зыбкую перемену, когда стыд и страх во мне с каждым днём отступали и блёкли под натиском торжествующей похоти. О да, леди Джейн, если первоначально я те абзацы письма перечитывал со скорбью и ужасом, то впоследствии начал ловить себя на тени блаженства, тени сладкого удовольствия, читая в письме, кем выгляжу со стороны. Это было позорно, позорно и постыдно вдвойне, — титулованный принц, читающий с окаменевшим лицом служащие моральным приговором ему горькие строчки, в то время как подспудно не менее каменеет бесстыдная плоть в его брюках? Простите меня. Я пытался сопротивляться искусу. Увы, с каждым днём в теле моём как будто накапливалось всё больше горячего перца, достаточно было робкого взгляда на ваш яснейший портрет, чтобы плоть моя восстала от сна. Позавчера я обнаружил случайно, что достаточно даже услышать лишь ваше имя?.. Простите. Я знаю, что это не то сообщение, которого вы от меня ожидали. Вы понадеялись, что я отстранюсь в ужасе и стыде от недавнего периода своей биографии, взгляну на него глазами прежнего сэра Уильяма, я же — что делаю я? Я просто теряю рассудок, схожу понемногу с ума от целомудренного по идее запрета, я не знаю, что будет со мною и с душою моей, если вы не снимете его хоть ненадолго. Пытаясь всё же последними крупицами ясного разума осознать, чего вы жаждете от меня, перечитывая ваше письмо вновь и вновь, я подумал, что беда моя, главный мой грех состоит в синдроме подмены реальности. Вы — может статься — не та леди Дженни, какой я вас вижу. Стоит ли удивляться, что вы унижены и уязвлены? Я продолжаю в фантазиях рисовать вас распутницей, рисовать вас — простите за премерзкое слово — базарной шалавой. Я не могу эти грёзы выбросить из головы, они мной владеют, я хочу, чтобы они оказались реальностью. Может быть, этого вы желали? Чтобы я признал, что проблема моя в подмене реальности? Я признаю. Прямо сейчас я стою на коленях пред вами, стою на коленях нагой перед вашим портретом, хоть вы и запретили мне касаться руками срамной своей плоти. Смотрю на вас с вожделением и вкладываю мысленно ответную похоть в ваши глаза. Да, это неправильно. Да, я хочу, чтобы святость оказалась пороком, а светлейшая ясноглазая леди Джейн оказалась развратницей, куртизанкой, блудницей, шмарой, кокоткою, шлюхой. Я хочу, чтобы этот воплощённый ангел нагой ввёл в себя пальчики, как в творениях маркиза Де Сада, прижал ладонь к низу своего живота, отрывисто вскрикнул. Я хочу, чтобы леди Джейн, чистая, невинная, непорочная леди Джейн... ...была б л я д ь ю. О небеса! Минуту назад свершилось непоправимое, ход светил как будто прервался, что-то исчезающе тонкое лопнуло внутри меня. Выведя дрожащим пером на бумаге запретное грязнейшее слово — и осознав с запозданием, что ничего не исправить, что вы прочтёте это, обет не позволит мне оставить письмо неотправленным, — я почувствовал сгусток непереносимого жара в низу живота, я закусил до боли губу, я застонал, кажется, едва ли не на всё помещение. Бёдра мои дёрнулись конвульсивно в согласии с данным вами неделю назад в письме разрешением, дёрнулись раза два или три... Я вскрикнул. Семя, склизкое гадкое семя залило ковёр впереди, оросило обои на стенке, брызнуло даже парою крохотных капель на нижнюю часть вашего изысканнейшего портрета. Что это было? Я нарушил священную клятву? Или всё-таки нет? Рук я не применял, это, что бы то ни было, было слабо зависимым от меня. Нервно хихикаю. Прикусываю щеку, перечитывая письмо. Это безумие, но я теперь не могу его не отправить. Что хуже всего, я даже не знаю, как можно смягчить всё написанное, разбавить кошмар грязной похоти из вышележащих абзацев, по клеточкам же моего тела вместо стыда и смущения гуляет сейчас щекочущее чувство восторга. Словно я не пал, а возвысился. Не знаю, как сформулировать. Идиотское чувство. Мне должно ныне, насколько я себя знаю, отчаянно хотеться заплакать. Как-никак — я только что своими руками разрушил последние шансы к доверию и дружеские мостки между нами? Но вместо этого — мне хочется засмеяться. Кидаю вновь взор на портрет. В вашем взоре — ласковое недоумение и насмешка. «Что же вы, принц Уильям, не запечатаете никак сообщение?» Да, пожалуй, «вы» правы.

С оторопью и смятением, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Сэр Уильям! Что ж, вынуждена вас с триумфом уведомить, что вы уже преступили запретную линию, отделяющую не просто английского лорда от неотёсанного крестьянина, но животное от разумного человека. Я не буду в деталях расписывать, сколько раз, насколько взволнованной, с каким я дыханием, мыслями, чувствами и эмоциями перечитывала кульминационные строчки последнего вашего сообщения — вы ведь всё равно же поймёте это как-то не так, правильно, мой глупенький мальчик? Отныне я воспрещаю вам не только прямые прикосновенья к себе, но и всякие косвенные проделки с какими-либо предметами или те пресловутые «сдвигания бёдер» — разве что те будут случайны воочию или произойдут от столь острого импульса в чувствах, что вы не успеете волей своей остановить. Запрещаю пытаться себя подводить к той кошмарной черте, за которой, как выяснилось, семя ваше готово без помощи рук оросить интерьеры вашей собственной комнаты — запрещаю вам делать это как в будуаре, так и где бы то ни было. «Молитвы» и прочие ритуалы остаются, таким образом, в прошлом. Что делать, если вы не понимаете хорошего к себе обращения, принц? Новое письмо я разрешаю вам ко мне написать не ранее, чем через пару недель. Мы готовимся ныне к новому балу, и я не хочу, чтобы вы отвлекали меня своими глупостями.

Сурово нахмурившаяся Джейн.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Простите меня. Я знаю, что не имел права вас так унижать на письме. Я знаю, что сделал недозволительное, занося запись об этом на бумагу, за что, должно быть, сами демоны похоти одарили меня противоестественным удовольствием, но за что, может быть, мне придётся расплачиваться в последующей жизни. Я знаю, что прошло лишь дней десять. Но молю вас, пресветлая леди Джейн, умоляю, ради былой нашей дружбы, ради сострадания, милости, любви и добра, — простите меня! Я не могу больше терпеть этого. Я просыпаюсь уже третий или четвёртый день с оттопыренными панталонами — и едва успеваю себя удержать от нарушения обещания. Вспомнив упомянутую вами мельком методику древних монахов, я пытался физически себя за это наказывать, но сделал лишь хуже. Мне представились насмешливые реплики Кэт, с азартом и с заговорщицки прижатой ко рту ладонью следящей за этим, я ощутил, что если буду продолжать «у неё на глазах» в таком духе — то рискую нарушить указ ваш и вновь подвести себя к запретной черте. Прошу вас, леди Джейн, призываю — снизойдите к падению моему! Я уже не знаю, на что мне надеяться и во что отныне мне верить. Каждый новый день мне теперь представляется возможным днём низвержения.

В ужасе, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц! Мне кажется, вы не до конца со мной искренни. Вы как будто взыскуете моего прощения, любви и тепла, но сразу за этим переводите диалог на срамные особенности своего организма. Или всё проще? Вы просите вовсе не о прощении, вернее, не только о нём? Вам, плохому мальчику Вилли, просто-напросто хочется, чтобы высокородная леди Джейн позволила вам скользнуть грязно в панталоны ладонью и заняться развратнейшим рукоблудом? Так, что ли? Если да, то так об этом и напишите. Прямо, открыто, этими вот словами. Будьте честны со мной, принц, если хотите, чтобы я была добра и благожелательна с вами.

Вскинувшая гордо голову Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Да... Да, вы правы. Воистину правы, правы тысячу и тысячу раз. Я, грязный мальчик Вилли, действительно дико желаю, чтобы высокородная леди Джейн позволила мне скользнуть грязно в панталоны ладонью и заняться развратнейшим рукоблудом. Я правда хочу этого... Мне нет оправданий, я схожу с ума от того, что только что написал, но нечестивые помыслы от осознания этого лишь усиливаются. Холодные ванны и пробежки по парку имения давно перестали мне помогать, если я держусь до сих пор кое-как, то благодаря выпрашиваемым тайно у старика-повара кубикам льда из подвала. Пожалуйста, леди Дженни!

С мольбою, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! Бедный, бедный мой мальчик, как же вам тяжело. Мужайтесь, страдания искупают вину, а вы виноваты не только передо мной, но также пред сударыней Кэт и сестрою вашей Виолой. К слову, как протекает ваше общение с ними, не стало ль оно излишне холодным ввиду вашего замыкания в себе и предания безумным извращениям? Нехорошо, когда распадаются близкие связи, особенно — связи родственные. Я хочу, сэр Уильям, чтобы вы общались сегодня с сестрою не менее двух часов — и не урывками по пять-десять минут, а одним цельным блоком. Придумайте какое-нибудь совместное мероприятие, прогулку, охоту, — ах, Уильям, мне ли вам объяснять? Мне бы хотелось наладить меж вами те связи, что ваш срам мог навеки закрыть, а также заставить вас ощутить жгучий стыд от содеянного. Наказывайте себя стыдом за блудливые мысли, вспоминайте, какой вы её представляли или даже до сих пор представляете иногда, — чтобы леди Виола могла насладиться краской на ваших щеках, пусть даже и не ведая о подлинной её причине. Будьте теплы с ней. Как брат. Я бы хотела, чтобы вы, учась к ней относиться по-родственному, а не как безумный развратник, коснулись специально раза три её тела — в тех самых местах, что у развратников будят обычно жаркие помыслы, но у вас, я уверена, сэр Уильям, стыд и благоразумие в полной мере задавят их. В районе груди, в задней области тела чуть ниже спины и в районе левой или правой ноги чуть выше колена. Изобразите эти касания как случайные, как результат обычной неловкости, спотыкания или чего-то ещё. Да, в последнем случае это будет особенно сложно, но выдумать что-нибудь можно. Например, наклониться низко за оброненной брошью и, выпрямляясь, попытаться схватиться ради опоры за тонкий ствол деревца рядом, а вместо ствола случайно вцепиться в изящную девичью ножку? Если вы будете победителем в битве с собой, если при этих касаниях чувства ваши останутся родственными, то леди Виола вам поверит без колебаний, вы же приобретёте драгоценнейший опыт укрощения собственной плоти. Если же нет... Вам, так или иначе, необходимо попробовать, сэр Уильям. Попробовать — и поведать мне сразу за этим о результатах. Если вы и вправду желаете, чтобы я вас простила.

С улыбкою, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Я сделал то, чего вы от меня хотели, хотя не скажу, чтобы мне далось это особо легко. Надеюсь от всего сердца, что и вы дадите мне чаемое. Подробности — не знаю, в силах ли я их приводить. Меня и поныне трясёт, мною правит чувство, что в любой миг может свершиться непоправимое... Я пригласил Виолу после обеда на прогулку по парку, она смерила меня недоверчивым робким взглядом, как будто припоминая сцену почти двухнедельной давности, потом несмело кивнула. Я же застыл у стола, не смея сделать ни шагу, памятуя ваши слова, я представил свою сестру обнажённой, гадкий уд в моих брюках едва ли не сразу же отвердел. Я смертельно боялся, что она обнаружит это, не менее опасался насмешливого взора служаночки Кэт — мне почему-то в это мгновение виделось, что взор её будет непременно насмешливым? — или непонимающе-ледяных взглядов наших высокородных родителей. Она выпрямилась, встав из-за стола, я подал ей руку, думая обвить вокруг талии в джентльменском жесте и как бы нечаянно опустить на миг ладонь ниже, выполняя этим вашу волю насчёт трёх запретных касаний. Но Виола слегка отстранилась, взгляд её загадочно затуманился: «Я не понимаю, что с вами, мой брат». Мне пришлось солгать, что я из-за погоды рассеян. Я полыхал как болванка в горниле кузнеца. Когда мы шли через парк, окаменевшее содержание гульфика препятствовало мне едва ли не на каждом шагу. Сестра, невинно щебечущая, рассказывающая мне о своих уроках хореографии с учителем Антуаном, пару раз как будто кидала удивлённый взгляд ниже моего пояса — и в эти моменты я чувствовал, как со мною готовится совершиться нечто ужасное. Подержав её секунду за талию, помогая перейти через узкий шатающийся мостик, я всё же сместил ладонь на миг ниже в соответствии со своим планом. Ощутив в этот миг её хрупкие ягодицы, её нежную плоть, я представил невольно, как срываю с неё — с родной сестры — платье. В уме зародилась безумная мысль, что леди Виола невинна и благонравна, вряд ли она бы осмелилась поведать даже духовнику, произойди между нами в парке нечто постыдное, нечто позорное, нечто кровосмесительное. Гульфик мой в это мгновение стал слегка мокрым. Я испугался, но, по счастью, это так и не обернулось ничем большим. Вскоре мы присели передохнуть на скамейку у ворот, мне стало легче, но ненадолго. Надо мной довлел долг следующего касания, я же не представлял себе во всех тонкостях, как к этому подступиться. Леди Виола щебетала вполголоса что-то о стихах, о поэзии, я же воображал, как кладу руку ей на колено, задираю бесстыдно край платья, проскальзываю ладонью ей под подол и касаюсь девственных бёдер. Рука её приподнялась, указывая на дерево, которое, по её словам, просил нарисовать её преподаватель изящных искусств. Мне же представилось в этот миг, как её тонкие пальчики, её музыкальные пальцы касаются моего давно уже не мужественного достоинства. Я задышал часто и глубоко. Пытаясь себя устыдить, я попытался припомнить её пятилетней девчонкой. Она и тогда была миловидной — прямо-таки очаровательным ангелом с сиреневыми глазами. Не помогло. В воображении возникла уже откровенно безумная картина — как пятилетняя девочка, невиннейший ангелочек, делает то же самое пальчиками, — и я закусил со стоном губу. — Что с тобой, Уил? — спросила меня сестра, чуть наклонив голову. — Тебе плохо? Я не мог ей ответить, я пробормотал лишь что-то про занывший зуб и попросил её продолжать. Она хмыкнула и вернулась к своему рассказу, взяв при этом с земли небольшой прутик и принявшись им выводить на песке разные абстрактные узоры. Вряд ли мне нужно вам объяснять, леди Дженни, что всё это время я мысленно представлял в её тонких пальчиках вовсе не прутик? Стыд заливал мои щёки. Позже я сам взял в руки прутик, изобразив что-то вроде шутливой дуэли с сестрой, это позволило мне как бы нечаянно уронить его ей на колени. Стряхивая поспешно грязную палку с её чистейшего платья, я словно случайно коснулся сквозь нежную ткань её жарких бёдер. Вы ведь не говорили, леди Джейн, что я должен коснуться её нагой кожи напрямую? Виола не поняла ничего, но её колени под платьем сдвинулись, что привело к вспыхиванию в моём уме нелепых образов и надежд, которые я не решаюсь описать чётко. Осознавая себя предателем, я предложил устроить более серьёзную дуэль на деревянных прутиках покрупнее. Виола приняла эту идею с восторгом, глаза её засияли. Многие ли леди втайне мечтают в детстве о стезе противоположного пола? Дуэль была быстрой и жаркой, из-за необходимости парировать атаки сестры и от них уклоняться я даже лишился проклятого окаменения в брюках, отчасти мне стало легче. Но в то же время я видел, как Виола вспотела под платьем, как она раскраснелась, как тяжело она дышит, что воскрешало вновь в моём разуме самые срамные картины. Я вёл дуэль по заготовленному сценарию, я знал заранее, куда она отступит и где ненадёжное место. В намеченный миг она оступилась, споткнулась, — и я с испуганным видом склонился над нею, как искренне встревоженный брат, чудовище и подлец. — Что с тобой? Тебе плохо, Ви? — Руки мои легли словно сами собою на её грудь. — Сделать тебе... искусственное дыхание? Она смотрела на меня снизу вверх со странно покорным видом, я же ощутил, как от запретного прикосновения к ней, от ощущения двух нежных холмиков под своими ладонями просто схожу с ума. Мне показалось в тот миг, что я могу совершить над нею, над собственною сестрой, что угодно, Виола никому не расскажет. Задышав часто-часто, она покачала головой. Я убрал руки с её груди, те слушались неохотно. Правую руку я при этом сдвинул чуть на секунду, позволив себе ощутить очертания её дерзкой плоти, почувствовать плотный сосок. — Со мной всё в порядке. — Она рассматривала меня со смесью тревоги и ужаса, продолжая лежать, взгляд её упирался всё чаще в мои оттопыренные брюки. — А... с... тобой? Я закусил губу. Мне против воли представилось, как Ви кладёт мне ладонь на постыдное место — или даже я сам склоняю её к тому, сказав, что у меня там опухоль, которую, по врачебному настоянию, должна массировать девичья ручка? — Да. — Я чуть не застонал. Виола наверняка бы послушалась, она верит своему брату, но рано или поздно, хотя бы на исповеди у духовника, ужас бы всплыл. — Со... мной... тоже. Мне захотелось несколько раз присесть перед ней на корточки, распрямиться и снова присесть, ощущая касания ткани брюк и гульфика. Но это бы неминуемо привело к запретному, да и само по себе было слишком близко к запрещённым вами движеньям коленями. Виола наверняка бы всё поняла, поняла хотя бы интуитивно. Продолжая со странной робкой покорностью смотреть на меня, она протянула мне руку, я помог ей подняться. Чувствуя, как гульфик мой заполняется тем не менее чем-то жидким — секрет некоей железы, так, леди Джейн, вы сказали? — я откашлялся и попытался завести невинный разговор о случаях, связанных с чьим-то забавным спотыканием и падением. Не переставая думать при этом о падении собственном. Пожалуйста, Дженни. Я в сущности всё вам уже рассказал, хотя не думал, что у меня хватит сил, остаток разговора с сестрой не представлял собой ничего особенного, хоть и был для меня непрерывным мучением. Сейчас я чувствую себя просто ужасно. Я просто теку под столом — странное выражение, пришедшее мне на ум едва ли не только что, но я не знаю, как ещё это описать. Я чудовище, подлец, лжец, лицемер и развратник. Я вожделею плотски обеих единокровных сестёр и рисую теперь едва ли не ежечасно в уме картины совокупления с ними. Я не могу остановиться. Сейчас я пойду принимать холодную ванну с кубиками льда — возможно, это поможет мне. Во всяком случае, ранее помогало. Но потом в моём разуме снова возникнет Ви. Ясноглазая крошка Виола, сжимающая пальчиками мой грешный отросток. О, нет!..

С горечью и страхом, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Уильям! Знаете что, принц? Мне вдруг подумалось, что вы ведь и вправду игрушка, пожалуй. Ваши нелепые помыслы о моей и о вашей ролях подсказывают вам окольным способом правду, но ужас утаиваемой вами от самого себя истины в том, что игрушка вы своих собственных нечестивых желаний и грёз. Вы ведь об этом догадывались? Вы не задумываетесь о том, чего хочу я. Вы рисуете в фантазиях своих на месте меня некую лукавую ведьму-распутницу, наслаждающуюся вашим падением. Вы кладёте руку на нежную грудь собственной любимой сестры — и, вместо праведного беспокойства за её хрупкое здравие, упиваетесь кратким мигом касания её сокровеннейшей плоти. Вас не останавливают даже воспоминания о взрослении её на ваших глазах, сэр Уильям? Представьте, что было бы, будь она ещё малой девочкой и увидь она вас за вашими грязными действиями — вроде давешнего эксперимента со свечкой. Вообразите, как мерзко и тошно ей стало бы, увидь она вас сейчас, изнывающего от вожделения, сдвигающего и раздвигающего колени, не в силах с ним совладать. О да, принц, я вам дозволяю воистину сейчас сделать это, сдвинуть и раздвинуть колени сколько угодно раз под представляемым мысленно её взглядом, чтобы чувство безумия сцены этой было чётче и ярче. Представьте, как Виола спросила бы вас, в испуге прикрыв рукой ротик, чем вы заняты. Набрались бы ли вы мужества, Уильям, искренне ей ответить? А если бы она, обойдя ваш письменный стол, увидела вас за... той грязью, той мерзостью, которую вы совершали прежде регулярно рукою до Клятвы?.. Увидела там вашу руку? Вы бы остановились, Уильям? Или — нет? Занимались бы этой непередаваемой гнусностью, этим отвратительным извращением при собственной же сестре? Зная, что она смотрит с любопытством, что она видит, как подрагивают ваши плечи?.. Неужели вас бы не остановило это? И даже мысль, что леди Виола, невинная ваша сестра, может подцепить от вас заразу порока, оставшись одна, мысль о том, где могут к моменту этому оказаться её хрупкие пальцы?.. Видите, как ужасен способен быть безвредный на первый взгляд грех. И даже при мыслях об этом — при мысли о том, как Виола нравственно падает, как она закатывает глаза в приливе противоестественной похоти, как её обнажённое тело сводит судорогой и ротик её округляется в бесстыднейшем стоне, — вы всё ещё хотите воистину этим заняться? Сделать это рукой? Осознавая всю глубину вашей собственной пропасти и опасность рассматриваемого нами порока, вы всё ещё просите у меня в том разрешения? Только по правде, Уильям.

В ожидании, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Прошу. Да, вы, скорее всего, целиком и полностью правы. Это бесчестно и грязно. Я — раб своей похоти и по её повелению облачаю вас мысленно в одеянье порока. Даже сознавая все риски, я не в силах остановиться, описанные вами в прошлом письме опасности для Виолы вызвали у меня лишь прерывистый глухой стон и заставили мои брюки слегка увлажниться. Я — зверь, я чудовище, я опасен для нормальных людей и я не могу даже ведать, куда это всё меня приведёт. Но не стану ль опасней я, если буду пытаться сдержать в себе хищника или под натиском всплеска безумия нарушу Обет? Пожалуйста, Дженни. Ради всего святого, прошу вас, дозвольте мне хоть раз...

С мольбою, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Принц Уильям! Вы превысили чашу моего вовсе не ангельского терпения. Я не знала, что вы способны питать сии помыслы к собственным родным сёстрам, включая и ту, которой доселе переписка наша касалась лишь обиняками. Сколько ещё постыдного, сколько разврата и недостойностей я по мере общения в вас увижу? Вы хотите, чтобы я дозволила вам вновь рукоблуд — будем называть вещи их именами. Что ж, ваша взяла, я не в силах противиться далее вашим кошмарнейшим просьбам и я дозволяю вам это. На определённых условиях, разумеется. Вы виноваты пред сёстрами. Вы предали их обеих, хотя и разными способами, вы унижаете образы их в своих мыслях, вы нарушаете любое подобие поведения образцового брата. Вы должны осознать это — вы должны ощутить всю меру своей бесконечной вины, так же как и меру той нравственной пропасти, куда вас загнали ваши несбыточные желания. Вам следует принести извинения им. Хотя бы одной из них, принц. Пусть это будет на сей раз достойная леди Си — довольно грязных фантазий о младшей сестре, наивно и преданно по глупости вам доверяющей. Я не веду речь об извинениях буквального рода — раскрытие правды о надёжном и доблестном добропорядочном брате своём едва ли добрая девушка выдержит? — но вы должны пред нею покаяться хотя бы фантомно, покаяться призрачно, ощутить себя винящимся пред сестрой и жалко осыпавшим свою голову пеплом. Вам следует проникнуть к ней в комнату. В миг её длительного отсутствия. Выбрав период, когда её заведомо не будет в своём будуаре ещё хотя бы час или два. Что потом? Об этом — в небольшой самодельной своего рода книжице, которую я сшила для вас на досуге и разместила внутри адресованного вам второго конверта. Но его вскрыть вы должны будете лишь в комнате Сильвии — и читать содержимое книжицы не более чем по одной страничке за раз в соответствии с их нумерацией. Считайте это, Уильям, новым подстерегающим вашу честь и достоинство испытанием.

Закусив в предвкушенье губу, Дженни.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Снова чувствую себя немного двусмысленно, обращаясь к вам так. Падшая часть моя шепчет злокозненно, что обладательница столь необузданного воображения едва ли достойна носить подобное титулование, но в то же время мне хочется против воли произносить его опять и опять, катая на языке, словно бы вкладывая своего рода интимность в тёплое доверительное обращение — как в знак доверия, соединившего нас странной незримой нитью в обход любых слов. То, что я сделал вчера в покоях у Сильвии, было нелепостью! Горячечным бредом! Но... мне понравилось это — и при возвращении мыслями к этому я ощущаю отвердевание естества. Вы точно уверены, леди Джейн, что это отвратит меня от порока? Ох, извините меня. Я должен оставить недостойные подозрения, я это помню. К тому же части меня, всё время растущей как недоброкачественная опухоль, уже всё равно. Я готов идти за вами, куда бы вы, выглядя ангелом света, меня ни вели. Да, я должен вам рассказать... Не могу преодолеть ощущение, что вы знаете всё и так, что вы следили диковинным образом за моими мыслями и ощущениями, что вы были незримо со мною рядом в той комнате... Простите. Мне надо сосредоточиться. Я проник к леди Сильвии в будуар едва ли не сразу после получения писем от вас, краска от нарисованных вашими письмами росписей в моих грёзах жгла мои щёки, я ощущал, что должен сделать хоть что-то, иначе сойду с ума. Это было кошмарно, безумно, порочно, но грешные образы не покидали мой разум, колени мои на протяжении дня еле удерживались от недозволительных скрещиваний? Случай был невероятно удобным, леди Си отбыла на церемонию по вручению почётного приза за успехи в гекзаметральном стихосложении. Приза, вполне ею заслуженного, старшая сестрица моя всегда себя проявляла в гуманитарных науках, достойных дамы высшего света. В коридорах я вдруг подумал о том, что мне привычно уже прятаться от прислуги, прежде не замечаемой, прислушиваться к малейшему звуку. Пороки часто меняют нас... Но не буду уклоняться от сути. Стоя посреди её элегантных покоев, где отдавалось предпочтение оранжевому и золотистому цвету в убранстве, вдыхая несмело ноздрями слабый сладенький аромат тыквы и дыни — так пахнут порою отдельные используемые моей старшей сестрой благовония? — я засунул руку в карман за предусмотрительно извлечённой мной из конверта тонкой самодельною книжицей. «Великолепно, Уильям, — гласили первые строки первой же страницы в ней. — Следует ли мне применять к вам величественный титул "сэр"? Вы проникли к леди в апартаменты без позволенья последней, вы нарушили всякие нормы цивилизованности, и что послужило начальной причиной тому — избыточное грязное вожделение? "Шлюшка Вилли" — такое именованье, пожалуй, будет уместней для гадкого развратного мальчика». Ноги мои задрожали, я ощутил, как — о нелепость? — от острых упрёков ваших моя запретная плоть наполняется жаром. Слуху моему померещилось ваше приглушенное хихиканье. «Можете возложить на время на собственные брюки ладонь, если уж удосужились последовать моей воле, можете запретным образом коснуться себя — даже не раз и не два. Но — сдерживайте себя, принц Уильям. Вы ведь не хотите пасть окончательно прямо в покоях достойнейшей Сильвии, сделать это как будто под её строгим взглядом, утратив самообладание, свершив это прямо в апартаментах своей единокровной сестры?» Рука моя, лёгшая на брюки уже после первой фразы, задрожала будто бы в лёгкой панике, я почувствовал, что мне хочется застонать. На миг мне действительно захотелось, всей плотью моей захотелось, чтобы сестра моя старшая — частью себя всегда для меня волощавшая менторские наставления — увидела меня таким. «Что ж вы стоите недвижно в дамских покоях, сударь, если уж вы вероломно и подло проникли в них? — Почему-то и эта бичующая ваша фраза на новой странице представилась мне выдавленной вами сквозь смех. — Я хочу видеть ваше двуличие целиком, раз уж вы решили мне показать свой скрытый образ грязного зверя. Пройдите же к шкафчику леди Сильвии, поройтесь в её самых личных вещах, найдите её самые сокровенные и интимные предметы одежды. Сделайте это прямо сейчас». Рука моя неохотно оторвалась от паха, я сделал шаг к шкафчику. Чувство нереальности происходящего, владевшее мною с самого начала выполнения просьбы из предыдущего вашего письма, усилилось едва ли не вдвое. Уже недозволенное проникновение в чужие покои — покои леди! — было чем-то немыслимым, чем-то запретным, мне грозил пожизненный остракизм, если кто-то из проходящих в неурочный час мимо слуг увидит меня за подобным. Но — перерывать без спроса личные вещи прекраснейшей дамы? Причём — известной мне с детства строгостью леди Си? Каждое движение моё от страха стало медленным и неуверенным, руки мои сделались липкими от пота. Со стыдом я подумал вдруг, что дело может быть не только в обычном поту, что на руках моих мог остаться запах моих тошнотворных выделений, — нелепо, конечно, я ведь совершал омовение, но в таких случаях ум не всегда повинуется логике. А вдруг леди Сильвия уловит этот смрад своим носиком, почует его на своих вещах по возвращении? Мысль эта почему-то сделала ещё твёрже плоть в моих брюках. Странный жемчужно-белый предмет во втором сверху ящике показался мне смутно знакомым, я застыл, осознав со смущением, что видел в чём-то похожем вас — да, вас, леди Джейн, в тот самый день, перевернувший навек остатки моего существования. Зыбкий полупрозрачно-призрачный предмет одеяния, невероятно фривольный, но в то же время манящий. Я попытался изгнать из памяти пленительный образ вас перед зеркалом, но в то же мгновение — если не раньше? — мне представилась леди Сильвия в той же одежде. Леди Си. Моя грозная сестра за еле скрывающей тело шалью. Рука моя прижалась вновь яростно к низу живота. «Вам нравится представлять сестру вашу, принц Уильям, в подобного рода одеждах, не правда ли? — книжка, страницы которой я от безысходности снова открыл, укрепила моё ощущение, что вы незримо наблюдаете за мной откуда-то издалека. — Представлять, как она надевает медленно один за другим эти предметы одежды, красуясь величественно перед зеркалом. Представлять, как она снимает их». Я клацнул зубами, стиснув их, чтобы не застонать. «О, я не сомневаюсь, что это так. Ну же, сэр Развратник, прижмите к ноздрям своим деликатнейшие предметы её облаченья, вдохните их запах. Попытайтесь представить, что вы чувствуете аромат непосредственно тела леди Сильвии, интимных частей её тела, прижимавшихся в своё время прямо к этой одежде. Вам ведь хотелось бы этого?» Рука моя задёргалась как попрыгунчик, я застонал тихо, прижав и правда к ноздрям откровеннейшую пижаму сестры, в воображении моём была лишь она, её прекрасное тело. Её нагие бёдра, её колени, кажется, мне представился даже смутно её нагой бюст? «Поцелуйте её одежду, Уильям. Представьте, что вы целуете её — возвышенную и неповторимую леди Си — там, где никогда бы не осмелились поцеловать наяву». Я сделал и это, жадно, как зверь, лобзая жемчужно-белую ткань её невесомой пижамы, выбирая при этом — хотя не без краски на щёках — самые запретнейшие места. Рука моя в какой-то момент слабо хлюпнула, я осознал, что в брюках моих стало мокро. «Вам бы хотелось этого, правда ведь, сэр Уильям? Увидеть сестру свою леди Си — единокровную и недоступную — в облачениях подобного рода? Увидеть её совершенно нагой? Ну же, скажите вслух это. Не кратким "да" — скажите это всё сразу». — Д-да. Хотя и не вмиг, но последняя фраза ваша всё же дошла до моего одурманенного рассудка. — Да, я хотел бы, — кощунственные фразы слетали с моего языка с удивительной лёгкостью, я уже даже почти не боялся, что их кто-то услышит, что кто-то может стоять за дверью этих покоев? — увидеть единокровную сестру мою леди Си-ильвию... в облачениях подобного рода. Увидеть её... ааааах... соверше-е-енно нагой. Рука моя окончательно потеряла всякий стыд и совесть в эти мгновенья. «За всё надо платить, достойнейший принц. За подобное — подобным. Кто хочет чего-либо от партнёра, должен быть готов пойти на аналогичную уступку сам». Спину мою ожгло холодком, я угадал смутно дальнейший ваш текст, ещё не прочтя его. «Разденьтесь, Уильям. Прямо здесь и сейчас. Целиком». Чувство сюрреализма происходящего снова усилилось, стало всеподавляющим, реальность превратилась для меня вся в мистический сон — или в похабнейший сон? Я скидывал вниз рубашку, расстёгивал пояс брюк, извлекал из гульфика свою раздувшуюся сверх всяких мерок плоть, ощущая, что мне хочется истерически рассмеяться. Отступив на шаг от последнего предмета одежды, я нервно хихикнул, чувствуя подступающее сумасшествие. А был ли я нормален когда-либо? Я стою голый в покоях старшей сестры и тискаю брызжущий влагой детородный отросток! «Да, доблестный сэр. — Книжечка в левой руке моей, как всегда, предугадала моё настроение. — Непереносимо позорно, кошмарно, немыслимо стоять сейчас так в её комнате, правда ведь? Вот бы прекрасная Сильвия увидела вас сейчас?» Я слабо вскрикнул от этой мысли, ноги мои почти подкосились. «Возьмите в руку один из предметов её одеяния, сударь, — велела задумчиво следующая страница. — Тот, который вам запомнился больше всего. С которым вам больше всего понравилось баловаться. Возьмите — и прикоснитесь им к своей запретной плоти, проведите им по ней, словно бы вытирая её. Представьте, как сестра ваша следит за этими действиями, как личико её скорчивается в невыразимой гримаске отвращения и стыда, как она жмурится, не в силах созерцать собственного брата за этим. Можете также представить — о, только представить? — что касаетесь в этот миг своим недостойным органом её тёплой кожи». Я представил — и орган мой от одной этой мысли сделался твёрже прежнего, стал каменным как скала, нет, металлическим, как поршень. Не контролируя себя, я прикоснулся слабо шелковистой пижамкой к своей алой плоти — и застонал, застонал тонко и прерывисто, мне пришлось замедлить действия почти до предела, чтобы не извергнуться прямо на ткань. «Да, сэр Уильям. — Мне померещилось снова ваше хихиканье, ваша полуприкрывшая ротик ладонь, тепло в ваших смеющихся глазах. — Вам ведь хорошо, правда?» — Д-да, леди Джейн. — Произнося зачем-то вслух эти слова, я почувствовал снова риск извергнуться на белёсый шёлк пижамки сестры. — Очень... «А знаете, я вдруг подумала, что вы ведь хотели увидеть свою сестру не только нагой. Вы хотели узреть её в этих одеждах. Почему бы вам самому не надеть тот предмет облачения, с которым вы играли только что? И дополнительные предметы — если один только тот не составляет полного одеяния даже для спальни». Что-то горячее запульсировало остро у навершия моего детородного уда, я отстранил даже в сторону белую ткань, дыша тяжело и часто. В глазах моих потемнело. «Смелей, принц Уильям, — недвусмысленно повелела страничка. — Сделайте это». Руки мои комкали, расправляли и снова комкали несчастный предмет одежды. О нет, леди Дженни, я не мог даже помыслить о неповиновении вам, хотя ещё месяц назад мысль эта показалась бы мне безумной. Но разве не к этому меня готовили те молитвы? Разве не в готовности сделать это я клялся когда-то каждый вечер? К счастью, на пижаме не было никаких узелков и сложных застёжек, с которыми мужской ум не смог бы справиться. Но всё равно мне в моём состоянии непросто было понять, как начать надевать её. «О да, доблестный сэр. Вы — леди Си. Так странно, так непередаваемо стыдно и сладостно ощущать себя девочкой?» Щёки мои опять обожгло, я попытался облизнуть пересохшие губы, но язык тоже был довольно сухим. Я осознал, что строки ваши теперь опережают события, перевёл беспомощный взгляд обратно на пижаму — и, словно в некоем озарении, понял, куда следует продеть руки, а куда ноги, чтобы облачиться в неё. Это было несложно. Если не считать того факта, что упругая ткань едва ли не сразу сдавила тисками моё трепещущее достоинство, отчего мне пришлось закусить до боли губу, чтобы не излить семя теперь уже прямо на внутренности сестринской пижамы. Слабо пошатываясь, еле удерживаясь, чтобы не прижать руку к паху и не кончить всё вопреки здравому смыслу, я кинул взор на новую страничку вашей книжечки. «Я хочу, чтобы вы подошли к зеркалу, если, конечно, уже не стоите у него. Во всех дамских комнатах всегда есть огромное зеркало. Окиньте себя взглядом. Представьте, что вы — это леди Си. Сильвия, позами которой, жестами которой вы можете управлять. Примите те позы, сделайте те движения, за которыми вам хотелось бы видеть вашу сестру». Вопреки ожиданиям, сделать это оказалось не так уж и трудно. Главную сложность составил бугор в районе паха, который сестре никак нельзя было приписать, но, стоило мне загородить его рукой, как взгляд прилип невольно к чашечкам сверху, чашечкам, что должны были обхватывать прекрасную грудь. Мне легко было возомнить, что предо мной стоит леди Сильвия, строго меряющая меня взглядом, меня, недостойного брата, распутника, ренегата, проникшего обманным путём к ней в покои и облачившегося в интимнейшие из её одеяний. От этих мыслей рука моя против воли зашевелилась, взгляд же леди Си в зеркале — вот дивное диво? — из презрительно-строгого сделался словно бы самую чуточку мягким. В нём мне померещилась крохотная доля рассеянности, словно бы неповторимая Сильвия — гроза и угроза всех моих недозволенных дум или дел? — на миг сама призадумалась, в каком виде могла бы сейчас приглянуться своему мерзкому брату. В уме моём сама собой зародилась дикая мысль — мысль о движении, кое она могла б совершить. Вскинув свободную руку, я провёл ею дерзко по дивным чашечкам сверху, провёл, представив себе леди Си — как некогда вас? — ласкающей грудь. И — застонал, чувствуя, что другая моя рука, загораживающая с неловкостью пах, по-прежнему не бездействует. Одновременно со мной слабо застонала она — призрачная Сильвия в зеркале — ноги её пошатнулись, щёки её зарумянились, в строгом взгляде появился словно бы лёгкий испуг. Ладонь её, прижатая к низу живота, задрожала как сумасшедшая, что привело к потере мною самим рассудка. «Да, сэр Уильям. Правильно, — словно шепнула лукаво книжечка. — Не останавливайтесь». Я вскрикнул — или то вскрикнула, утеряв власть над собой, зазеркальная моя сестра? Ноги мои подогнулись, я полуприсел на корточки, видя в то же время, как сползает на пол она, не отводя взора от её глаз, горящих никогда не испытываемыми ей на публике чувствами. Пальцы мои — или её, этой лицемерки, этой ханжи, этой высокороднейшей резонёрки, а на деле, оказывается, развратной шалавы? — согнулись, рот приоткрылся в алчущем, бесстыдном, возмутительном стоне. «Да, это она, принц. Ваша сестра. Такой вы хотели всегда её видеть?» Отведя взгляд от пылающих жаром строчек, я кинул его снова в зеркало. Леди Си там уже раздвинула ноги, полулёжа на полу у стены, почти плача от пароксизма желания, задыхаясь от неудовлетворённого влечения, — и рука моя стиснула плоть сквозь пижаму опять, стиснула её ещё раз, стиснула заново. Моя неповторимо-строгая Немезида. Ангел возвышенности и чистоты. Сходящая с ума от похоти шлюшка, стонущая от вожделения, самоудовлетворяющаяся бесстыже пред зеркалом, едва лишь оставшись наедине с собой в своей собственной комнате. Лицо моё исказилось, а рука уподобилась молнии, я вскрикнул громче. Вскрикнул опять. Пламя взорвалось в низу живота, девушку в зеркале трясло и глаза её были наполнены негой. Я зажмурился от осознания непереносимого — словно бы я, лично я и прямо сейчас, дерзновенной рукой своей совращаю её, вгоняю леди Си в круг похоти и страстей, ввожу её в мир порока, мир счастья? — и, всего несколькими движениями, заставил её и себя почти завизжать, сгорая в огне, чувствуя нестерпимую боль и одновременно невыразимую сладость, нас растворившую. ...Глаза мои приоткрылись. Сначала я посмотрел в зеркало. Увидев там вовсе не девушку — увидев там юношу, наследника высокого рода, в опоганенной склизким семенем женской пижаме. Развратника и греховодника с довольным сверх всякой меры лицом, держащим до сих пор на срамном уде своём дрожащую руку. Ощущение взгляда в Ад... ...Передёрнувшись, я кинул взор в вашу книжку. Перелистнул несколько страниц — с поддразнивающими фразами, явно написанными на случай, если у меня будет больше выдержки? — и прочитал дальнейшее. «Вам ведь п о н р а в и л о с ь это, ваше высочество, не правда ли? О да, вам тошно и стыдно, тускло и мерзко, но вы никогда не забудете той отвратительной бездны, которую сегодня узрели в глубинах себя». Дыхание моё почти остановилось. Я не мог, казалось, пошевелить даже взглядом, как не мог и спорить с написанным. Мне действительно это понравилось — и в то же время я понимал, что по всем законам нравоучительных басен теперь обречён. Пожалуй, лишь вирши маркиза де Сада бы пощадили меня? «И леди Си в и д е л а это, о да, вы можете не сомневаться, Уильям. Не физически — но она в некоем смысле смотрела на вас всё это время. Видела каждое ваше действие и каждый ваш шаг, принц. Как вы думаете, что она должна теперь чувствовать?» Я закрыл на минуту глаза. Я не мог представить это, лучше было не пытаться. Дыхание вернулось ко мне, но стало сиплым и слегка сбивчивым. «В этом и состоит цель вашего духовного пути на моём попечении. Вы должны осознать свою духовную низость, осознать её целиком. Понять, что беспомощны без проводника, после чего довериться мне целиком». Я давно понял это, пресветлая Джейн. Я — ничто без вас. Тряпка. Даже если не говорить о том, что ввиду данных клятв глупый мальчик Вилли не может без дозволения своей леди заняться отвратнейшим рукоблудом. И мне это нравится, что самое странное. Мне просто невыразимо, истерично, даже умопомрачительно это нравится, хотя порою от долгих мыслей об этом мне хочется плакать... «Приведите теперь одежду прекраснейшей Си в порядок и спрячьте обратно в прежнее положение. Возвращайтесь к себе. Но следы семени с её облаченья не оттирайте — пусть всё остаётся как есть. Если ослушаетесь, считайте с этого момента недействительными любые мои разрешения на действия с вашей плотью». Меня словно ударило под дых, в висках закололо. Не то чтобы я представлял, как вообще можно теперь оттереть от семени пижаму сестры, однако — даже не попытаться? Прямо так сунуть в шкафчик бельё её с грязными белыми брызгами? Это ведь не леди Виола, которую смущение и неопытность могли б удержать от вопросов при появлении странных следов на одежде. Сильвия вполне может устроить прислуге скандал. Но... Как в тумане предо мной пронеслись все предыдущие дни. Я сознавал, чётко осознавал, что не смогу совладать с собственной плотью без вашего разрешения. За дверью мне послышались чьи-то шаги. В панике я сорвал быстро пижаму с себя, кажется, чуть повредив одну из второстепенных ажурных лямочек. К счастью, тревога оказалась ложной. Пожалуй, больше мне не о чём рассказывать, леди Джейн. Я сделал всё как вы хотели. Или как не хотели — я путаюсь слегка в ваших планах. Сижу теперь с бумагою и чернилами, готовясь запечатать письмо и вызвать человека для отправки его к вам, а затем — предаться сну. В этот раз я не тяну особо с отчётом, как видите, составил его на следующие же сутки после случившегося. Но — странное дело — меня пробирает вновь так, как если бы тело моё копило плотскую страсть две недели. В этом, бесспорно, виновны воспоминания, которые мне пришлось оживить при подготовке послания. Вчера я лег спать как в дурмане, не думая ни о чём, но сегодня меня преследуют неотступно мысли о леди Сильвии, о том, что могла она вчера думать и чувствовать. Поняла ли она, что случилось, увидев забрызганную пижаму, заглядывала ли вчера вообще она в этот ящик шкафчика? Или, быть может, сочтя непонятные брызги новомодным средством от моли, натянула опоганенный шёлк на себя, прижалась всеми нежными участками своей плоти к моему мерзкому семени?.. Сильвия... Сестра моя и наставница, как я виноват перед вами... Простите меня, леди Дженни. Мне не следует записывать для вас эти сумбурные помыслы. Я не в полной мере понимаю, зачем пишу это, хотя часть меня — понимает прекрасно. Но лучше я не буду вдаваться в эту скрытую грязь, мне и так перед вами неловко. Лучше мне завершить на этом письмо.

С благодарностью, искренне ваш Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Сэр Уильям! Как видите, я тоже нарушила неписаную традицию задерживаться на время с отправкой следующего письма, взамен уговорив своего человека сразу же принести вам ответ. Интуиция подсказала мне ознакомиться немедля с вашим пространным отчётом — и я не ошиблась, судьба в полной мере вознаградила меня за спешку. Мне нравится ваша откровенность и доверие, принц. Мне нравится, что вы слушаетесь меня, даже осознавая, что вам неведомы в полной мере мои душеспасительные мотивы. Мне нравится, наконец, даже стиль, которым вы пишете мне ваши письма. Но, конечно, вы понимаете, что всё это было лишь тестом, было всего лишь проверкой, которую вы в очередной раз не сумели благополучно пройти? Я уповала на волю вашу, на вашу выдержку в борьбе с искушением, вы же — опять провалились, выполнив досконально все указания книжечки, самоудовлетворяясь гнусно пред зеркалом и испытывая от этого сумасшедшее удовольствие. Плохой мальчик. Вы должны быть наказаны. В знак кары я потребую от вас представить мысленно невообразимое в постели своей перед сном, представить себе такое, чего в принципе не только не могло бы быть никогда, но и что не имеет права на существование. Представьте сестру свою младшую леди Виолу полностью. Целомудренно обнажённой. Представьте сестру свою старшую леди Сильвию. Бесстыдно нагой. Представьте, как вторая совершает шаг к первой, кладёт ей руку на грудь совсем не родственным жестом, смотрит в глаза смущённо ахнувшей девушке, проводит пальцами по её пурпурным соскам. Тело леди Ви вздрагивает, она закусывает губу, давя протест, губы леди Сильвии искривляются в лёгкой улыбке. Старшая ваша сестра обнимает младшую, целует её в край брови — странно, но поцелуй этот не выглядит вовсе невинным? — целует в уголок рта. Правая рука её, обвившаяся вокруг талии Ви, соскальзывает назад, проникает меж ягодиц хрупкой девушки, леди Ви чувствует касание пальцев сестры в районе сокровенных заветных интимнейших створок — и глаза её недоумённо приоткрываются. Леди Сильвия улыбается. Пальчики её, касающиеся леди Ви самым бесстыднейшим образом, то проникают чуть глубже, то на миг отстраняются, златоволосая девушка словно бы держит на взводе заряженное оружие страсти. Виола стонет безвольно, Сильвия тем временем чуть наклоняется, впиваясь поцелуем в её робкую грудь. «Нравится?» — слышен вкрадчивый шёпоток. «А если вот так?» Следующий поцелуй златоволосой девушки касается области живота. Но это не всё — губы Си приоткрываются, кончик её языка проскальзывает по дрожащей от удовольствия коже, Виола чувствует, как язычок этот движется сверху вниз к запретнейшим уголкам её тела. «Продолжать?» — шепчет коварно сестра... Что ответит Виола? Что будет дальше? Вы, принц, должны будете во всех красках вообразить себе это — как и вообразить описанную выше сцену — когда будете сегодня лежать перед сном в постели. Да, это нелепейшее зрелище для ума, да, это кошмар, бесстыдство и грязь — представлять себе своих невинных сестёр греховодницами подобного рода. Но, Уильям, вы должны быть наказаны за свои похотливые думы. Накажите себя. Держите в уме своём эти образы не менее получаса. Разумеется, поскольку это кара за нечестивые поползновения, она никак не должна породить нечестивых поползновений новых. Вы не должны запретным образом касаться себя. Впрочем, воля ваша уже выявила отвратительную слабину, поэтому я вам всё же даю разрешение на эти касания — скрепя сердце и с крайним сожалением. Даю вам дозволение даже семяизвергнуться — хотя не знаю, каким чудовищем нужно быть, чтобы под действием гнусных образов этих дойти до такого. В этом случае, Уильям, можете остановить процедуру. Но вы должны будете собрать семя в стакан или бокал, после чего тайно поместить его в лёдник на какую-нибудь дальнюю полку. И детально мне рассказать о случившемся. Но постарайтесь сдержаться от этого.

Кусая хмуро губу, леди Джейн.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Я не смог. Вы, конечно же, знали, что я не смогу... Я лег в постель, пригасив газовый рожок, но даже в темноте чувствуя на себе ласково-насмешливый взгляд вашего возвышенного портрета. Я закрыл глаза, попытавшись представить отчётливо обрисованную вами картину. Едва ли не сразу я ощутил, как топорщится моё одеяло, почти что услышал ваш тихий смешок. Жмурясь крепче, я представил, как поцелуи леди Си опускаются всё ниже и ниже по животику Ви, как Ви тихо стонет, как бёдра её раздвигаются... Я перевернулся в этот момент на живот, думая так обуздать вожделение, но стало лишь хуже. Я ёрзал в кровати, мой отвердевший уд скоблился о простыню, а леди Сильвия в моём воображении в этот миг — о нет, неужели я напишу это? — бесстыдно лизала свою младшую сестру между ног, алчно вылизывала её, впитывая каждую капельку выделений, хоть я и не имею понятия, есть ли таковые у дам и отличаются ли они значительно от мужских. Ви в моём уме закричала. Я перевернулся рывком и схватил рукой уд, чувствуя, что не могу, не в силах уже удержаться, не могу себя остановить. Я застонал слабо сам, а Сильвия с коварной улыбкою в моём разуме — как я смогу отныне смотреть в глаза сёстрам своим наяву? — перевернулась, изменила своё положение над беспомощным телом Виолы так, что пред глазами малышки оказались интимнейшие участки тела развратницы, запретнейшие уголки её плоти. И тихо шепнула: «Лижи». Виола вскрикнула протестующе, попыталась освободиться, но в следующее мгновение губы Сильвии снова добрались до её естества. Кончик её языка затанцевал, загарцевал на заповеднейших складках, леди Ви застонала, всё тело её напряглось как будто в преддверии заключительной судороги. Но вдруг язык Сильвии неожиданно замер — и она словно бы со смехом сквозь голос вновь повторила команду. В сиреневых глазах Виолы стояли слёзы... Она, почти плача, провела языком по открывшейся ей алой расщелинке... Я вскрикнул. Это было превыше моих, превыше чьих бы то ни было сил. Невозможное, невообразимое, нелепое совокупление двух прекраснейших дам, являющихся мне к тому же единокровными сёстрами, тонкий язычок леди Ви меж ног беспардонно смеющейся Сильвии, моя собственная позорная длань, стиснувшая мерзкий уд до предела, — всё это сжалось в одну жаркую точку и заставило меня закричать. Меня рвало на постель, рвало раскалённым свинцом и расплавленным оловом, низ живота моего словно стал дверью, распахнутой в саму преисподнюю. ...Я собрал кое-как семя с простыни в хрустальный бокал и спрятал в лёдник. Собрать, разумеется, удалось не всё, часть безвозвратно впиталась в ткань. Бокал стоит там до сих пор.

Не знающий, что ещё добавить, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Да, Уильям. Простите, но сил расточать более волю рассудка на жеманные интеллигентнейшие приветствия или прощания у меня теперь нет. Вы знаете, кто вы. Знаете, быть может, лучше меня, наивной девчонки, думавшей перевоспитать прямое порождение Ада. Как глупа я была, думая, что пытаюсь помочь вам, в то время как вы на свой лад играли со мной словно кот с мышью? Вы знаете, чем вы вчера занимались в постели. Вы знаете, что сказала бы ваша мать, что сказали бы прекрасные леди Сильвия и Виола, откройся им мимолётно хотя бы ничтожная часть ваших кошмарнейших помыслов. Вы знаете, что изрекла бы вслух служанка Катрин, как искривилось бы гримаской отвращения её прелестное личико, выясни она вдруг, в какие ситуации вы мысленно её ставите и какие слова в уста её вкладываете. Знаете ведь? Более того, бьюсь об заклад, вам это нравится. Вы ведь наверняка сейчас опять рукоблудите, гнусно ласкаете свою презренную плоть, читая эти мои гневные обличающие строки письма. Нет? Я хочу, чтобы вы делали это. Засуньте руку прямо сейчас под пояс собственных брюк, Уильям, я вам приказываю! Любое другое поведение будет лицемерием, будет ложью, грехом едва ли не худшим, чем блуд. Да, перечитайте моё письмо с начала сейчас, дойдите вновь до этой текущей строки, испытывая греховное удовольствие. Я не сомневаюсь, что вы сейчас это делаете, такова ваша подлинная природа. Вам нравится мысленно подвергать унижению даже ближайших людей, упиваясь пусть даже воображаемой властью над ними, глумясь над высоким и подвергая насмешкам всё самое лучшее. Как я могла не понять? Представьте Виолу спящей, представьте, как проникаете втихаря ночью украдкой в её опочивальню и с тихим присвистывающим дыханием греховодника расстёгиваете пуговицы своих брюк. Представьте, как ваш гнусный орган ложится на её великолепные чёрные волосы, странствует по её кукольному лицу. Прижимается на миг к её губкам — черты личика Ви вздрагивают на миг, щекотка дыхания её осеняет навершие вашего грешного уда. Но дитя всё ещё спит, хотя губы её приоткрылись. Вы бы проникли так в апартаменты Виолы, принц, если бы я приказала? Ответьте не мне — себе. Не прекращая постыдные ласки, выведшие наружу всю вашу суть. Вы б завёли свой низменный уд глубже меж её губ, пользуясь тем, что ротик её отворился? Дабы почувствовать, как эта юная фея будто бы лижет вам его язычком. Верно ведь, принц? Не останавливайте себя. Можете ввести в свои мерзкие грёзы и Сильвию, старшую вашу сестру, всегда бывшую вашим ментором и авторитетом, чем она наверняка унижала вашу дьявольскую гордыню. Воздайте же ей добром за добро, превратите её в фантазиях ваших в марионетку вашей противоестественной похоти, представьте, как нагой она стоит на коленях пред вами и как ваш смрадный источающий зловоние орган касается её личика. Вот она вытягивает руку вперёд — не понимая происходящего, не понимая, что за злая воля руководит её действиями? — и её пальчики стискиваются неуверенно на вашей плоти. Красная, тяжело дышащая от стыда, изо всех сил сражающаяся с собой, но неспособная остановить ни одно движение своего тела, она приоткрывает ротик — и, зажмурившись от ужаса, вытягивает язычок. Игривая, заставляющая вас содрогнуться щекотка, танец сестринского язычка по цепенеющему стволу. О, принц, вам это так приятно? Ответьте — хотя бы себе самому. Представьте снова Виолу, приоткрывшую полубессознательно губки уже целиком, лижущую ствол вашего бесстыдного органа словно самую лучшую из конфеток. Вы с едва слышимым стоном на краю пропасти выдёргиваете его, отстраняетесь слабо — и ваше семя разбрызгивается по невинным чертам её личика, по чёрным волосам. Вы с тихим вздохом ещё на шаг отступаете, вы готовы провалиться сквозь землю, но дитя по-прежнему спит, а жемчужно-блестящие струйки на её губах и лице придают ей странное очарование. Представьте вновь Сильвию, умирающую от стыда, Сильвию, которая против воли своей — голая перед родным братом! — взяла в свой рот целиком ваш детородный орган и двигает взад-вперёд по нему кольцом крепко сдвинутых губ на манер опытной проститутки. Она смотрит отчаянно вам в глаза, словно пытаясь взмолиться о помощи или о пощаде, но язык её наперекор этой безмолвной мольбе ускоряет движения, щекочет головку — о, принц! — не в силах сдержаться, вы извергаетесь в рот ей, пытаетесь вновь отступить, но, как и в прошлый раз, это приводит лишь только к тому, что жемчужно-белые струйки осеняют волосы и лицо вашего строгого ментора. Признайтесь, вам ведь приятно в фантазиях своих мысленно представлять это, Уильям? Признайтесь не мне — себе. Вы ведь сейчас рукоблудите, чувствуя себя на краю, представляя сестёр, заляпанных вашим семенем, беспомощных и прекрасных? Вы ведь хотите этого. Ответьте хотя бы себе самому, принц, не прекращая постыдных движений ладони. Я серьёзно, отвлекитесь от дальнейшего чтения письма временно и ответьте себе самому — вы бы хотели увидеть ваших прекрасных сестёр в семени вашем, хотели бы, чтобы они распробовали ваше семя на вкус? Ответьте в течение ближайших пяти секунд, не давая себе времени на размышления, на лукавство, на ложь и увёртки. Хотели бы — или нет? Я жду, Уильям. Итак, я надеюсь, вы дали ответ. Если он был отрицателен, то я за вас рада, вы сумели успешно пройти хотя бы моё новое испытание и частично освободить свою душу из силков Преисподней. Вы в этом случае можете не вскрывать второй вложенный внутрь конверт с надписью «Прочесть после основного письма!», содержимое его было написано не для вас и вы в его чтении больше совсем не нуждаетесь. Если же он был положителен или близок к такому — это печально. Ну, разверните тогда упомянутый выше конверт, достаньте письмо оттуда и прочитайте написанное.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Что ж, сэр Уильям. Я не могу сказать, чтобы выбор ваш оказался для меня неожиданностью, я чувствовала нарастание этих струнок в вашей душе и с умением опытной пианистки играла на них. Мне было нужно вывести вашу грешную суть на чистую воду — чтобы вы узрели себя и ужаснулись. Прежде я пыталась использовать для этого ваши грёзы, но грёзы как таковые нечасто оборачиваются на практике чем-то плохим, это послушный мирок, подвластный нашим желаниям. Это плохой тренажёр для укрепления воли и здравости мозга, позволяющей нам отличать хорошее от дурного. Пару раз, впрочем, я подталкивала вас к свершению рискованных действий в реальном мире, но угроза достоинству обычно затрагивала при этом только лишь вас и не затрагивала кого-либо третьего. Извращённые рыцарские понятия вполне могли вас заставить при этом не думать особенно об угрозе? На этот раз будет иначе. В этот раз вам придётся непосредственно ощутить, как ваши кошмарные грёзы ставят под удар чужую честь и достоинство, как вы превращаетесь в зверя, открыто глумящегося над другим человеком, — и как это гнусно. Вы — напоминаю вам, что вы поклялись, Уильям, исполнять мою волю? — достанете в ближайшие дни из лёдника бокал с вашим гнусным семенем. Даю вам на это суток двенадцать — хотя если вы, принц, станете с этим тянуть, то рискуете, что запах жижи станет совсем омерзительным. Сразу за этим вы добавите туда мёда, воды, каплю розового масла и щепотку корицы, тщательно перемешаете. Пропорции выберете так, чтобы бокал целиком заполнился сладким жидким коктейлем неопределённо-приятного вкуса и запаха, напоминающего о медицинских делах. Разлейте его по двум рюмкам поменьше. Навестите по очереди — сначала с одной рюмкой описанного выше коктейля, затем со следующей? — леди Виолу и леди Сильвию. Поведайте каждой из них, что это особенный эликсир, присланный вам знакомым лекарем-травником из Индии, с которым вы начали переписываться благодаря попыткам написать диссертацию по химии. Согласно легендам, он даёт долголетие и улучшает навеки внешность. Можете не особенно изображать убедительность, можете рассказывать об этом со смехом — вы ведь, в конце концов, не какой-нибудь восточный там суевер? — но в целом делайте вид, что доверяете эликсиру. И убедите каждую из них распробовать его, выпив не меньше половины рюмки. Про вторую половину рюмки скажите, что её необходимо втереть прямо в волосы, в волосы, лицо, шею и плечи. Если у вас будет шанс, принц Уильям, пристально наблюдайте за этим, следите без перерыва, как сестринские губы касаются вашего семени, как девушка пьёт его, как склизкие сопли, вонь каковых лишь слегка скрашена благовониями, размазываются по её личику, шее и волосам... Я хочу, чтобы вы неотрывно следили за этим, осознавая всю мерзость происходящего. А также — осознавая, что вы, не кто иной как только вы сами, Уильям, поставили Виолу и Сильвию в это безумное положение. Ведь, не будь ваши грёзы столь ужасны, постыдны и омерзительны, не выдохни вы минутою ранее положительный ответ на мой прямой честный вопрос, не пришлось бы вам ныне читать эту часть моего письма? Вы этого хотели. Обычно я оставляю вам отступные своего рода, Уильям, здесь же их нет. Вы слишком глубоко провинились перед своими сёстрами, чтобы иметь шанс отступить. Впрочем, вы можете разорвать целиком все отношения и всякую переписку со мной — вам для этого будет достаточно до истечения двенадцати дней не выполнить мною назначенное. В этом случае я вас освобожу от всех мне принесённых обетов, включая и держащий в плену низменную часть вашего естества. Но до тех пор, пока вы не осуществите указанное — или же не откажетесь к исходу двенадцатого дня от связи со мной? — я вам воспрещаю любые «молитвы» описанного мной образца, воспрещаю вам любые попытки самоудовлетворения за пределами чтения и перечитывания вами этого моего письма, разрешаю лишь разве что эпизодические и не приводящие к чему-либо сильному сдвиганья коленей. Если вы выполните указанное — вам будет дозволен один молитвенный ритуал и одно семяизвержение. Я жду отчёта о наказании, сэр Уильям. Да, разумеется, впоследствии вам будет необходимо письменно и правдиво поведать мне о произошедших в связи с моим приказом событиях. Обо всех — включая пронёсшиеся в вашей голове мысли и испытанные ощущения. Решайте.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Чем дальше, тем всё труднее мне исповедаться пред вами во мной совершаемом. Вы были правы, рассуждая о том, что унизить другого для рыцаря и для джентльмена может быть куда хуже, чем унизить себя. Чего вы не знали — или, быть может, не сумели предугадать? — что даже безмерный космический ужас этот в душе моей, привыкшей к стыду, способен будет расплавиться в греховное противоестественное удовольствие. Как вы догадывались, я действительно мастурбировал грязно, предавался отвратительному греху Онана, читая предыдущее ваше послание. Следуя вашему указанию — и одновременно словно бы наслаждаясь тем, что оно освобождает меня от ответственности. Я ублажал свою плоть, читая и представляя себе, что сделал бы с Виолой и Сильвией против их воли. Я был почти на краю — удерживая себя лишь величайшим напряжением воли, ведь семяизвержение вы мне в этот раз не позволили. И, само собой разумеется, находясь в бреду противоестественных дьявольских грёз, едва ли не на каждый вопрос ваш в письме я выдыхал «да». На каждый — включая и финальный вопрос о том, какими своих сестёр я бы захотел видеть. Это было кошмарно. Но не меньшим безумием было, когда я обнаружил, прочтя ваше жуткое поручение во втором вложенном конверте, что с уст моих сорвался идиотский смешок, что рука моя сжалась крепче на презренном органе. Мне — хотя и на миг — понравилось это. Понравилась мысль сделать это с Сильвией и Виолой. Я не знаю, что я совершил бы, не оставь вы мне странной лазейки в виде возможности необратимого окончательного разрыва всех с вами отношений. Допускаю самые нелепые и гротескные вещи вроде самоубийства, ухода в монастырь, рассказа духовнику обо всём или просто признания в плаче во всём перед сёстрами. Но шанс отделаться от навязанного мне обязательства путём двенадцатидневного безучастия и бездеятельности одарил меня лучиком слабой надежды. Я пригасил огонь горелки рожка и смежил веки, пребывая в уверенности, что дней через дюжину мне придётся забыть навеки о вас, хотя эта мысль вызывала слёзы. Лёжа в постели, я думал, какой же я жуткий зверь, сколь бесплодны любые ваши попытки помочь мне — ах — если вы действительно этого жаждете. Думал я и о том, что будет, если верны самые омерзительные и тёмные мои домыслы о ваших мотивах, будет ли разочарована моим выбором Леди-Грешница из этой «возможной вселенной» — и, о ужас, прекрасная Дженни, мысль эта вызывала у меня тремор не меньший, чем мысль вызвать разочарование у Леди-Ангела. Я ощутил вскоре, что мне хочется перечитать ваше письмо опять, причём перечесть самые грозные и самые осуждающие его строки едва ли не в самом начале. Это казалось нелепым, я не понимал причин этого, но вдруг вспомнил, что вы дозволили мне самоудовлетворение при «чтении и перечитывании» этого вашего сообщения. Сердце моё слабо ёкнуло — я ощутил, что не вполне над собою властен. Я зажёг снова рожок газовой горелки, я извлёк ваше письмо из секретного ящика тумбочки, я всматривался изо всех сил в хулящие мою падшую душу строчки. Мне представилось, как Сильвия и Виола узнают ещё и об этом впридачу, как они узнают ещё и об этих моих фантазиях, узнают, что я мечтаю проделать с ними. Представилось — и естество моё окаменело едва ли не до прочности стали, пальцы ладони моей под одеялом едва не мгновенно ощутили слабую и тёплую влагу. Я испугался, прервал почти сразу этот нелепейший опыт, сердце моё колотилось как сумасшедшее. Я дал себе клятву — хотя в этот раз не клялся душой или чем-либо чётко-конкретным, хватит с меня подобных смертельных обетов? — что больше не буду использовать эту хитрость с «чтением и перечитыванием». И — ощутил почти сразу же, что сделал ошибку. Пульсирующий твёрдый орган не желал утихать, в темноте я перевернулся несколько раз с боку на бок лишь для того, чтобы сладостно потереться им о простыню. Даже во мраке я ощущал с портрета ваш ласковый взгляд — о нет, не ваш, взгляд Леди-Грешницы из самых гнусных моих фантазий? — и вы словно бы смеялись надо мною. «Вы сделаете это, Уильям. Вы обязательно это сделаете». Я это сделал. Я не знаю, стоит ли мне описывать долгую борьбу с собой. Это выглядит лицемерно, но вы приказывали не упускать в описании никаких событий и мыслей. На протяжении ближайших трёх дней я пытался следовать изначальному плану, пытался вести происходящее к разрыву переписки с вами, но каждый раз, оставшись наедине с собой в своей комнате, доставал из тумбочки ваше письмо и принимался вновь и вновь перечитывать самые позорные его строчки под вашим смеющимся взглядом. О нет, данную себе клятву я не нарушил, держась её хотя бы на этот раз. Однако ведь дозволенных вами в письме «сдвиганий коленей» она не касалась? Мне меж тем становилось всё хуже, жар между ног опалял мозг. Кто мог подумать, что привычка к регулярному семяизвержению может быть столь пагубной? На четвёртый день я себе воспретил даже «сдвиганья коленей». На пятый день я заметил, что рассматриваю с нездоровым интересом, как леди Ви ест кукурузный початок, как губы её касаются оранжевых клеточек. Я отвёл взор, но на миг воображению моему нарисовалось её личико в сперме. Следом мой взгляд упал на сидящую за обеденным столиком Сильвию, рука её потянулась к вилочке, мне же на миг представилось с невероятнейшей чёткостью, как нежная и строгая ладошка её стискивает нечто совершенно другое. Да, я, принц Уильям Эрнест Гарольд Тейлор и потенциальный наследник британской короны, мысленно представлял, как старшая сестра моя под столом ласкает ладонью мой penis. Представлял во всех красках — и, выше того, мне это нравилось. «Нет! Я не сделаю этого! Я не сдамся! — такие или примерно такие мысли вспыхнули где-то в тот миг в моей голове. — Победить — или проиграть. Я должен выдержать, я это сделаю, я не буду поддерживать эти безумные игры. Или так — или я немедленно выполню то кошмарное повеление. Клянусь в этом!» Да, леди Джейн, я дал себе мысленно клятву, сидя за столиком, что если паду хоть даже в этом, паду в мелочном самоудовлетворении, то паду и во всём остальном. Руководило ли мной благородство, остатки рыцарской чести или подлое коварное расчётливое желание обречь себя на поражение? Я теперь уже и не ведаю сам. На восьмой день я проснулся с собственной рукой в панталонах. Не помню уже, что мне снилось. Кажется, что-то, связанное с Сильвией. Будто бы я с помощью некоей хитрости, похожей на ту, что в фантазиях своих думал применить к Виоле, склонил её к тому, чтобы поиграть с моим грешным удом, подержать в руках, согреть его своим дыханием?.. Я застонал, выдернул из панталон руку, попытался себя убедить, что подобные сонные действия не относятся к регламентируемым клятвой. Чувствуя, как этот предмет одежды едва ли не лопается на мне, достал из секретера письмо. Перечитал его, представил Сильвию голой. И — сдвинул ещё несколько раз собственные колени. Вы понимаете, что после этого я начал делать. Я ощущал при этом странное противоестественное облегчение, подобно яблоку, отделившемуся от ветки и начавшему наконец падать на землю. Словно со стороны я видел, как пальцы мои достают из лёдника бокал с заиндевевшим семенем, ждут его хотя бы относительного нагревания для лучшей размешиваемости, добавляют внутрь мёд, розовое масло, корицу и воду. Дальнейшее было просто. Сильвия не сразу поверила в дурацкую историю о каком-то брамине, изобрётшем эликсир долголетия. Ноздри её расширились с отвращением, когда она вдыхала вонь «эликсира», губы её коснулись наконец слизистой жижи, что-то во мне кричало «Не пей!» — но одновременно брюки на мне разрывались от противонравственной похоти, я с ужасом чувствовал, что в паху моём становится мокро от вида того, как миловидная девушка, бывшая мне другом, родственницей и наставницей, смотрит в глаза мне и медленно пьёт глоток за глотком моё скользкое семя. Когда она допила до половины, что-то слабо «стрельнуло» внизу в моих брюках. Я попытался сглотнуть слюну — и только тут понял, как пересохло моё горло. Я сказал ей, что пить дальше не надо, что вторую часть эликсира надо размазать по лицу, волосам и шее. Кажется, она приняла это с некоторым облегчением? Я смотрел на белёсо-жёлтые разводы на её коже, пошатываясь. Я вспоминал, как когда-то — декаду или вечность назад? — оставил в её шкафчике её исподнее убранство в осквернённом виде, следуя указанию из вашей книжечки. Вспоминал, как — в мимолётных греховных фантазиях перед сном — пытался представить себе леди Сильвию соприкасающейся с капельками моего семени, пытался представить её реакцию на это. «Теперь она вся в вашей сперме, Уильям, — словно бы шепнул за гранью сознания ваш насмешливый голосок. Шепнул — и хихикнул. — Вся целиком». С кружащейся головой я покинул апартаменты Сильвии. Виолу в сравнении с этим обмануть было значительно проще, хоть я и чувствовал стыд в связи с этим. Да, обмануть — я не прятался за словами, я сознавал, что являюсь в этой истории обманщиком, злодеем и лицемером. Она смотрела, тревожно хмурясь, в моё раскрасневшееся от похоти и стыда лицо, перевела взгляд на рюмку в моих руках. Вытянула руку вперёд — я даже дрогнул, не до конца веря сам, что собираюсь смотреть, как леди Ви, как малышка Ви, как это юное девственное создание пьёт худшие мои испражнения. Пальчик её коснулся края коктейля, отдёрнулся, за ним потянулась ниточка слизи. Виола облизнула подушечку пальца — меня передёрнуло. В сиреневых глазах её что-то чуть изменилось, сверкнула шаловливая искра. «Ты мне не поможешь, Уилл? — так или как-то похоже поинтересовалась она. — Если уж ты угощаешь. — Она прыснула смешливо в собственную ладонь, я же вспомнил со слабым ужасом, как в полузабытые годы, когда нам было лет по девять-семь, порою дурашливо кормил её яблочным вареньем с ложечки, в то время как Ви сидела у меня на коленях. — Как в детстве». Отказать я не мог. Я сел на край её ложа, меня слабо трясло, я мог лишь надеяться, что она не обратит внимания на моё состояние. Мгновением позже леди Ви оказалась прямо у меня на руках, я ощутил жар её тела и вес её бёдер, мои брюки едва ли не сразу вновь вспучились изнутри. Будто бы ощутив неудобство, Ви поёрзала чуть-чуть у меня на коленях, почему-то хихикнув, я же почувствовал, что вот-вот извергнусь в собственный гульфик. «Ну же, Уильям, будьте истинным джентльменом, — надула она губки капризно. — Обслужите благородную даму». Не будучи уверен, в каком мире я пребываю, не видя ложки и не будучи в силах встать, я макнул палец в рюмку и поднёс его к губам леди Ви. Невинная фея слизнула капельку моего семени, закрыв глаза, бёдра её чуть дрогнули. Я почти застонал, испытывая неописуемые, жуткие желания. Это было как пытка. Капля за каплей, липкая ниточка за липкой нитью, я скормил ей всю верхнюю половину запрещённого людьми и богами коктейля. Девушка хихикала время от времени, словно в смущении чувствуя, что происходит что-то не то. Я чувствовал себя мерзко — и в то же время до крайности хорошо. Когда я сказал ей, что вторую половину рюмки надо втереть в волосы, лицо и шею, я почти не удивился её просьбе помочь ей в этом. Не удивился — лишь снова слабая влага брызнула в мои брюки. Да, я это делал, Джейн. Руки мои странствовали по шее моей младшей сестры, я втирал своё липкое семя фактически уже в её голые плечики, втирал, не будучи в силах остановиться. Забыв себя, видя перед собой лишь прекрасное юное тело, то место, где плечи и шея переходят в очаровательный стан, глупо спросил: «Может быть, стоит... ниже?» Виола застыла, я ощутил на себе её взор. Прежде чем я успел осознать, что сказал, прежде чем я успел от стыда провалиться сквозь землю, она тихо шепнула: «Да». И прикрыла глаза. Я её трогал так, как никогда в жизни раньше, как брат не может трогать собственную сестру. Пальцы мои касались изгибов её груди, скользнув в декольте, я размазывал склизкую жидкость по благоуханной коже, жалея лишь — о безумие! — что содержимого рюмки так мало. Я потрогал её правый пунцовый сосок, нанося на него капельку «магического эликсира». Виола задышала чаще, но не открыла глаза, я же вновь ощутил себя на самом краю семяизвержения. Это было безумно — и непередаваемо хорошо. Когда сказка кончилась, когда эликсир в рюмке истёк, я несколько секунд не знал, что делать, лишь шумно дышал, глядя на сестру. Потом из последних остатков самообладания вытянул руку вперёд — и с беспечным видом пощекотал её за ухом. Ви открыла глаза, дыша не менее тяжело, чем я. Посмотрела на меня — и, прежде чем я успел понять что-то, поцеловала в край подбородка. Сразу за этим она вскочила с моих коленей, вроде бы не заметив бугра на моих брюках, и со смехом засобиралась на конную прогулку куда-то. Не ведаю до сих пор, что это значило? Простите, я не в силах больше писать. Запаковав письмо и отправив вам, выполнив этим свою часть соглашения, наверное, приступлю сразу же к выполнению подсказанного вами молитвенного ритуала.

В смятеньи, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Не произошло ли чего-либо? Вы мне не пишете уже, вероятно, неделю. Я бы не должен особенно сказанному удивляться, последнее моё письмо дало все предпосылки к обрыву общения, но мне бы хотелось видеть в этом вопросе определённость. Учитывая некоторые обеты и ритуалы, через которые я прохожу, думаю, вы понимаете затруднительность нынешнего моего положения.

Со стыдом, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Ах, Уильям, Уильям. Я даже не знала, улыбаться мне или плакать, читая предпоследнее ваше письмо. Вы явно теряете способность осознавать, в сколь глубокую бездну падаете. Вы хотя бы осознаёте, что вы фактически изнасиловали бедную маленькую Виолу, воспользовались телом юной малышки Ви без её воли и осознанного согласия? Скажите, а если бы она, сидя у вас на коленях, приподняла сзади юбочку и на ней не оказалось исподнего? Если бы рука её легла на ваш топорщащийся гульфик, высвободила смрадный уд из убранства, сжала пальчики крепче? Что бы тогда, о Уильям, вы, образованный достойнейший юноша и возможный наследник британской короны, с собственною сестрой в это самое мгновение сделали? Скажите это себе. Представьте это в деталях, представьте во всех подробностях. Вам ведь нравится это? В Писании сказано: «Кто смотрит на женщину с вожделением в сердце своём, тот прелюбодействует». Если это воистину так — а кто мы такие, чтобы сомневаться? — то вы сейчас согрешаете с единокровной сестрой. Хи-хи. Прошу извинить меня, я слегка нетрезва, я вернулась минуту назад с небольшого светского раута, где дамами моего круга была испита пара рюмок ликёра. Быть может, я напишу что-то здесь, о чём мне придётся впоследствии чуть пожалеть. Я должна быть серьёзней. Или, может быть, нет? Помните, вы сказали в своём предпоследнем письме, что опасались расстроить воображаемую тёмную мою ипостась, которую вы придумали в безумных диких грязных мечтах, которую вы прозвали в фантазиях Греховодницей или Грешницей? Меня заинтриговало это. Вам ведь действительно нравится, вас ведь действительно манит эта несуществующая моя сторона? Признайтесь мне честно. С кем вы бы хотели держать общение через следующее моё письмо — с Леди-Ангелом или Леди-Грешницей? Ну, откровенно? Я бы могла отыграть для вас эту роль. Естественно, в воспитательных целях — чтобы вам показать подлинный облик греха. Если вы этого хотите. Но вы должны написать это, принц. «Я хочу, чтобы пресветлая леди Джейн стала в общении со мной развратной грязной порочной блудницей. Я хочу стать рабом Леди Грешницы — и покорно осуществлять едва ли не всё, что Леди Грешница скажет». Чтобы вам легче было принять решение, опустите прямо сейчас ладонь вниз под стол и погладьте себя в непристойном месте сквозь брюки. Погладили? Теперь прекратите. Разум ваш в столь важный миг должен быть свободен от колебаний. Я запрещаю вам трогать себя в срамном месте каким-либо способом, запрещаю вам следовать нашим ритуалам и даже сдвигать лишний раз бёдра. До тех пор, пока вы не ответите на письмо — и не получите ответ от меня с отменой ограничения.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Леди Джейн! Я снова подозреваю, будто вы надо мной слегка надсмехаетесь, играете мной, как мальчуган лёгкими касаниями пальцев играет с колокольчиками старинной игрушки. Я чувствую почти неустанную тянущую щекотку в низу живота, я почти в бреду или сне и не могу отличить иллюзию от реальности, но это непередаваемо сладкое чувство. Я попытался опять отнестись к происходящему как к испытанию, я попытался выдержать это. Но ваш запрет на любые срамные прикосновенья к себе просто сводит с ума. Причём я по опыту прошлых сражений с собой знаю, что далее будет хуже, если я буду слишком долго тянуть, то рискую не суметь дождаться ответа. Выбрать непорочность и благочестие? Да, следовало бы. Вписать это быстро в письмо и как можно скорее запечатать конверт. Все пророки и все мои титулованные предки как бы требуют от меня этого. Но я чувствую в то же время, как кровь бьёт в виски, я слишком долго тянул с написанием этого письма, слишком поздно сообразил, что разделаться с этим нужно как можно быстрее. Мысль о том, как святое оборачивается низменным, как прекраснейший ангел в вашем лице становится похотливейшей куртизанкой, заставляет мой рот пересохнуть, а бёдра вновь задрожать. Я... нет, я не могу. Неужели я напишу это? Хотя вы уже видели гораздо более грязные строки, в том числе и равнозначные этим. Я... Я хочу, чтобы пресветлая леди Джейн стала в общении со мной развратной грязной порочной блудницей. Я хочу стать рабом Леди Грешницы — и покорно осуществлять едва ли не всё, что Леди Грешница скажет. Ох... Почему у меня ухнуло сердце? Такое ощущение, будто я поставил кровью подпись на контракте, подобное чувство я испытал тогда, когда дал вам святейший обет после позорнейшего своего проступка в вашей опочивальне.

Без комментариев, Уильям.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Великолепно, Вилли. Глупенький наивный мальчик. Засуньте руку в штаны и поласкайте себя там, да, сделайте это прямо сейчас. Вы ведь мечтали об этом едва ли не всё то время, что ждали ответного моего письма? Или, быть может, даже сорвались случайно, зайдясь после этого в ужасе за свою грешную душу? Ну, не менжуйтесь — считайте, что я задним числом позволила сие вам. Наслаждайтесь. Можете снять с себя всю одежду, да, немедленно. Раб Леди Грешницы — кстати, я бы хотела, чтобы отныне вы обращались ко мне в личных письмах именно так? — должен читать её сообщения голым. Да, конечно, вы можете по-прежнему ласкать пальцами свой нечестивый уд, Вилли. Просто-напросто не доходите до семяизвержения. Жизнь во грехе ведь вообще намного слаще жизни во свете? Вам ведь действительно уже искренне нравится ваше текущее рабство, кукольный принц? Я хочу, чтобы вы произнесли вслух это. Естественно, не прекращая ласкать рукой свою скоромную плоть. Смеюсь. Вы так жалки. И вам так нравится это. Так приятно смотреть на мальчишку, заворожённого тобой до полной утраты достоинства. Вы ведь понимаете, что вы моя игрушка, Вилли? Ласкайте, не прекращайте теребить себя пальчиками. Вам идёт так стоять посреди комнаты в предельно глупом претенциозном виде. Но — ах! — не смейте доходить до семяизвержения, пока я не разрешу вам это. А знаете что? Я хочу, чтобы вы запечатлели на себе это. Возьмите прямо сейчас карандаш, перо или кисточку, после чего на своей груди напишите — да, во всю ширь и крупными буквами! — надпись «Раб Леди Грешницы». Я запрещаю вам удовлетворять постыдно себя или читать намеренно дальше письмо после этого предложения, пока вы не выполните это. Сделали? Ах, какой вы смешной. Вот бы Виола или Сильвия во время следующего вашего купания увидели эту надпись. Они кое-чего не знают о родном братике?.. Человек, принёсший письмо, должен был доставить вам заодно маленькую сувенирную карточную колоду для девочек. Карты эти, хотя и считаются условно «детскими», тем не менее вполне пригодны для имитации игры в покер. Перетасовав случайным образом колоду, взяв себе пять карт и три раза по желанию меняя часть их, в конечном итоге вы можете получить одну из характерных для покера игровых комбинаций — или не получить её. Список этих комбинаций вместе с некоторыми прилагающимися к ним действиями вы можете прочесть ниже. Прочтите же его поскорей, я прошу вас, глупый мой мальчик Вилли. Не прекращайте ласкать при этом себя. ПАРА. Насыпать в свой гульфик перед семейным застольем мелкого и колючего талька. Сдвигая и раздвигая ноги, достигая греховных ощущений, как можно чаще смотреть на сестёр и на служанку Кэт, на тех из них, кто будет присутствовать, мысленно их представляя в развратных видах или за развратными действиями. ДВЕ ПАРЫ. Во время семейного застолья прямо и непристойно ласкать себя рукой под столом, делать это почаще. Разоблачения всё же избегать. ТРОЙКА. Беседуя с Сильвией или Виолой, держать на коленях бумагу и писчее средство, записывать там свои гадкие о собеседнице грёзы. В духе «Я бы хотел увидеть сестру свою Сильвию голой, увидеть руки её между ног, увидеть, как она бесстыдно ласкает себя». Или даже в духе прямого обращения к ней: «Виола, я бы хотел увидеть тебя без одежды. Увидеть твою прекрасную грудь, твои остренькие соски». Не лгать — действительно стараться фантазировать грязно о собеседнице и записывать эти фантазии. Подчёркивая при этом — хотя бы однажды за запись — сестринский её статус по отношению к вам. Уничтожать этот текст каким-либо образом или делать его трудночитаемым вам запрещается. СТРИТ. Выйти среди ночи в коридор имения полностью голым с шарфом в руке. Будучи в таком виде, завязать себе шарфом глаза, заняться самоудовлетворением, повторяя вслух различимо: «Я раб Леди Грешницы, я её позорная шлюшка». Не прекращать и не снимать шарф, пока семяизвержение не будет достигнуто. ФЛЭШ. Совершить описанное в предыдущем пункте среди собственной комнаты днём. Дверь комнаты должна быть при этом всё время приоткрыта примерно на половину фута, вы должны стоять так, чтобы вас теоретически могло быть видно. Процедуру можно прерывать ненадолго, можно временно отходить в сторону, если покажется, что кто-то приближается, но ориентироваться можно только на слух с осязанием и потом следует возвращаться к прерванному. ФУЛЛ-ХАУС. Пронаблюдать за Виолой, за Сильвией или хотя бы за служанкою Кэт во время её полного омовения, попытаться увидеть её полностью голой — или хотя бы большую часть её тела. Заняться при этом самоудовлетворением и, если получится, достичь сладострастного пика. КАРЕ. Рассказать Виоле, Сильвии или Кэт с озабоченным видом про несуществующую болезнь, пришедшую с тропиков и якобы крайне заразную, которая выдаёт себя особым вкусом и запахом кожи в районе ступней, причём уловить этот запах может только мужчина. Или — напомнить ей про эту историю, если она уже слышала её раньше. Под этим предлогом взволнованно попросить у неё разрешения обнюхать её ступни. Попытаться лизнуть, если в прошлый раз она не проявила отрицательного отношения к этому. Или поцеловать — на тех же условиях. СТРИТ-ФЛЭШ. Заняться рукоблудом в присутствии Кэт, Сильвии или Виолы во время разговора с ней — и попытаться по возможности достичь семяизвержения. Действия свои можно скрывать от неё. ФЛЭШ-РОЯЛЬ. Как бы случайно пролить на срамное место надетых на себя брюк горчицу, майонез или ещё какую-то пищевую приправу, после чего попросить служанку Кэт вытереть. Быть крайне убедительным, при необходимости молить чуть ли не со слезами её действовать как можно быстрее, чтобы уменьшить шансы на продуманное поведение. Попытаться сделать всё так, чтобы она вытерла пятно своей нежной приятной ладонью или хотя бы через салфетку. ПОКЕР. Среди ночи выбраться из своих покоев и проникнуть в конюшню, по возможности не поднимая шума. Отцепить лошадь и поехать на ней верхом в лес. В глубине леса спешиться, раздеться целиком и забраться на лошадь опять, оставив всю одежду на земле. Вновь покататься по лесу, выбирая разные тропки, покататься полностью голым, занимаясь при этом самоудовлетворением. Достичь семяизвержения прямо на лошади. Попытаться найти одежду и вернуться домой. Вы, я вижу, в ужасе, принц? Рука ваша, плохой мальчик Вилли, однако, не знает стыда и запретов. Я видела, в какое безумство пришли ваши пальцы, когда вы читали про последствия комбинации «тройка». Ах, как вас заводит мысль унизить себя, пасть перед близкими, подвергнув их в это же время низменному глумлению? Ну, не пугайтесь. Вас не будет никто заставлять всё это проделывать. Понуждение может быть лишь в сфере добра, меж тем как грех доброволен, вы же, Уильям, признав на письме своём прежнем желание побеседовать с Леди Грешницей, тем самым как будто попали под сень его тёмных крыльев. Соглашаться с тем или нет — решать только вам. Хотите быть рабом Леди Грешницы? Если вы дадите согласие, ваш путь будет отныне усеян терниями. Надпись, что я вам велела изобразить на себе едва ли не в начале письма, вы должны будете повторить на груди при помощи острой иглы или лезвия — выцарапав до крови. Вы также должны будете ежедневно не менее раза в сутки — если пожелаете, то и больше? — как можно раньше случайно перетасовывать полученную вами сегодня колоду и описанным выше способом собирать ту или иную комбинацию. Фальстарты запрещены — если начало складываться что-то, вас не устраивающее, вы не вправе сказать «Я просто баловался с колодой», объявить этот раз недействительным и начать заново. Правило «Взялся — ходи». К чему вас будет обязывать в эти сутки та или иная комбинация карт, описано выше. Не выпадет никакой комбинации — отлично, ваш день свободен. Попытка может сорваться. Если риск разоблачения станет почти стопроцентным или если вам помешают обстоятельства — скажем, в случае выпавшего фулл-хауса может так получиться, что никто из перечисленных дам не совершит в этот день омовения или что они все уже его совершили? — вы можете отменить всё. Но в этом случае вы должны заново разложить себе карты, если до полуночи осталось достаточно времени. Если вы всё же осмелитесь на свой страх и риск последовать воле карт даже в опаснейших обстоятельствах и если вас за этим поймают — то есть если вас реально увидят в позорнейшем виде и если это будет осознано публикой? — вам разрешается не позже чем день спустя после этого излить своё семя. Должны же вы получить хоть какую-то награду за ужас? Вам запрещаются установленные нами ранее ритуалы. Нет, вы можете проводить их, можете ласкать себя сколько вздумаете, но без семяизвержения. Семяизвержение вам отныне могут позволить лишь карты. Да, именно так, мальчик Вилли — вы, высокородный аристократический принц, будете отныне рабом смеющихся девочек, изображённых на этих картонных прямоугольниках. Если же, так получится, по развращённости вашей семяизвержение случится нечаянно, в ближайшие сутки вы обязаны будете воспользоваться колодой описанным образом пять раз подряд — с вытекающими последствиями. Правильно, Вилли. Разложите иерархически вниз рубашками все эти игральные карты перед собой, стисните крепче пальцами себя в непристойном месте, всматриваясь в изображения. Вам нравится эта насмешливая черноволосая девочка с почти что мальчишеским дерзким взглядом, изображённая с колючим хлыстом в роли пикового валета? Ах, на этой «колоде для девочек» фигурантки изображены прямо-таки пронзительно юными, почти недозволительного для грязных дум возраста, но я знаю, Уильям, вы не остановите всё равно ваши пальцы. Так же, как еле могли остановить их месяц назад, разглядывая мой давний рисунок с невинными феями? Смотрите на них. Взгляните на валетессу червей, взирающую на вас с таким румянцем на щёчках, как если бы знала, чем вы будете, глядя на неё, заниматься. Не правда ли, ножки этой светловолосой прекрасной хрупкой кокетки обнажены так фривольно, как никогда не могла бы позволить себе взрослая дама? Взгляните на валетессу бубей, чья полупрозрачная оторочка платья наверняка вас наводит сейчас на грязные помыслы. Признайтесь, Уильям, если бы вы реально увиделись сейчас с ней, у вас бы мелькнула мысль запустить украдкой ладонь в панталоны? Или даже — о ужас — вы бы это проделали? Взгляните на валетессу крестей, чей невиннейший облик, ясные прозрачные очи лишь распаляют в вас грешные мысли. «Не может быть, — в ужасе смотрит на вас эта шатенка своими невыразимо чистыми светлыми глазками. — Вы бы и впрямь способны были сделать это мне на лицо? И на губы?» Вы, хотя даже не думали об этом секунду назад, неспособны сейчас отогнать от себя воображаемый образ её осквернённой. Этой невиннейшей девочки, стоящей на коленках пред вами, залитой клейким семенем, униженной и поруганной вами. Да, Уильям? Дама пик смеётся над вами. Её нагие колени, бёдра её манят взгляд, вы не можете прогнать мысль, что её формы чересчур выпуклы для несовершеннолетней хрупкой феи-видения, но в то же время осознаёте, что иначе её никогда не отобразили бы на карте колоды так вольно. Она, насмешливо искривившая рот и заложившая одно колено на другое, выглядит воплощением вожделения, воплощением всех ваших тайных греховных фантазий. «Какой позор, вызов и провокация, — усмехается она с презрением. — Такой взрослый воспитанный мальчик в рабстве похоти у нарисованных девочек. Не способный что-либо им возразить, повинующийся прямоугольникам из картона?» В глазах её словно бы появляется серебряное свечение. «На колени». Да, встаньте на колени, Уильям. Встаньте голый на колени прямо посреди собственной комнаты, встаньте голый на колени перед разложенной колодой карт. «Он так хочет кончить, что где-то потерял от волнения брюки, — смеётся над вами, полуприкрыв рот рукой, дама червей. Её прижатая к личику ладонь выглядит так, словно она в шоке от дурашливого стыда. — Ах, какой бедный мальчик?» «Кончить» — если вы не знаете, Вилли, этого редкого выражения? — означает на говоре некоторых народных низов приблизительно то же самое, что и «семяизвергнуться». Точнее — «испытать то же самое милое пиковое ощущение, что обычно у мужчин с семяизвержением неразрывно связано». Она ведь права, правда, Вилли? Вы жутко хотите этого? К слову сказать, то сладкое пиковое ощущение тоже имеет обозначение в жаргонарии медиков. «Оргазм» — такое название мне встречалось в инкунабулах. Ах, как это мило, Уильям. Вы это чувство испытывали, вероятно, две тысячи или три тысячи раз за свою грешную жизнь, но впервые узнали, как оно называется? «Он хочет не знать его имя, — бросает с недовольно-жеманным видом дама бубей. Она словно бы смотрится в зеркало, личико её демонстрирует отстранённость и скуку, но её правая длань вжата в низ живота, отчего ваше похотливое воображение сразу же объявляет её лицемеркой. — Он хочет его испытать». М, эта девушка ведь права? Сожмите крепче свой уд, Уильям. Головка его наверняка уже увлажнилась, как бывает у грешников? Сожмите крепче его — глядя по очереди в глаза нарисованным на этих картах очаровательным девочкам — и произнесите отчётливо: — Я хочу испытать оргазм, стоя голый на коленях посреди комнаты пред девочками из игральной колоды. Я мечтаю, чтобы Леди Грешница мне дозволила это. Скажите это ещё раз, Уильям. О нет, я не дозволяю пока вам извергнуться жижею на пол, так же как и куда-то ещё. Но я хочу, чтобы вы испытали всю гамму пленительных чувств, которой можно достигнуть, не изливаясь семенем на пол, ковёр и колоду. Произнесите это ещё раз. Хихикаю. Да, принц. Вы уже близко? Если нет, если вы ещё не у самого края, если вы ещё в силах терпеть, то повторите ту заветную фразу ещё и ещё, глядя в глаза этим очаровательным девочкам, этим прекрасным созданиям. О нет, не надо читать в письме этом дальнейшие строки, пока не начнёте шататься у самого манящего пика. Вы на краю? Я разрешу вам это, Уильям. Позволю вам кончить. Если вы поклянётесь всем самым священным и важным для вас, что с близлежащего дня будете следовать неустанно двенадцать недель описанным выше правилам становления рабом Леди Грешницы — и по истечении срока, ни неделею раньше, ни неделею позже, напишете мне откровенно о своих ощущениях. Клянётесь в том, Вилли? Будете сыном греха, будете рабом милых девочек с детской игральной колоды, которые так насмешливо на вас сейчас смотрят?.. Да — или нет?..

IV. ПОД ПОКРЫВАЛОМ ПОРОКА

Стоял конец ноября. Сэр Уильям Эрнест Гарольд Тейлор, уроженец тысяча восемьсот пятьдесят четвёртого года, шестой законорожденный принц линии Тейлоров и представитель побочной ветви дома Виндзоров, восседал в шезлонге цвета увядшей сирени перед единокровною собственной младшей сестрою и держал пред собою на скрещённых коленях маленький бумажный блокнотик. Пальцы его ладони, слабо подрагивая, стискивали стержень графита. Карандаш. Не архаичное птичье перо, не модная в этом сезоне ручка из закалённой стали. В условиях, навязанных ему Леди Грешницей, как Уильям уже успел убедиться, использовать простой карандаш было намного удобней. Он лихорадочно облизнулся. Что бы на этот раз написать? «Леди Виола. Мне нравится, как сверкают смешливые искры в ваших глазах, как поднимается и опускается при вашем дыхании ваша прекрасная грудь. Я бы хотел, чтобы вы положили сейчас ладонь на своё декольте — о да, прямо при мне? — и погладили бесстыдно её». Сестра его помедлила долю секунды, держа на вилочке кусочек маринованного моллюска. Формально время трапезы уже миновало, но во время визитов друг к другу считалось хорошим тоном угостить посетителя какой-нибудь приятненькой мелочью, что предоставляло возможность полакомиться и хозяину. — Вы всё ещё погружены целиком в ваше тайное творчество, Вилли? — Она тихо хихикнула. В глазах её стояло лёгкое смущение и неловкость, ибо предлоги, под которыми Уильям напрашивался на протяжении последних трёх месяцев в гости то к Виоле, то к Сильвии, делались с каждым разом всё неестественней и всё вымученней. — Мне было бы интересно узнать, посвятите ли вы своих близких хоть однажды в него. Уильям слегка покраснел. Не то чтобы он не привык уже к подколкам подобного рода. Вообще ему временами казалось, что ответственный за стыд орган вот-вот у него атрофируется. — Рано ли, поздно ли, миг этот, вне всяких сомнений, наступит, — по возможности честным и отчётливым голосом ответствовал он. Можно ли сказать, что он лгал? Говорят, что По Ту Сторону Гроба все таинства открываются. Хотя ему было странно себе представлять, что будут думать о нём, как будут себя ощущать тогда его родители и его сёстры. — Тем более, что вас можно без особенной фальши назвать одним из источников вдохновения для моей скромной повести. «Мне вдруг действительно захотелось вам показать этот текст. Чтобы вы прочитали, как я похабно о вас фантазирую, чтобы вы выведали, какие мысли у меня возникают от одного только взгляда на вилочку с кусочком моллюска у вашего рта». — Обещаете, Уильям? — Брови её трогательно взлетели вверх. Титулованный принц невольно сдвинул и раздвинул несколько раз бёдра, надеясь, что действия его незаметны. — Обещаю. «О, как бы мне чаялось, чтобы вы встали передо мной на колени полностью обнажённая. Глядя в глаза мне, наклонили голову ниже, пальцами стремительно расплетая узелки на моей брючной шнуровке. Потом бы вы с любопытством и тенью лёгкого трепета изучили мой бесстыднейший орган, выпустив его на свободу, даже обнюхали бы его. О, Виола!» Он не просто описывал это, он представлял себе это красочно в мельчайших деталях. Пресловутый мерзостный орган в брюках его уподобился камню, принц уже трое суток не мог себя разрядить от терзающего его напряжения, что вынуждало его понемногу всё чаще и чаще раскладывать карты. «Я умоляю вас, Ви. Встаньте предо мной на коленки, лизните эту часть моего естества. Пусть ваши губки коснутся её. Вы подарите этим мне безумное счастье, никто никогда не узнает, что сестра моя младшая осмелилась на такое». Леди Виола отвела кокетливо глаза в сторону, Уильям задышал учащённо. В уме его рождались фантазии, перевести каковые на бумагу блокнота он едва ли успел бы, даже если бы обладал от природы способностями стенографиста. — Мне кажется иногда, сэр Уильям, что я бы могла при желании вас без труда убедить сократить слегка этот срок. — Взор её коснулся на миг собеседника, словно бы чуть-чуть поддразнив — и тут же отпрянув. Она облизнула губы. — Вы ведь не в силах сопротивляться в полную меру желаниям сестры своей, Вилли? Любимой младшей сестры. Уильям заполыхал пуще прежнего, графит в его руке задрожал. Нет, это не флирт, это не может быть ни в коей мере ни на мгновение флиртом. Вне всяких сомнений, леди Виола всего-навсего шутит, она бы никогда не подумала и на долю секунды применить к нему ту самую власть, которой дочери Евы исстари обладают над сыновьями Адама? Но в то же время слова её, двусмысленность их — «любимой младшей сестры»? — заставили член его в брюках словно бы вспыхнуть огнём. Что бы случилось, увидь Виола воистину все подобные его записи последних недель? Прочти она, как он на бумаге в фантазиях заставлял её самоудовлетворяться, ласкать родного старшего брата в бесстыднейшем месте сквозь брюки, как он воображал её ножки вытянутыми вперёд к его детородному органу, как он в своих грёзах изливал своё липкое семя на её прекрасное личико и как он себе представлял её противоестественное сближение с собственной старшей сестрой? «Я правда хочу, чтобы вы это прочитали. О небеса!» Рука Виолы коснулась несмело колена Уильяма, взгляд её остановился моляще в районе глаз собеседника. — Я вас прошу об этом, Уильям. Сделайте это для меня. — Очи её чуть поблескивали, принц же был готов застонать от окаменения своего гульфика, от мыслей о том, каким чудовищем он является и какими гнусными красками похоти окрашена для него сейчас трогательнейшая невинная сцена между сестрою и братом. — Покажите мне ваши секретные записи. Прямо сейчас. «Это безумие. Я не могу». Графитовый стерженёк заколебался вновь в его пальцах. Он это сделает. О нет, не так. Этого нельзя допустить. Надо для этого выставить оговорку-условие, невероятное, невозможное в реальной действительности, которое не в состоянии сбыться. «Клянусь, я это сделаю, леди Ви. Если ваша ладонь сейчас поднимется выше и вы погладите моё причинное место прямо через ткань брюк. Я вам клянусь в этом, Виола». Губы Виолы с задумчивостью приоткрылись, меж них вновь блеснул язычок. Ладонь её чуть сжала колено Уильяма, передвинулась выше — на какое-то безумное время принцу почудилось, что она и впрямь это сделает, что она наигрязнейшим из образов сейчас приласкает его. Но нет. Слабый вздох, рука её с неохотою отодвинулась. Леди Ви поджала с кокетливой грустью губы. — Рано ли, поздно ли, но всё равно вы в свой срок с неизбежностью дадите слабину. — Улыбка коснулась уголков её рта, улыбка проказливая, но в то же время немного тоскливая. — Запомните это моё предсказанье, Уильям. Я чувствую, что вы и так уже были на грани сегодня. Принц, только в это мгновение осознавший, что всё это время он еле дышал, чувствующий, что слабая жижица растекается сейчас по его гульфику, перевёл медленно дух. — Клянусь, когда придёт время открыть свету эти записи, вы будете первой, кто узнает о них. — Так же ведь можно сказать? Что с того, что время это не придёт никогда. Опустив веки, прикрыв глаза ресницами, леди Виола вернулась к своему лёгкому угощению. Уильям Тейлор же, ощущая утрату самоконтроля, просунул осторожно под собственный блокнот руку и потеребил немного свой гульфик. Он мастурбирует при сестре. Находясь с ней в одном помещении. Практически у неё на глазах. Причём желая в душе своей, чуть ли даже не алкая страстно, чтобы она его на этом застукала, чтобы она уделила внимание танцу его ладони. Ново ли это, впрочем? За последние недели две или три он уже был в ситуациях подобного рода не менее пяти раз. При этом каждый раз в его разуме вспыхивали фантазии нелепого рода. Что, если у смятенной Виолы или у напыщенной Сильвии окажется тоже свой тёмный двойник, своя тайная ипостась? Что, если, открыв сестре блудные шашни своей пятерни, он навеки окажется в лапах распутного демона, скрытого за абрисом праведности — подобно тому, как Леди Грешница все эти годы скрыта была за фасадом невиннейшей Дженни? Пальцы его стиснули ещё несколько раз его плоть. Он понимал краем разума, что с умом его в эти минуты творится, скорее всего, именно то, к чему его тайно готовила прекрасная Джейн. Грешница или ангел — кто теперь может это сказать? Хоть он уже и не верил практически в её белокрылую ипостась, он ощущал глубочайшее низвержение на самое дно преисподней и почти слышал при этом её серебряный смех. Движения его пальцев ускорились. «Она бы хотела, наверное, чтобы меня за этим поймали, — сверкнула вспышкой новая мысль. — Сильвия или Виола. От этого ничего бы не изменилось, я бы по-прежнему извивался червём на крючке сладчайшего удилища похоти, но я бы при этом ещё и наградил себя сам впоследствии за падение. То есть мой ум привыкал бы к тому, что стыд — это здорово. Что позор перед всеми — блаженство». Теперь, когда его семя на картах с изображением прелестнейших девочек успело уже высохнуть и остыть, когда наистыднейшие позорные вещи становились для него постепенно обычными буднями, Уильям начинал понемногу со всё более безжалостной ясностью понимать многоступенчатый план леди Дженни. Леди Грешницы — или же Леди Ангела? Ему по сей день было трудно остановиться на какой-то трактовке. Но несомненнейшим было то, что, если даже замысел Джейн и направлен в далёком грядущем на душеполезные цели, ближайшие его шаги или стадии служат лишь интересам Порока. Не сказать, чтобы ему не нравилось это. — Простите, Уильям. — Правая бровь леди Ви снова очаровательно вздёрнулась. — Вас мучает зуд? Уильям, весь запылав, остановил не без усилия руку. «Еще только месяц назад, — мелькнуло в уме его, — всего только месяц. Я не осмелился бы и подумать, что невинная Ви может о чём-то догадываться. Теперь же — теперь — я хочу, чтобы на дне её глаз таилась насмешливая Леди Грешница, всё видящая и всё понимающая, наслаждающаяся в открытую тем, как брат её самоудовлетворяется без зазрения совести прямо у неё на глазах. Ради небес!» — Изв-вините меня. — Он откашлялся. Заметив, как листки в его руке наклонились, как взор Ви с любопытством коснулся их, он прижал бумагу к себе. — Мне, наверное, лучше пойти. Я... чувствую... особый прилив творческого вдохновения. Мне, вероятно, лучше пережить его в своей комнате. Странно, что он пытается на некоторый лад не лгать даже сейчас своим близким? Излагая правду обиняками и намёками. Личико леди Ви стало грустным. — Жалко, Уильям. — Кажется, ей действительно было жаль. — Но я надеюсь, что всё же узнаю у вас когда-нибудь о плодах этого вдохновения. Мне было бы любопытно выяснить, — она чуть улыбнулась, — к чему я могла подтолкнуть вашу фантазию. Едва ли не взмокший от этих слов Уильям, пытаясь осторожно загораживать свой гульфик блокнотом, скрылся поспешно за дверью апартаментов сестры. И — едва ли не сразу, даже не убедившись как следует, что рядом нет Ричарда, Фреда или насмешливой Кэт? — начал отчаянно, дико самоудовлетворяться ладонью. Нельзя сказать, чтобы он не хотел частью своего существа, чтобы его за этим обнаружили. Даже наоборот, скорее, он этого жаждал? Это ведь предоставило бы ему карт-бланш на оргазм. План Леди Грешницы действовал безупречно.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Карты выпадали по-разному. Принц не владел никогда азами теории вероятностей, да и экспертом в сфере карточных игр едва ли его было можно назвать. Он и понятия не имел, естественны ли для подаренных ему леди Джейн карт выпадающие расклады — или они противоречат принципам мира, будучи, может быть, следствием наложенных Алисою чар или ещё какого-то чернокнижия. Вначале ему чаще всего выпадали — чего, наверное, стоило ожидать? — двойки и их комбинации. Наипростейшие сочетания, только лишь распаляющие неутолимую похоть, но не дающие ни малейшего шанса тебе её выплеснуть. Он просидел пару дней на семейных застольях, всячески в себе растравляя скабрёзные мысли и ощущая, будто сиденье под ним становится раскалённым. Успокоение к окончанию трапезы давалось при этом ему с величайшим усилием. Охлаждающий душ и занятия спортом уже не особо его выручали. Тело привыкло к ознобу, вид же алых шрамиков на груди — складывающихся во фразу «Раб Леди Грешницы» — лишь вызывал прилив крови к паху и лихорадочное дыхание. Он мастурбировал. Мастурбировал много и часто, мастурбировал так, как будто и вправду уверовал, что, утомив себя этим, сможет утратить и сладострастье к пороку. Но без оргазма — случайно ли леди Джейн сочла нужным расширить его лексикон именно в то мгновение, когда без использования этих терминов думать о некоторых вещах стало бы ужасно неловко? — без оргазма все эти греховные неустанные практики приводили лишь к бесконечно рождающимся в сознании новым и новым фантазиям. Вскоре он обнаружил, что начинает раскладывать карты чаще указанного в письме минимума, начинает раскладывать их лишь только ради того, чтобы получить шанс на разжатие скрученной внутри мучительным образом пружины. Пружины, которую не получалось расслабить, пружины, которую не дающее выхода самоудовлетворение закручивало всё туже и туже. Выше того — он уже не стремился уменьшить риск выпадения осмысленных комбинаций, не пытался разрушить отчаянно едва-едва начавший возникать в его руках паттерн? Напротив, он старался теперь, едва лишь заметив, что в раскладе его вызревает зародыш будущей высокоранговой комбинации, добавить спирта в огонь, выменяв лишние карты. Уильям помнил эмоции, которые он ощутил, когда понял, что в кои-то веки на руках его оказалось нечто сложнее простой «пары двоек». Радость, испытанный против воли звенящий восторг, хотя в то же время — слабая оторопь и тайный внутренний стыд за самого же себя. Секундою позже — боль от прикушенной в смятеньи губы, пришедшее с запозданием понимание, на что этот набор из трёх карт его обрекает. Новая вспышка стыда. Стыда и безумного вожделения. После визита к Виоле, после фантазий на бумаге о её ногах, о её ступнях, ласкающих самым противоестественным образом его греховнейший орган, Уильям уже физиологически не мог никак успокоиться. Бумага, которую он не имел права уничтожать, запись, которую он перечитывал снова и снова, тоже этому никак не способствовала? Уильям разложил было карты опять, пытаясь вновь получить высокоранговую комбинацию, но выпала снова тройка. Он лишь только застонал сквозь зубы вполголоса, осознавая, что теперь ему предстоит риск непредставимой силы позора перед сестрицею-ментором Сильвией. Это было непросто. Впускать его на порог она не хотела, он уже было решил, что ему предстоит вопреки всем правилам вежливости напрашиваться на второй подряд визит к леди Ви. Однако же ему тем не менее удалось вымолить у Сильвии позволение посидеть минут пять в её комнате. За эти минуты взмокший как варёное яйцо принц успел письменно свою мучительницу изнасиловать, выписав в мельчайших деталях, что проделал бы с ней, будь она нагою и связанной, будь во рту её кляп, а на глазах — непроницаемая для света повязка, не позволяющая ей разглядеть, кто творит с нею это бесстыдство. Тогда-то он и сочинил эту несуразную байку, что пишет тайно роман и что общение с близкими даёт ему вдохновение? Байка эта ему пригодилась на следующий день, когда «тройка» выпала вновь, а потом — появилась ещё раз. Уильям был готов почти плакать от похоти. Перечитав внимательно заново список указанных Леди Грешницей комбинаций, он решил с ходу отбросить те из них, что не могли ему в принципе обещать разжатия сжатой пружины. Это значит — никаких отныне повторов карт с одним рангом. Тройки, двойки, фулл-хаус, каре или покер — это всё никак не могло в перспективе помочь бедолаге-принцу и обещало лишь только усилить его танталовы муки. Хотя, пожалуй, покер или фулл-хаус давали всё-таки, если как следует вдуматься, шанс на свободу от пытки? Но Уильяму было трудно думать о чём-то, как и взвешивать шансы. Принц вернулся опять к выстраиванию скучнейших раскладов из карт, избавляясь при этом от малейшего повторения каких бы то ни было рангов. Поначалу ему не шло на руки ничего, затем — где-то на пятый или на шестой даже день подзатянувшейся сладостной боли? — выпал чахлый слабенький стрит. Принц не сразу поверил своему счастью. Была как раз ночь, ничто не отделяло Уильяма от чаемого им столько дней результата. Он поспешно избавился от всех своих облачений, чувствуя, как дрожит до кончиков ушей всё его покрывшееся мурашками тело. Перечитав ещё несколько раз те слова, которые должен был заучить наизусть, он взял в руку шарф и покинул собственные апартаменты. Ещё только начав произносить те самоуничижительные и умопомрачительные слова — «Я раб Леди Грешницы, я её позорная шлюшка»? — он уже ощущал со всей возможной отчётливостью, что за фразой этой таится абсолютная истина. Когда ему показалось было, что в соседних коридорах слышится шум, он не подумал остановиться и на мгновение. Рука его лишь ускорила колебания, а голос даже будто прибавил в громкости, он застонал на весь коридор — и мгновением позже почувствовал, как липкие брызги молофьи его пачкают ковры благородного дома. Уильям потерял равновесие, он сполз на пол и, продолжая слышать краем уха чьи-то шаги неподалёку, поспешно вполз по памяти вслепую назад в свою комнату и закрыл дверь за собой, даже не додумавшись поначалу снять со своих глаз шарф. Это было волшебно. Похоть его при этом на краткий срок отпустила. Хотя глаза его продолжал застилать сладкий туман, разум его вернулся на время к работе. Он не без тени испуга окинул умственным оком, ёжась под одеялом, предстоящую ему впереди теперь тройку месяцев. Как он сможет выдержать это? На что он обрёк себя? Глядя в ретроспективе, можно сказать, что большая часть этих дней оказалась не столь уж и страшной, стоило лишь Уильяму начать понемногу смиряться с этим, начать получать от происходящего искреннее удовольствие. «Двойки» и «тройки» продолжали ему выпадать с завидной регулярностью — попытка бороться с явлением одноранговых карт лишь незначительно уменьшила частоту выпадения их — и это держало тайные вожделения принца на наивысшей отметке, мешая ему сосредотачиваться душой на чём-либо кроме похоти. Нельзя сказать, чтобы это поспособствовало в особенной мере успехам в учёбе. Оценки Уильяма по французскому языку, фехтованию и военному ремеслу значительно снизились, что было в принципе не так уж и удивительно. Принц порой думал со странным мрачным удовлетворением о том, что сказали бы его титулованные родители, — что сказали б они, кабы знали, что сын их на уроках раздумывает лишь только о том, чтобы заняться рукоблудом посреди собственной комнаты по воле невиннейшей девочки, с которой он переписывается? — и эта мысль, особенно после брошенного на портрет прекраснейшей Джейн разгорячённого взгляда, вновь тянула вниз к его брюкам пальцы. Ему, само собой разумеется, выпадали не только лишь двойки, триады и флэши со стритами. Порою ему не выпадало подолгу вообще ничего, что не утешало никак впавшего в затмение похоти принца. Если когда-то он счёл бы за благо возможность выкинуть на сутки из разума греховные мысли и попытаться сосредоточиться на чём-то пристойном, то после двух-трёх дней письменных грёз о Виоле и Сильвии, после перечитывания хранимых им бережно в тайном сундучке сокровеннейших записей он уже был просто не в силах как-либо себя ограничивать? Впав однажды в отчаяние от нового пустого периода, задумавшись, не кара ли то высших или низших инстанций за попытки вторжения на территорию фатума, Уильям дал себе клятву, что не будет неделю вообще как-либо вмешиваться в расклад специально — будет лишь менять механически по три случайные карты за раз и даже не будет переворачивать их рубашкою вниз вплоть до взгляда на последнюю выпавшую комбинацию. И получил фулл-хаус. Это было кошмаром. Нет, звучит в исполнении просто, примитивно даже по-своему, если не вникнуть в детали. Но в то же время — откуда вообще благородному джентльмену эпохи королевы Виктории вызнать, когда та или иная прекрасная дама собирается свершить омовение, если тема эта считается интимной до крайности и если даже поверхностный интерес к ней рискует тебя опорочить перед всеми навеки? Принц решил для себя эту задачу, сочинив новую нелепую байку о якобы полученном от учителя поручении сравнить и проанализировать жизненный распорядок всех его близких из разных социальных слоёв. По очереди расспросив Кэт, Виолу и Сильвию, а для отвода глаз и кое-кого ещё из жителей благородного дома, — об их шагах в миг пробуждения, в десять часов утра, в одиннадцать и так далее? — Уильям выведал нужное. Проблема этим не исчерпалась. Как можно вообще суметь подглядеть за принятием омовения прекраснейшей дамой, если сия процедура, как уже было сказано выше, считается крайне интимной? Проникнуть в банную часть покоев в нужное время Уильям в принципе мог, слуги ему доверяли. Но подглядеть за чем-либо сладким возможность в корне отсутствовала, закрытая дверь скрывала всё от постороннего взгляда. Он решил было сжульничать, опустившись на корточки, а потом и на четвереньки у самой двери. Через нижнюю щель можно было увидеть кончики голых пяток Виолы — можно не удивляться, наверное, что из всех трёх кандидатур принц выбрал её как наиболее безобидную. «Ее голые пяточки — это ведь вроде бы тоже часть её тела? Можно считать, что я наблюдаю за ней?» И даже одни только эти действия, не такие уж и порочные, заставили застучать кровь в его ушах. Он начал ласкать себя, терзать собственными пальцами стремительно твердеющий стержень мужеской силы. Ему захотелось стонать от одной только мысли, как он, потенциальный наследник дома Тейлоров, стоящий на четвереньках у банных покоев принимающей омовение младшей сестры, выглядит сейчас прямо в эту минуту. Мгновением позже ему захотелось стонать ещё по одной причине — ему всё-таки вспомнилось вдруг неожиданно, что условия в письме Леди Грешницы были намного более строгими, чем ему хотелось надеяться. Увидеть Виолу нагой целиком или хотя бы узреть в таком виде большую часть её тела — так, вроде бы, они требовали? Что делать? Постучать? Принц занёс было руку над дверью, думая подать робко голос, но понял вовремя, что если даже Виола откроет, то обернётся наверняка чем-то наподобие полотенца. Попытаться как-то взломать щеколду? Уильям потянулся было к двери снова, несмело дёрнул за ручку, думая проверить осторожно, где именно висит замок. Но тут его сердце ёкнуло — дверь поддалась нажиму чересчур хорошо. Беспечная и доверяющая всему миру сестра забыла поставить щеколду на нужное место? Ну, это было не очень правдоподобно. Однако принц не в силах был рассуждать здраво, ноздри его ещё помнили запах ковра, на котором он лежал только что, отчаянно мастурбируя. Уильям припал глазом к расширяющейся щели, со сладостным удовольствием видя всё большую часть тела сестры, её голую спину, её ягодицы и бёдра. Рука его припала к полурасстёгнутым брюкам, он вполголоса застонал. Дверь распахнулась. — Я так и думала. — Хмурая Ви созерцала своего старшего брата, не могущего прервать дрожь и перестать издавать странные звуки. — Мне казалось, шум просто померещился мне, ведь не может же кто-то в нашем имении быть настолько неблаговоспитанным, чтобы... Ох, нет. — Глаза её сощурились. — Уильям? Это вы? Самое большее, до чего додумался принц, — это так повернуться, чтобы рука его в брюках не особо бросалась в полумраке коридора в глаза. — Прости... те... леди Ви. — Слова, обычно так легко слетающие с уст обученного этикету аристократа, на этот раз совершенно не клеились. А вот пальцы правой руки его в брюках начинали ощущать что-то липкое. — Я... просто проходил мимо. Я... не знал, что здесь кто-то моется. Виола, став мрачней прежнего, покачала головой. — Что значит «не знали»? Если это какая-то шутка, Уильям, то её вкус мне не кажется изысканно импозантным. Конец разговора ему вспоминать было не особо приятно. Овладев кое-как собой с грехом пополам, он вроде бы смог её убедить, что им задуман был глупенький розыгрыш в стиле беззаботных шалостей детства, но не имел представления, насколько ему поверила Ви. Хотя если судить по дальнейшему её поведению, обиды держать не стала? Что затруднительно было бы сказать об Уильяме. Нет, чувство, которое он затаил на Виолу, обидой нельзя назвать в принципе, но сложно его назвать и любовью. Едва ли не сразу по окончании того горестного разговора он принялся безудержно мастурбировать, припоминая нагое тело Виолы, вспоминая её безумные формы. Нелепая сладкая пытка. Вдвойне нелепая из-за её безысходности — оргазм-то испытывать ему было запрещено. Сообразив запоздало, что к некоторым раскладам лучше подготавливаться заранее, почувствовав зябкий ужас от мысли, что фулл-хаус может выпасть ему опять, он навестил среди бела дня украдкою позже кое-какие из дамских банных покоев. С собою он прихватил некоторые инструменты — и просверлил кое-где удобные смотровые дырочки. Он понадеялся, что, если вдруг снова выпадет тот же лукавый расклад, это позволит ему невозбранно подглядеть за выбранной жертвой. Не пригодилось. Как это часто бывает в реальной действительности, принятая мера предосторожности сразу же свела к нулю шансы на осуществление предусмотренного. Что не спасло его от новых «двоек» и «троек», от каре и даже от выпавшего как-то раз в среду стрит-флэша. Он теперь помнил прекрасно вкус милых ножек обеих сестёр. Как вкус, так и запах, причудливое их сочетание. Ножки Виолы отдавали сиренью и почему-то арбузом, стройные ноги Сильвии — дыней и тыквой. Ножки Кэт по неизвестной причине пахли корицей и чуть горчили на вкус, при воспоминании об этом принца корёжило подозрение, что ехидная служаночка о чём-то догадывалась. Когда он под предлогом медицинской диагностики коснулся кончиком языка её кожи, она задумчиво протянула: «Вот оно как. Ну а не стоит ли вам, ну, чисто гипотетически, исследовать для выявления недуга кожу на пальчиках ног? Там вроде бы скапливается наибольшее число микроорганизмов». Прежде чем Уильям успел удивиться столь образованным рассуждениям из уст обычной служанки, кончики пальцев её ступни уже оказались у него во рту. «Нормальный вкус? — тихо, но почему-то взволнованно, словно сдерживая смех, спросила она. — А здесь?» Принц насилу высвободил её ступню изо рта, поблагодарил Кэт, горя заживо, после чего кинулся опрометью к себе. Где, разумеется, предался опять бешеному самоудовлетворению. То, чем он теперь занимался едва ли не постоянно. Он занимался этим, разглядывая смеющихся девочек на разложенных картах, в воображении его каждый раз напоминающих ему, что он отныне и впрямь стал их рабом. Он занимался этим, перечитывая снова и снова свои недавние записи о собственных единокровных сёстрах. Он занимался этим, думая о сравнительно молодой и немного ещё симпатичной преподавательнице французского языка, — вообще-то найм подобных наставников для юного мальчика противоречил современным устоям, но найти педагога-мужчину с нужными знаниями семейству его вовремя не удалось? Уильяма обожгло мыслью о том, что сказала бы и что наверняка приказала бы ему Леди Грешница, узнай она о подобном, он пару раз даже пробовал выполнить её невысказанное приказание, самоудовлетворяясь украдкой прямо на уроках французского и прямо в присутствии преподавательницы. Новый стиль жизни, едва ли не новый образ существования? Осознавая, что превращается понемногу именно в то, чем хотела увидеть его Леди Грешница, видя порой на себе её насмешливый взгляд с висящего на стенке портрета, Уильям мог иногда без всякого повода прижать к паху руки и совершить десяток-другой отчаянных быстрых телодвижений. Или — перемещаясь по коридору имения, заметив вдали мелькнувшие очертания служаночки Кэт или иной смазливой девчонки, шагнуть к стоящей рядом колонне и потереться об неё каменеющей частью своей собственной плоти. Стрит-флэш для него особенной неожиданностью или особенной душевною травмой по этой причине не стал. Тем более, что в глубине себя Уильям давно уже решил, что будет в этом случае делать? «Выдумаю какой-нибудь повод, чтобы беседовать с девушкой через перегородку или что-то вроде того. Так, чтобы мы не видели друг друга». Хотя, впрочем, сказать «придумаю повод» оказалось значительно проще, чем на самом деле придумать его. Уильям долго раздумывал, что бы выбрать. Миг омовения? Да, девушка в такой ситуации едва ли захочет распахивать дверь, чтобы разговаривать с расспрашивающим её о чём-то мужчиной лицом к лицу, с этой стороны идея удачна. Но — какие вопросы для этого выбрать? Не будет ли выглядеть идиотом мужчина, приставший именно в этот момент с вопросами к женщине? Тут не то что аристократический джентльмен, тут даже простолюдин ощутит некоторую неуместность этого. В итоге он просто-напросто прочитал леди Ви из-за ширмы пару-тройку десятков стихов своего отроческого периода — сочинив наскоро ещё одну байку о том, что-де он безумно стесняется вида своего лица в такие моменты. «Если я вслух читаю собственные же стихи, а Виола при этом их комментирует, то можно же считать, что мы разговариваем?» Так что сцена эта прошла довольно-таки заурядно и без особенных потрясений. Ну, был миг волнения, когда блудный принц пребывал на пороге оргазма, а Виола по его интонациям заподозрила нечто неправильное и готова была уже отдёрнуть в сторону ширму, но по новым меркам Уильяма это было сравнительно мелким приятно щекочущим переживанием. А потом ему выпал «покер». Едва ли не единственная из комбинаций, требующая самого крохотного участия окружающих в происходящем. Расклад, где все постыдные действия придётся проделать лишь только тебе — и при минимальном везении о них никто вообще не узнает. Об этом, как ни парадоксально, Уильям любил вспоминать до сих пор. Воспоминания его были окрашены чёрно-красными колерами ужаса и удовольствия. Мало того, что на каждом шагу его подстерегала опасность, мало того, что октябрь был довольно прохладным, а оставленную в лесу одежду не удалось найти сразу, в то время как лошадь быстро вырвалась из его рук и умчала назад в конюшню. Он бродил по лесу до утра, покрывшись холодным потом от мысли, как выглядит голый наследник аристократичного рода с позорной надписью на груди и как беспомощно-жалко будут звучать при этом с его стороны любые возможные объяснения. Но даже при этом — вопреки пережитому вроде бы только что сидя на лошади пику блаженства? — он продолжал мастурбировать. Он самоудовлетворялся и хихикал смущённо, видя себя словно бы взглядом извне, взглядом ехидничающей Леди Грешницы, сменяющейся иногда Леди Ангелом — чтобы задать печальный вопрос: «Вот видите, сэр Уильям, к чему вы себя привели? Вы сами, одной только похотью, привели себя к такому финалу» — но и сей её лик оказывался только лишь маской, язвительным ложным фасадом, используемым, дабы поиздеваться потоньше над «послушным мальчиком Вилли». Прежде чем рассвело, принц раза два или три успел оказаться едва не на грани оргазма. Надо сказать, что на рассвете ему прямо-таки фантастически повезло. Он не просто сумел обнаружить имение, не просто сумел повторить свой былой маршрут по лесу и найти всё-таки свёрток с одеждой, но сумел отыскать его раньше посланных в лес за ним егерей. В имении уже обнаружили пропажу Уильяма — дворецкий, пришедший будить его утром, не обнаружил молодого хозяина. Принцу пришлось сочинить ещё одну дикую байку о желании поохотиться ночью и выдержать ливень заслуженных обвинений.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

— Ваше высочество? — в проёме между дверью и притолокой появилось традиционно смущённое лицо дворецкого. Пару раз за последние месяцы он почти заставал сэра Тейлора за занятиями, не соответствующими его высокому положению, хотя, как хотелось Уильяму верить, мало что понял. — Прошу извинить меня за вторжение. К вам только что прибыло сообщение от достойнейшей леди Фристайл. То есть от Дженни? Принц ощутил лёгкие перебои с дыханием, почувствовал, как краснеет его лицо. Он выхватил письмо из рук Фредерика, не забыв удостовериться, цела ли восковая печать. Значит, на этот раз она присылает ему письмо таким обыденным образом, не используя особого вестника? Получается, что конспирация уже не особенно сильно волнует её? Вчера Уильям с невероятным усилием сумел написать и отправить письмо Леди Грешнице, письмо, которое еле вместило в себя сумму испытанных им за три месяца переживаний. К письму он присовокупил, поколебавшись, набор записей скабрёзных фантазий о своих прекраснейших сёстрах. Фактически у него получился не столько конверт, сколько небольшая коробочка, но принц столь же тщательно её запечатал и отправил по назначению через используемого обычно гонца. Что она отвечает ему? Смеётся ли деликатно над чередою падений «послушного мальчика», обличает ли гневно за неспособность и нежелание совладать с лавиною искушений? Хоть Уильям уже и не верил практически, что за коварными планами Леди Грешницы может скрываться лицо Леди Ангела, но, коль скоро это всё-таки окажется правдой, Дженни придёт поистине в ужас, узнав, что за три месяца принц не просто не преисполнился отвращения к подзапретному, но, напротив, стал за эти дни полноценным пленником похоти и слугою порока. Дождавшись, пока дворецкий тактично исчезнет за дверью, Уильям дрожащими руками вскрыл сокровенную упаковку. Нахмурился, читая письмо. То оказалось сухим и по-деловитому кратким. «Принц Уильям! Я была рада узнать, что вы интересно проводите время. Кстати сказать, почему бы вам не присоединиться к небольшому банкету для избранных, который я планирую провести в шесть часов вечера в субботу этой недели? Передаю вам своё официальное приглашение. ______с уважением, Дженни».

V. ПРОПАСТЬ

— О, сэр Бродерик, я так счастлива, что вы нашли время посетить хотя бы на минут тридцать наш уютный междусобойчик, — расцвела на личике леди Джейн подобная жасмину улыбка. — Поведайте мне, как идут ваши опыты в написании изящных картин? Удалось ли вам переломить свои проблемы с пейзажами? — Увы, я должен сознаться, что погода последнего времени играет откровенно против меня, — не без тоски вздохнул парень с щёгольскими испанскими усиками. — Опыт мой начал было расти понемногу, я уже ощутил, как невидимая стена начинает под моими усилиями отступать, но некстати надвинулась пора слякоти и предвестие будущих холодов. — Есть пейзажисты, которые любят превыше всего рисовать как раз осень и зиму, — наморщила носик очаровательная хозяйка. — Вы, Бродерик, могли бы взять уроки стиля у них. Парень развёл с виноватым видом руками. — Я думал о том, миледи. Но новичку навроде меня сложно менять на ходу применяемый метод, сложно подладиться под изменившиеся обстоятельства. Всё, чему я за последние месяцы успел научиться, привязано было к летней погоде. — Но разве разнообразие методов не возвеличивает по-своему демиурга? — почти жалобно произнесла словно в воздух Дженни. Взгляд её коснулся иного гостя, полноватого блондина с приколотой к галстуку розочке. — Вот вы, сэр Жавердин. Вы в своих поэтических штудиях, ходят слухи, перепробовали едва ли не всё от ямба до гекзаметра? — Не от хорошей жизни, мадемуазель, — выгнул бровь собеседник. Опустив со скромным видом глаза, он уточнил: — Я, как и многие демиурги, по вашему меткому выражению, нахожусь пока в творческом поиске. Кабы я нашёл наиболее сносную форму своего выражения — вряд ли я б поменял её. — Фи, мужчины, какие вы скучные. Взгляд леди Джейн, выглядящей по-прежнему воплощением очарования и невинности, коснулся сидящего в уголке с неприкаянным видом благородного принца. — Скажите же хоть вы, сэр Уильям. Говорят, что вы в последние месяцы уделяете время литературным фантазиям. — Она облизнула загадочно губы, набрала в грудь воздуха, отчего принц почувствовал, что покрывается краской. — Неужто и вы заявите, что разнообразие стиля не несёт в себе ценности, ценности самой по себе? Разве творец может быть одногранным? Уильям заколебался, преодолевая желание вытереть выступившую на лбу испарину, прежде чем ответить. Этот банкет представлял собою собрание относительно близкого круга друзей и ровесников Дженни, причём в наиболее творческой своей ипостаси. Художники, музыканты, писатели, скульпторы, даже создатели чудных математических игр — и их прекрасные дамы. Но, разумеется, ввиду возраста своего — сплошь начинающие и неопытные. Принц не знал толком, как ему вести себя здесь, поведение хозяйки застолья не предоставляло к тому ни малейших подсказок. Выше того, вела себя леди Джейн с гостями и с ним столь сдержанно и нейтрально, что в мозгу его снова вспыхнули искристым каскадом самые странные опасения. Мысли, терзавшие его ещё ночью перед визитом сюда. Что леди Джейн собирается сделать с ним? Чему служит это новое приглашение? Нет ли здесь какого коварного замысла — или даже замысла благолепного, учитывая ту микроскопическую толику вероятности, что Леди Грешница может-таки оказаться в действительности Леди Ангелом? В уме Уильяма проносились самые диковинные сценарии. Сценарий, где леди Дженни зачитывает публично на рауте его кошмарные грёзы о Виоле и Сильвии, его рассказы о действиях, совершённых им добровольно в его же апартаментах, выставив этим его перед всеми на общее поругание. Сценарий, где леди Дженни прикидывается до последнего неискушённой и изображает непонимание любых разговоров о переписке, имевшей место меж ними, даже когда они с Дженни остаются наедине. В итоге же она провоцирует его на нечто грязнейшее, на отвратительное признание в чём-то невероятно скабрёзном, после чего морально уничтожает его, продемонстрировав ему этим, как мерзко выглядит нынешнее состояние принца для нормального человека. Самое жуткое, что мысли эти на свой лад дразнили Уильяма, опьяняли его. Они по идее должны были ввергать его в тремор, но вместо того они словно бы щекотали нежнейшим пёрышком лебяжьего пуха его грешные гениталии. Пришла среди прочих ему и такая мысль, что вызвала по-настоящему леденящее ощущение ужаса, вынудив принца спешно вскочить, зажечь свет и начать перерывать запасы бумаг, чтобы сверить письмо леди Джейн с её давними сообщениями. Почерк ему показался вроде бы схожим по виду, почти одинаковым, но всею душою ручаться за это он всё же не мог. Кошмарная, непереносимая мысль — что, если бы оказалось, что последние месяцы он общался по почте вовсе не с Джейн? С другой стороны, с кем же тогда? С кем-то, кто пожелал бы его опорочить пред Дженни, склонить принца к наигрязнейшему поведению перед нею, подобно тому, как в домыслах его многомесячной давности этого хотела Алиса? То был бы замысел, достойный синеглазой колдуньи. — Мне кажется, всё зависит в первую очередь от величины и разнообразия скрытого в человеке потенциала, — пожевав губами, без спешности произнёс он. — Смена стиля может помочь демиургу раскрыть себя, открыть в себе ранее неизвестные даже ему самому грани творчества. Но это лишь в том случае, если природа заранее в нём заложила их. Разумный ответ, хотя и не содержащий в себе ни единого грана знаний, неведомых визави. Как и подобает по этикету. Леди Джейн слегка усмехнулась. — Вот, значит, как. Мужчины, как же любите вы уходить от ответа. Скажите, а как ваш скрытый потенциал, раскрылся ли он, — хозяйка очаровательно взмахнула ресницами, — за время ваших последних литературных экспериментов? Было ли это взаправду раскрытием присутствовавшего в вас ранее потенциала? Или, — улыбка тонко коснулась уголков её губ, — здесь произошло всё-таки изменение вашей истинной сути? Краска, прежде задевшая только лишь его щёки, начала расползаться по подбородку и по ушам. Подтекст вопроса был очевиден, если считать, что леди Дженни взаправду вела с ним всю предыдущую потаённую переписку и видела его письма. «Взаправду ли вы, принц, всегда были предрасположены мастурбировать грязно при разговорах с сёстрами своими Виолой и Сильвией? Вправду ли вы мечтали всегда содомировать себя собственной свечкой? Была ли вам изначально присуща склонность к едва ли не ежеминутному рукоблуду и желание быть за этим кем-либо обнаруженным?» Он ощутил, как гульфик в брюках его становится тесным для раздавшейся плоти, видя одновременно, как улыбка Дженни становится шире, как по губкам её пробегает вновь язычок. Назначенный некогда Леди Грешницей срок в двенадцать недель по эти сутки так и не истёк окончательно — хотя, если бы он даже истёк, это не освободило бы принца от запрета на несанкционированные семяизвержения. Так что в эту минуту Уильям себя ощущал на привычной уже бритвенно острой границе. Сердце его поневоле ухнуло в пятки. Даже не от вида собеседницы — от понимания, что он собирается сейчас сделать. — Не все изменения, — медленно произнёс он, собираясь кое-как с мыслями, в то время как левая рука его опустилась незаметно под скатерть столика, — можно назвать одинаково полезными и предпочтительными. Хотя природа, по счастью, порою дарует нам удовольствие от того, что трудно назвать особо душеспасительным. Рука его стиснула его же гульфик на брюках, стиснула ещё несколько раз, теперь испарина на лбу принца казалась ему уже не фигуральной. Леди Джейн кивнула с задумчивым видом, опустив на долю мгновения взгляд, глаза её перед тем засияли. — Вы, вне всякого сомнения, правы, ваше высочество. Но скажите, — она облизнула вновь губы, голос её доверительно снизился, в нём зародилась едва доступная уху смешинка, — вам же были приятны эти внутренние изменения, пусть чисто субъективно, в качестве «вещи для вас»? Вам ведь понравилось всё это, правда же, Вилли? Насмешливое прозвище из переписки царапнуло его наждаком, но в то же время принц сознавал, что едва ли хоть кто-нибудь из присутствущих понимает контекст этих реплик. Дженни и прежде могла порой обратиться уменьшительным именем к кому-либо из близких друзей, в чём никто никогда не видел чего-либо оскорбительного. — Да... леди Джейн. — Он застонал бессильно, понимая, что уже не в силах остановиться, даже если домыслы его о подтексте вопросов Дженни в корне неправильны. Рука его ходила ходуном под столом. — М-мне... оч-чень понравилось... Послышался мягкий серебристый смех. — Ну, я вижу, что спорить с тезисом, что творчество реально способно изменить жизнь человека, едва ли кто-либо из вас расположен. — Выглядящая как воплощение райской невинности белокурая девушка обвела всех озорным взглядом непередаваемо ясных глаз. И весело предложила: — Почему бы нам не перейти тогда ныне к самой интимнейшей части нашего раута? Смелей, джентльмены. Ни один танец никогда и нигде сам себя не станцует. Послышалась негромкая музыка, по-видимому, вышколенная служанка запустила в нужное мгновение граммофон. Кучковавшиеся в отдалении дамы, сплетничавшие между собой, оглянулись, кажется, с едва уловимой тенью неудовольствия, им было достаточно хорошо и без докучливых кавалеров. — Как насчёт белого танца, Уильям? — шепнула Джейн громко, склонившись над столиком, глаза её по-прежнему мягко сияли, а декольте провоцировало искушающей глубиной. — Я на полном серьёзе планирую вас пригласить. Если бы он мог позволить себе застонать, он бы сделал это. Мало того, что ладонь его была всё ещё на гульфике брюк, так его ткань ещё и едва ли не разрывалась по швам от нереализованной похоти. — Вы уверены, что это будет удобно? — понизив голос, спросил он. Если бы он мог умолять, он бы её умолял. Зрачки леди Джейн сузились. — Я лично не склонна стесняться того, что совершенно естественно. — Она набрала в грудь воздуха, принц снова ощутил в себе неспособность отвести взор от столь очаровательной части её прекрасного тела. — Вы, кажется, тоже привыкаете к тому понемногу, ваше высочество?.. Тяня его за руку, хозяйка банкета почти силой выдернула его из-за стола, сопротивляться Уильям не мог, поскольку привлёк бы этим гораздо больше нежелательного внимания. Он мог лишь надеяться, что никто не взирает с особенной бдительностью на него и на состояние его брюк, ибо все заняты приглашением собственных дам, да и кидать в направлении чьего-либо гульфика какие бы то ни было взгляды — принц ещё помнил это по расплывчатым образам полузабытой невинности? — в нынешнем обществе почти что под инстинктивным запретом. Леди Джейн с озорною улыбкой приобняла его. — Вы знаете, мне всегда так приятны были наши особые доверительные отношения, — мурлыкнула она, на миг ему показалось, что она готова приникнуть головой к его плечу. — Ваша откровенность. Вы никогда ничего, — взгляд её на миг опустился, — от меня не скрывали, Уильям. Он мучительно сглотнул слюну, испытывая противоестественное чувство, что, несмотря на музыку и разговоры других кавалеров с их дамами, звук этот отчётливо слышен на всё помещение. Формально ему стало по-своему легче, ибо державшая его в полуобъятиях Дженни как бы загораживала его своим телом от публики, загораживала выпуклость на его брюках. Но в то же время — труднее. — Моя откровенность — ничто по сравнению с теми открытиями, которые вы представили за последние месяцы. — Он застонал беззвучно, музыкальный пируэт танца позволил ему потереться брючным бугром о нежное бедро Дженни прямо сквозь ткань её воздушного платья. — Должен признаться, я... не испытывал никогда и ни с кем от общения о чём бы то ни было и тени подобного. — Я вас смутила? — брови леди Джейн взлетели вверх удивлённо. Она отступила на пару шагов, держа его лишь за кончики вытянутых вперёд ладоней, что было оправдано музыкой, но выглядело так, словно она намеренно открывает его на общее обозрение, отчего кровь в гульфике блудного принца запульсировала с новой силой. Глаза её смеялись. — Расстроила? Испугала?.. — Нет. Нет, — покачал Уильям испуганно головой, не разделяя испуг за неверную интерпретацию своих слов и испуг за возможность остаться прилюдно в таком состоянии. — Я... я просто не представлял никогда, что вы можете такой быть. Но я никогда теперь и не пожелал бы иного. Прежде, чем произнести следующую реплику, леди Джейн сделала пируэт, обернувшись кругом него трудноописуемым на словах образом. Бедро её при этом уже само мазнуло по топорщащимся брюкам принца. — Вам бы хотелось, чтобы я всегда была такой с вами, Уильям? — Глаза её словно бы засветились лукавым светом, она хихикнула. — Подумайте, принц. Это может быть выбором. Невзирая на застилающую глаза дымку похоти, невзирая на прилившую к паху кровь он всё же туманно догадывался, что прекрасная леди пред ним имеет в виду. Леди Грешница — или Леди Ангел? Ему, так ли, иначе ли, предстоит теперь сделать выбор. Если он примет неправильное решение, как бы ему навсегда не утратить верного друга и собеседницу. В ушах его зашумело. Не это ли предлагала ему Алиса ещё месяцев пять назад? Того прежнего принца мысль эта испугала. Дженни с загадочной улыбкой следила за его колебаниями. Он сглотнул слюну снова, чувствуя увлажнение своего гульфика. — Хотелось бы. — Это жуткое ощущение необратимого шага, ощущение предательства. А Дженни улыбается всё шире, и брюки его почти лопаются на нём. — Да, леди Джейн, мне безумно хотелось бы этого. Всей душой и всем телом. Мягкий, едва уловимый, больше похожий на щекотку дыханием, поцелуй в шею. Мгновенный и кажущийся иллюзорным — могло ли, впрочем, иначе быть на прилюдном собрании? Новое касанье бедром, дразнящее и фривольное. Быть может, всего лишь случайность — впрочем, каждое движение Джейн, каждое её слово всё ещё можно было истолковать так. Танец закончился. Уильям опустился поспешно за стол, принялся себя успокаивать прохладительными напитками, особенное внимание уделив почему-то томатному соку. По этой причине он не обратил существенного внимания на комплименты, что расточали кавалеры дамам своим и хозяйке, так же как не следил особенно бдительно за пируэтами гарцующих пар на следующих танцах. Его никто не приглашал боле, чему принц втайне был счастлив. Также он не уделил особого внимания мигу, когда комплименты хозяйке застолья начали переходить понемногу в изысканные прощания. — Сэр Бродерик, сэр Круассан, сэр Неталвин и сэр Квонлед, я вам так благодарна, что вы сочли позволительным украсить своим присутствием это непритязательное застолье. — Она протягивала руки для поцелуев, она просто цвела от их взглядов, подобно тому, как белая роза цветёт от знойных лучей жаркого солнца. — Надеюсь, что вы нанесёте нам повторный визит, Жавердин. Равно как и вы, сэр Уильям. Уильям неловко моргнул. Имя его, прежде бы вызвавшее мгновенную вспышку внимания, в этот раз лишь едва уловимо развеяло туманную дымку каталептического транса раздумий. Ему надлежало бы по идее встать и раскланяться, в кои-то веки состояние брюк его дозволяло с достоинством выпрямиться. Но его терзало смутное чувство, что нечто ещё не сказано. — О, миссис Легбаннер. — Уильям не видел лица Дженни, но он угадывал без труда заломленную пафосно бровь, так же как ощущал в интонациях её за занавесом глубокой заботы насмешку на грани глумления. — Вас вновь настигли тревоги неотложного домашнего рода? Это столь грустно. — Она даже прижала театрально к приоткрытому ротику руку. — Нет-нет, я вас не держу, что вы, как я могла бы. Вы, разумеется, вполне можете отлучиться. Гости ведь всё равно разошлись уже по домам, а минутою позже нас покинет и благородный сэр Тейлор? Белокурая фея одарила его ангельской невинной улыбкой, в то же время потенциальный наследник королевского гордого рода почувствовал, как его дыхание становится тяжёлым и медленным. Ситуация воспроизводится? Подобно типографским клише, одинаковое стечение обстоятельств словно бы обещало оставить в душе Уильяма одинаковый оттиск. Они вновь находятся наедине, гувернантка опять беспечно покинула их, значит ли это, что завесу притворства можно отныне отбросить и поговорить без гримас? Принц смущённо откашлялся, не представляя отчётливо даже, с какой фразы он в принципе мог бы начать свою речь. Ему, пожалуй, было бы легче завести диалог, будь он со всей достоверностью убеждён, что намёки Дженни не мнятся ему и что именно с ней он в последние месяцы вёл безумную переписку. — Вот мы с вами и остались одни, Уильям, — успела первой вставить беззаботную фразу хозяйка застолья. Она смотрела на него, улыбаясь, на щеках её цвёл слабый румянец, руки же её были сложены в низу живота и переминались с жеманной неловкостью, отчего блудный принц, привыкший за месяцы себя растравлять самыми грязными мыслями при наблюдении за Виолой и Сильвией, вновь почувствовал себя неуютно. — Признаюсь, я ждала этого с нетерпением. Мы же ведь, можно сказать, не общались последние несколько месяцев, даже не встречались воочию. Разве так поступают друзья? Уильям облизнул губы, попытался сглотнуть вставшую комком в горле слюну, прежде чем ответить. Последние слова Дженни опять вызвали у него прилив неуверенности. Что, если на те грязные солонейшие письма его отвечала Алиса или некто иной, меж тем как прекраснейшая и невиннейшая леди Фристайл искренне не догадывается ни о чём? — Мне не хотелось ставить вас в неловкое положение, — выдавил наконец не без усилия он. Леди Джейн смотрела на него с внимательностью, теплотой и тревогой, от её нежного взгляда кровь в его гульфике начинала пульсировать всё быстрее. — После произошедшей коллизии, многое навеки перечеркнувшей. Словно бы деликатная проверка, лёгкий тычок прутиком в муравейник. Происходило ли для Дженни хоть что-нибудь после того невыносимого, жуткого эпизода с подглядыванием? — Мы же друзья, сэр Уильям. — Джейн наморщила носик, опускаясь за стол прямо напротив него. Он ощутил, как её изящная ножка под столиком касается его правой ступни, прикосновение её было совершенно невинным, но он, привыкший уже на подобных застольях себя распалять самыми греховными помыслами, не смог удержать себя от фантазии, где её туфелька плавно поднимается выше. — Что бы ни произошло, что бы ни случилось меж нами, я вас никогда не оставлю. Вы верите мне? Он смотрел ей в глаза, чувствуя, как в горле у него заново вырастает ком с колючками, а брюки его вздуваются вновь шатром. Плохо понимая, что делает, он провёл рукою вновь по бугру, приласкал свою скабрёзную плоть. «Мастурбирую, — пронеслось эхом у него в сознании. — Самоудовлетворяюсь прямо на глазах у прекраснейшей Джейн, еле прикрытый столиком. При том, что у меня до сих пор нет безукоризненных доказательств её порочного умысла?» — Я верю вам, леди Дженни, — произнесли тем временем его губы. Она смотрела на него лучезарным пристальным взглядом, пальцы его двигались всё быстрее, он ощутил желание застонать. — О небеса, о святые угодники, я всецело вам верю. Предательство. Не выдержав, застонав без силы вполголоса, он вдруг осознал с тихим ужасом, понял с проносящимся по спине холодком, что им двигало в эту минуту. Предательство священного образа, предательство светлых дум, вот что его диким способом опьяняло и возбуждало. Не потому ли он цепляется до сих пор за странную версию о непричастности леди Джейн ко всем этим письмам, что это даёт ему шанс ощутить себя вновь несносным развратником, ощутить себя гнусным предателем, изменяющим ради собственной похоти всему идеальному и высокому? — Ваше доверие делает честь нашей дружбе. — Она потупила на долю мгновения очи, кокетливый словно бы жест, но выглядевший так, будто на эту долю мгновения она пронизала взглядом скатерть и столик. В руку Дженни взяла фужер с лимонным напитком и, прищурившись, отпила маленький глоточек. — Хотя беззаветные циники могли бы сказать, что доверие столь полное и совершенное способно завести в пропасть. Она смотрела на него искоса, держа бокал у приоткрытых губ, словно бы усмехаясь уголком рта, Уильям же снова припомнил будто в тумане те двусмысленные фрагменты тех горячительных писем. О выборе меж Леди Грешницей и Леди Ангелом. О чувствах, которые он испытывал от фантазий о ней. «Она з н а е т». Если переписку эту воистину вела лишь она, то, вне сомнений, ей прекрасно известно об этом побоище призраков в смятенной душе принца Уильяма. Можно даже сказать, она намеренно провоцирует его, провоцирует и распаляет? Рука его притом продолжала тесно обхватывать бугор брюк. — Пропасть по-своему может быть иногда благоуханной и мягкой. — О, эти бредни байроников, так осуждаемые моралистами вроде злосчастной мисс Сэндерс. Но сейчас, ощущая себя в полушаге от жаркого пика, Уильям здесь чувствовал некую печальную правду. — Ад может быть дивным раем, а падение — взлётом. Всё зависит лишь от того, кто твой Орфей. Джейн тяжело задышала. — Вы так милы со мною, Уильям. — Руки её снова слегка передвинулись в низу живота, принц же, ещё полгода назад не узревший бы здесь ничего помимо простого смущения, ощутил в собственном паху новую дикую вспышку. — Мне так это нравится. — Она взглянула на него. — Прошу вас, не останавливайтесь. Дыхание его перехватило. — Ох. — Пальцы его задрожали, больше того, в разнос, кажется, пошли сами плечи его, если даже Джейн невероятнейшим чудом пока ещё ни о чём не догадывается, сейчас она всё увидит. — О-о-о-оооох, Дже-е-е-енни... Можно ли истолковать её волю как разрешение семяизвергнуться немедленно в брюки? Уильям не знал этого, он балансировал на пороге, подобно канатоходцу, уже почти выронившему палку для равновесия и предвкушающему падение. — Да, Уильям? — Слаще этих двух слов он не слышал ещё ничего и никогда в своей жизни. — Ах. Принц всё же отдёрнул от своего гульфика с невероятным усилием руку, видя круги в глазах, ощущая смутно, как одежда на нём увлажнилась всё-таки своей частью. От лучезарного взгляда её ясных глаз что-то в нём переворачивалось и переплавлялось. Пожалуй, ни разу ещё до этого адского мига он не чувствовал себя в столь отъявленной мере её монополистической собственностью. — Я... — Он не знал, что сказать. Не знал даже чётко, в каком ныне мире находится. Превыше всего ему чаялось сжать сейчас пальцами снова собственную грешную плоть и взойти за несколько резких движений к вершине блаженства, но он не имел представления, это ли подразумевала минутою ранее леди Дженни. — Кажется, я люблю вас. Как беспомощно-жалко это звучит. Где традиции этикета? — Спасибо, Уильям. Она смежила ресницы. И, словно сменив молниеносно тему, подобно тому, как меняется мгновенно мелодия при перевороте граммофонной пластинки, спросила: — Вы не хотите полюбоваться моими скромными опытами с живописью, ваше высочество? Я не так хороша в этом, как сэр Бродерик, но, — леди Джейн повела своими хрупкими плечиками, — мне хотелось бы верить, что у меня есть иные, искупающие хотя бы отчасти сей огрех достоинства. Принц Уильям смотрел на неё не дыша. Почему даже в этой фразе, даже в этих невинных словах, в движении её плеч, ему теперь видится более чем нескромный намёк? Превыше всего он чаял сейчас содрать с неё её тонкое платье и немедленно изнасиловать. — Я с удовольствием приобщусь к вашим экспериментам в возвышенных сферах. — Всё-таки этикет въедается в плоть и кровь, он, по счастью, позволяет иногда твоим губам говорить словно бы самим по себе. — Вы можете помнить, они на меня производили всегда очень неоднозначное впечатление. Фраза, которую саму по себе при желании вполне можно было бы понять не особенно однозначным образом. Что, если вспомнить реакцию принца на бесстыдно оголённые ножки нарисованных феечек? Или на светлый портрет самой леди Джейн в процессе бесстыдной молитвы? Дженни лишь сверкнула благодарной улыбкой, выбираясь из-за стола. Взмахнув рукой, она пригласила Уильяма следовать за собою в соседний альков, что он и сделал, осознавая с тихим стыдом, что теперь уже точно состояние его гульфика не останется секретом для собеседницы. — Только вот здесь не споткнитесь, прошу вас, ступеньки, милорд. — Она непонятно хихикнула, из-за чего принца вновь кинуло в дрожь. — Ну, не волнуйтесь так сильно. Я не кусаюсь, ведь правда же. Вам вовсе не надо меня настолько бояться. Взяв Уильяма за руку, отчего его щёки испытали опять прилив крови, строгая невинная леди подвела его к сочетанию стендов, явно собой представлявших произведения живописи. — Вот, можете полюбопытствовать. — Свободной рукой она сделала жест в направлении первого полотна. — Ничего такого особенного, как я и говорила вам, собственно. Конкретно на этой картине вот — бабочка. Уильям всмотрелся. Вроде бы действительно бабочка, если смотреть на картину широчайшим из взглядов и не быть особо придирчивым к формулировкам. Но в то же время не скажешь, чтобы она была нарисована совершенно обыденно. Фон картины был тёмным, похоже, что вокруг находилось нечто вроде вечернего леса. В центре картины было нечто навроде кокона с трещиной, внутри которого находилось что-то светящееся, свет выползал из трещины и сиял по обе стороны кокона наподобие крыльев. В середине же кокона, приглядевшись внимательно, можно было увидеть — обычную бабочку? — отнюдь, скорее сие существо было сродни тем сказочным феям, оно было и вправду крылатым как бабочка, но в остальном больше смахивало на обнажённую девушку с полуприкрытыми гордо глазами. Руки прелестницы были сложены таинственно на груди. — Смелый рисунок, — проговорил осторожно Уильям, как только шум в его ушах стал достаточно слабым, чтобы он смог услышать свой голос. — Сдаётся мне, бабочки этого вида едва ли совпадают с имеющимися биологическими классификациями? — Я дала волю фантазии, — отмахнулась весело Джейн. — Я полагаю, что в творчестве, так же как и в обычной действительности, вполне приемлемы отступления от скучной фактической прозы. Только в действительности мы называем их «чудесами», а в искусстве — кто знает, как следует называть их в искусстве? Продолжая вполголоса щебетать что-то, она повела Уильяма дальше вдоль галереи. Теперь взгляду принца предстала хрустальная сеть, по-видимому, являющая собой паутину, в центре которой пугающий сгусток коварства на восьми тонких палочках медленно придвигался всё ближе к опутанной жертве. Всмотревшись в изображённое, Уильям вздрогнул невольно; «муха» здесь, как и «бабочка» на предыдущей картине, нарисована была изрядно антропоморфно. Прекрасная леди, напомнившая ему чем-то Виолу, была опутана со всех сторон клейкими нитями, глаза её перепуганно смотрели на паука, а руки почему-то приклеены были к межеустью близ лона. Руки его вновь коснулась ладонь леди Джейн. — Она великолепна, не правда ли? — произнесла приглушенным голосом хозяйка недавнего раута. И робко-несмело облизнула губы. — Невольница хищника, пребывающая в плену у безжалостного создания. — Голос леди Джейн слегка дрогнул, как и её пальцы. — Она не может даже пошевелиться, Уильям. Не может — или не хочет? Принц с запозданьем увидел на щеках пойманной алый румянец, а в глазах странный блеск, во вторую очередь внимание его обратилось на подчёркнуто острые формы груди её, на чётко выписанные безупречные линии лодыжек и бёдер. Теперь ему самому уже начинало казаться, что ситуация на картине вовсе не так очевидна, что беспомощность жертвы пронизана скрытым желанием и что её руки не обязательно были случайно увековечены в столь компрометирующем положении. Испугавшись себя, испугавшись мелькнувших в нём на мгновение тёмных мыслей, он кинул быстрый опасливый взгляд на стоящую рядом прелестную леди. Та улыбалась, глядя на Уильяма. Так улыбалась, как будто ни одна его мысль в этот час не являлась секретом для его собеседницы. — Я не могу сказать, что не чувствую в себе некоторого... сопереживания нарисованной, — проговорил медленно он, щёки его горели, а в брюках, кажется, вновь начинало происходить что-то не совсем ладное. — А... вы, леди Джейн? Вы, когда рисовали это, — голос его тоже дрогнул, — наверняка ощущали в себе... некую симфонию чувств? Зачем он спросил об этом? Всплывшее из прошлого воспоминание, тот дальний полузабытый уже разговор со странной колдуньей Алисой. Это причудливое видение из противоестественного Чудесного Края вскружило ему тогда голову самыми невероятными допущениями. В том числе — касающимися непосредственно леди Дженни. Фантазии, где леди Дженни упивается своим унижением, где её подвергают насилию, где её заставляют забыть своё высокое положение. Грёзы на тему беспомощности и отсутствия выхода. — Вы понимаете, сэр Уильям. — Голос её был теперь тихим-тихим. Она слегка покраснела, пальцы её проникли меж пальцев принца, взгляд её опустился. — Вы меня всегда понимали. Вот почему я теперь вам всё это показываю. Она сглотнула слюну, Уильям вновь ощутил ужаснейшей степени приступ желания сорвать с неё силою прямо здесь платье и совершить с нею нечто противоречащее всей нравственной сути. — А это, — девушка отвернулась, приводя в порядок дыхание, кашлянула смущённо, на миг прикрыв ладонью лицо, — один незаконченный мною недавний шедевр. Тут, честно говоря, показывать нечего. Работа над картиною встала. И правда. Уильям не мнил себя особым экспертом в искусствоведении, но некоторую незавершённость оказавшегося пред ним полотна легко было оценить даже крестьянину с улицы. Чётко проработанный фон, деревья по краю картины, какие-то бабочки — лишённые в этот раз какого бы то ни было человекоподобия. И — полное отсутствие центра. — Вы не решили, кто станет главным её фигурантом? — приподнял вежливо принц свою правую бровь. — Если бы, ваше высочество, — ответствовала не без лукавинки Дженни. — За героем бы дело не стало, проблема в том, что это должен быть человек, выше того — персона мужского пола. Я же, как вы могли заметить, людей рисовать умею не особенно сильно, чаще играясь лишь только с условно принадлежащими к человечеству персонажами. И чаще всего у меня это девушки — меж тем как рисование лица парня требует совершенно иных стилистических методов. Она замолчала, как будто бы ожидая от принца Уильяма ответного паса. Тот сглотнул смущённо слюну, вдруг вспомнил некстати отрывок звучавшего недавно за столом разговора. — Демиург обязан быть разногранным. — В голосе его прозвучала ирония. Странно, неужто даже сейчас, почти умирая от смеси смущенья и похоти, он тем не менее находит невольное удовольствие в возможности слегка леди Джейн уязвить? — Вы сами сказали это не далее чем половиною часа раньше, миледи. Дженни вскинула голову, причём вскинула так стремительно, что у принца мелькнуло сомнение, был ли выпад его для неё уж таким неожиданным. — Вам легко говорить, Уильям. У меня нет натурщиков. Учиться рисованию без практики почти невозможно, но мало кто из стыдливых мужчин согласится помочь хрупкой девушке в овладении высокохудожественным хобби. Она помолчала секунду, опустив робко взгляд. Потом она вновь подняла его на Уильяма, кончики ладоней её коснулись вновь его пальцев. — Вот если бы вы, — голос её звучал тихо-тихо, — согласились помочь мне... Что-то сдавило еле заметно сердце высокородного принца. Так же, впрочем, как и сдавило мгновением раньше отличную часть его тела. — Что я должен сделать, миледи? — Голос его также пал. Глаза леди Дженни блеснули. — Следовать верно за мной. Принц послушался повеления. Ещё одна дверь, закрывшаяся за спиной, ещё один интимный альков. Здесь предметов обстановки было немного, в первую очередь в глаза ему бросилось розовато-бордовое кресло и широкий мольберт перед ним. И — ещё одно кресло, зеленоватого цвета, по-видимому, предназначенное для натурщика. — Разоблачайтесь, Уильям. — Ясные глаза леди Дженни уже не просто блестели, они прямо-таки сияли внутренним светом. Вытянув руку, она коснулась левого плеча его. — Если вы хотите действительно помочь бедной девушке. Хотите, Уилл?.. Он сглотнул мучительно слюну. Кажется, наступал момент Истины, тот самый миг, перед наступлением коего необходимо было расстаться со всеми остатками внутренних сомнений и колебаний. Если Дженни и впрямь такова, каковою казалась ему всё последнее время, то не свершится ничего существенно страшного — ну, ничего такого особенного, что ужасом своим превосходило бы случившееся заранее. И разве прекрасная Джейн своим поведением не показала уже достаточно намёков к тому? Если же вдруг та бредовая сонная мысль окажется всё-таки святой правдою, а переписка окажется фальшью? Что же, тогда, несомненно, вид изнемогающего от похоти нагого Уильяма и отображённых на его груди росписей вполне может вызвать у подруги его счастливого детства самые диковинные ощущения. — Хочу. — Он говорил то, что думал. Но повиновалась ли в полной мере ему его мысль? Его одеяние распалось послушно по швам вдоль расстёгнутых пуговиц, как распадалось не раз и не два в апартаментах его при выполнении воли смеющихся нарисованных девочек на роковых картах. Уильям не думал, какую часть облачения снять с себя первой, он действовал почти бессознательно, действовал, движимый тем же неясным чутьём, которому следовало всё его естество в подобных ситуациях дома. Брюки в результате упали с него раньше рубашки, рубашка же — раньше исподнего. Леди Джейн ахнула тихо, прижав ладошку к губам, видя алеющую на его груди бесстыдную надпись. — Ах, Уильям. — Она покачала головой, поджала губки с самым осуждающим видом. Потом, когда принц уже был готов заплакать, вытянула снова руку вперёд, коснулась кончиками пальцев пламенеющих от крови букв. Погладила чуть-чуть кожу, отчего в ушах его по-сумасшедшему застучало. — Скажите, это... действительно так? То, что... написано здесь? Голос её был театрально приглушен, глаза горели. Уильям ощутил желание снова сглотнуть слюну, но, кажется, во рту его пересохло, влага же вся ушла в низ живота. — Да, леди Джейн. — У него не было более сил заниматься словесной эквилибристикой, он мог лишь подтвердить непреложное. — Это наисвятейшая истина. Ладонь её прижалась к его груди, выписала на ней круг. — И... вам... — Она сделала паузу, словно прислушиваясь к звукам его дыхания. — Вам нравится это? Она смотрела в глаза его, она почти не дышала. — Всесовершеннейше, моя леди. Новая пауза. Мгновением позже ладонь её толкнула его, мягко толкнула назад, вынуждая его подогнуть лишившиеся силы колени и пасть в зеленоватое кресло, стоящее аккурат у него за спиной. — Садитесь, Уильям. — Она продолжала смотреть в глаза ему прямо и чётко как хищник, как собственница, в ушах его кровь стучала столь громко, что он едва различал её голос. — Садитесь и разоблачайте себя целиком. Вы же ведь собираетесь действительно мне помочь с рисованием? Принц подчинился. Плохо помня себя, он сбросил исподнее, налившийся кровью орган выскользнул торжествующе из и так плохо сдерживавших его скудных клочков убранства, он тяжело задышал, сознавая, что весь позор его и весь пафос низменных чувств открыт во всём ужасе прелестнейшей диве напротив. Он полуприкрылся рукою было, но тут же подумал, как это может выглядеть — и разве такая догадка неопытного свидетеля была бы в случае принца настолько уж малоправдоподобной? — Да, Уильям. — Леди Дженни уже заняла розовато-бордовое кресло в паре шагов от него за величественным мольбертом. — Не надо себя ограничивать. — Кисточка её коснулась пару раз полотна, хоть принц и не мог видеть его содержимое. — Мне важно перенести на холст ваши чувства, увековечить саму вашу суть. Это важно для любого художника. Я как художник и как ваша подруга не буду вас никогда осуждать за то, кто вы есть. Чувствуя себя как в полубреду, Уильям сжал ладонью два раза своё естество, взаправду приласкал чуть-чуть свою тайную плоть, хотя и ощущая при этом, будто теряет рассудок. Он занимается этим перед прекраснейшей невинной подругою своего детства — разве не так? И занимается не украдкой, занимается уже совершенно в открытую, предаваясь сему наисомнительнейшему из пороков прямо под её безоблачным взглядом. Казалось бы, к тому должны были его подготовить за месяцы все эти скабрёзные письма, но только теперь лишь он понял, что происходившее на бумаге казалось части ума его лишь видением, несбыточным миражом? И она — что она делает в эту минуту? — она собирается увековечить его на холсте в таком виде. Уильям лишь застонал безвольно от одной этой мысли, остановил не без усилия руку, иначе та пошла бы вразнос, и кто знает, к чему б сие привело. — Да, замечательно, Вилли. — Голос Дженни был нежен, предельно сладок, как сахар, хотя и словно вибрируя от скрытой насмешки, кисточка в её руке ещё несколько раз коснулась мольберта. — Мне так приятно, что вы получаете удовольствие от позирования. — От слов этих грешный орган его чуть не взорвался, Уильям задрожал всем своим телом, лишь многодневною выработанною привычкой удерживаясь от семяизвержения. — Вы правы, не надо спешить. — Взгляд её смеющихся глаз коснулся блудного принца, коснулся руки его и топорщащегося меж пальцев органа. — Мы же ведь жаждем, мы же желаем растянуть как следует высокоизящнейшее удовольствие? Через усилие, через напряжение воли принц обречённо кивнул. И задышал часто-часто, как едва спасённый утопленник. Она улыбнулась шире. Кисточка в её руке порхала взад-вперёд над мольбертом, личико Джейн выражало высшую степень одухотворённости. Она закусила губу, склонила чуть голову, словно сдерживая смех. — Вам ведь самому нравится обнажать свою тайную суть, показывать другим своё естество? — Она приоткрыла ротик, язык её пробежал по блеснувшим в свете газового рожка губам. — Мне кажется, вам приятно, что вас могут увидеть. Принц, весь красный, покачал головой. Дыхание его замедлилось, но пальцы, помимо воли, вновь чуть шевельнулись. — Нет? — В голосе Джейн звучало искреннее удивление. — Но вы мне позируете. — Кисточка её сделала ещё несколько пассов. — И вам это нравится. — Взор её коснулся правой ладони принца. — И вы проявляли себя откровенно ещё в пиршественном зале, там, где кто угодно, едва ли не каждый гость, мог при желании вашу скрытую суть увидеть. Уильям задышал уже ртом, прогоняя ускоренно воздух сквозь лёгкие. Пальцы его пошевелились опять, он не мог, не в силах был не делать этого, вспоминая такое. — Вам бы хотелось, чтобы вас таким все увидели. — Кисточка сделала новое быстрое движение, будто ставя точку. — Ваши родственники, ваши воспитатели, даже служанка Кэт. Леди Джейн кинула на него ещё один солнечный взгляд, подобно светилу, выглянувшему из-за туч. Ласково улыбнулась. — Да, сэр Уильям? — Оххх. — Пальцы его не могли, в принципе уже не могли бездействовать в этот момент. Принц мог лишь догадываться, как выглядит он на холсте леди Дженни в этот самый момент, мог разве только лишь проклинать — или благословлять — в этот миг все силы мира. — Да, леди Дженни. О-о-ооох... да-а-а... Она снова глянула на него, глянула почти что серьёзным и искренним взглядом, кисть её застыла над полотном. — Скажите это, Уильям. Я хочу слышать, как вы вслух произносите это от первого до последнего слова. Рука его стиснула с остервенением грешный уд, алчущий, но не смеющий выплеснуться вулканчиком семени. Дыхание его на мгновенье прервалось. — Я хочу этого. — О небеса, кажется, он действительно хотел этого. — Я хочу, чтобы все меня таким видели. — Пальцы его нервно завибрировали. — И родители, и воспитатели, и служанка Кэт... а-а-ах!.. Принц сдавленно вскрикнул, остановившись едва не на грани запретного, Джейн же вновь беззаботнейше рассмеялась. — Можете даже не сомневаться, милорд. Ваша самая тайная и самая воздушная грёза уже на пороге осуществления. От её слов на кончике уда Уильяма выступила позорная влага, хоть он и перестал опять двигать пальцами. Что она имеет в виду? Что она собирается сделать с этой картиной? Леди Дженни выпрямилась меж тем, потянулась пред ним с наслаждением, тончайшее белое платьице с головы до ног обтянуло при этом все бесподобные формы её прекрасного тела. — Это так сладко, Уильям. Увековечивать совершенство, помогать кому-то открыть себя и раскрыть другим свою душу. Уильям не мог отвести свой взор от груди её, от просвечивающих через платьице бёдер. Случайно ли Джейн встала так, что пламя рожка танцевало аккурат у неё за спиною? — Кто-то сказал бы, что мы находимся в неравном положении, принц. — Она еле заметно нахмурилась, пальцы её коснулись почему-то одной из завязок платья, Уильяма кинуло в зябкую дрожь. — Некоторые моралисты даже сказали бы, что подобное неравенство унижает натурщика. Кто требует откровенности, должен платить за неё соответственно. Быть может, мне также следовало на время рисовки ответить открытостью на открытость, продемонстрировать без утайки себя, без фальши и без гордыни доверить вашему твёрдому взгляду своё обнажённое тело? Руки её прижались сквозь ткань платья вначале к груди, затем — к стройным бёдрам и талии. Уильям, не будучи в силах ответить хоть чем-либо, лишь открыл рот, чувствуя, как в эту минуту у него пересыхает в горле. — Что же вы молчите, мой принц. — Голос её был сейчас тих и нежен. — Считаете ли вы, что я должна это сделать? Он приоткрыл рот шире. Сказать? Он должен нечто сказать? — Да, леди Джейн. — Неужто эти слова произносит его голос? — Вы несомненнейше правы. Доверие уместно всегда. Юная владычица кисти стояла пред ним, тело её слегка подрагивало в такт нервному дыханию Уильяма. Рука её дотронулась вновь до шнуровки — и снова отпрянула. — Доверие, откровенность, милорд, всегда должны быть обоюдными. — Она смотрела открыто в глаза ему, от этого странно требовательного взгляда принца обдало жаром. — Я подарю вам эту картину и вы без утайки поставите её прямо у себя в комнате. Вы в этом клянётесь, Уильям? Пальцы её потянули неторопливо за завязь, шнуровка начала расплетаться. Платье начало падать, соскальзывать медленно с прекрасного тела, принц слабо вскрикнул, будучи в силах думать лишь только о том, что сейчас вновь увидит леди Дженни такой, какою она открылась его дерзкому взгляду месяцев пять назад, ну а затем — увидит и вовсе полностью обнажённой. — Клянусь. — Трудно сказать, он ли произносил эти роковые слова. — Клянусь, леди Джейн. Едва заметная улыбка коснулась уголков её губ. — Всей душой и всем телом? Последние клочки платья пали вниз с её бёдер, теперь лишь нежнейший корсет окутывал слабой дымкой её невыразимо прелестное тело. Это не был громоздкий уродливый кринолин, носимый обычно под платьем дамами текущей эпохи, это было нечто изысканное и заоблачное, нечто, как будто пришедшее из грядущего века? Уильям застонал без единого звука, созерцая небесную красоту, кажется, слившуюся в этот момент в единое целое с искушеньями преисподней. — Всеми. Леди Дженни сама рассмеялась беззвучно, запрокинув головку, взгляд её коснулся снова задвигавшихся пальцев сэра Тейлора. Она повернулась, рука её вспорхнула изящнейшим пируэтом ей за спину, отыскивая застёжки корсета. — Вы всегда мечтали об этом. — Корсет полураспался сверху, обнажая прекрасную спину, леди Джейн позволила ниспасть его части с хрупкого плечика. — Грезили этим. Хотели, чтобы это случилось. Она полуоглянулась, кинула ему в глаза взгляд. — Разве не так, Уильям? — Так. — Он не мог сказать точно, что она имеет в виду. Но был уверен, что она несомненно права, о чём бы она сейчас ни говорила. — Так, леди Джейн. Она закусила губу, полуприкрыв глаза, личико её обрело при этом на миг мечтательное выражение. Повела плечиками — и расстёгнутый до самого низа корсет упал на пол. Леди Джейн обернулась, невинность и блуд, Ангел и Грешница в одном лучезарнейшем образе. Её нагота разила и опьяняла, она поражала ум, Уильям не мог даже осмыслить её. Будь он в трезвом сознании, в глаза ему бросилась бы идеальная гладкость её совершеннейшей кожи, гладкость столь удивительная, как если бы Дженни каждый день брилась, гуляя по собственной плоти отточенным лезвием. Но он был не в силах сейчас уделять внимание отдельным моментам, он видел сейчас леди Джейн в целом, как невыразимое воплощение чистоты? Она полуприсела пред ним на колено, почти опустилась на корточки напротив его зеленоватого кресла, рука её коснулась вторично пламенеющих на груди у Уильяма позорнейших росписей. — Вы повесите эту картину в комнате у себя на самом заметнейшем месте. — Она шептала тихо, она не то что приказывала — она предвещала. — Вы не будете её убирать, загораживать, закрашивать, переворачивать или делать какими-либо прочими способами плохо видимым изображение. Принца кинуло в жар, не от слов её даже — те он сейчас сознавал лишь только замедленно — от одного просто ласкового прикосновения. Леди Джейн взяла его за левую руку, глаза её блеснули таинственно. Она придвинула к себе его ладонь ближе, положив на собственную правую грудь. — Вы мне приносите в этом клятву, Уильям. — На миг было принцу почудилось, что вместо прекраснейшей в этом мире груди под его рукой Библия. А впрочем, разве для него в этот миг сие было не так? — Клятву всем своим телом, душой, досмертным и посмертным существованием, всеми святыми и близкими, телесным и бестелесным имуществом. Тем же, чем поклялись тогда, за месяцев пять или четыре до этого. Да, сэр Уильям? Всё плыло перед его глазами. — Да, леди Джейн. — Он еле слышал свой голос. — Я клянусь в этом всем перечисленным. Он убивал себя, перечёркивал всю свою репутацию и всю свою жизнь в это простое мгновение. Но сейчас, глядя в глаза леди Джейн и держа ладонь на груди скромно улыбающейся девушки, он физически не мог, не в силах был ей отказать, даже осознавая весь ужас последствий. Она чуть приблизила личико, он, несмотря на разделяющее их расстояние, почти чувствовал её дыхание. В миг, когда он уже было решился уничтожить дистанцию и впиться в её уста поцелуем, леди Джейн приподнялась. Глядя в лицо ему заговорщицки, продолжая держать на груди своей его левую руку, она опустилась без спешности прямо ему на колени. Но не так, как садятся обычно дети к родителям, а как бы верхом. Подобно мужчине-наезднику. Дыхание Уильяма перехватило. Краем уха он слышал какие-то пересуды об этой позе как о запретной, греховной, вроде она даже связывалась с чёрными мессами. Но разве он и так уже не является падшим до предела распутником, слугой Преисподней? — Вы впустите в свою комнату первых трёх человек, которые пожелают войти или просто к вам постучатся. — Он готов был стонать от одного лишь касания её бёдер в запретнейшем месте, но боялся без разрешения кончить, боялся извергнуться на леди Джейн прямо в середине её монолога. — Вы не будете как-либо провоцировать эти визиты, но не будете и препятствовать им. Вы покажете им всем троим это откровенное полотно — со стороны моего рисунка, естественно, без каких-либо фокусов? — и попросите их сказать, что они о нём думают. Он ощутил, как ладошка её касается на мгновение его скользкого уда, оправляя его, будто пристраивая к её алому лону, отчего тот расцвёл с новой силою каплями низменной влаги. Но и тут под её бичующим взглядом, под пронзительным взором ясных лучистых глаз Уильям не осмелился кончить. — Вы в этом клянётесь, мой принц? — Бёдра её туго сдвинулись, из уст Уильяма вырвался вновь слабый сдавленный крик. — Вы клянётесь в этом всем перечисленным? — О да. — Это вылетело из него будто само, он рассмеялся хрипло, вытянул правую руку вперёд, схватив собеседницу свою уже и за левую грудь. — Клянусь, леди Джейн!.. Он застонал во весь голос, держа её за обе груди почти что с ухваткой насильника, ощущая, как фаллос его неистово бьётся о нежные стенки дивного девичьего естества, слыша, как леди Дженни при этом удовлетворённо смеётся. — О-о-о-о-ооооох, Дже-е-е-ейн... — Уилл!.. Он был уже на пороге, орган его срамной был уже там, если это нельзя расценивать как разрешение, то что же можно тогда? Он застонал опять с новой силой, почти закричал, ощущая, как темп его движений усиливается, как Дженни вскрикивает синхронно, как его руки стискивают едва не до боли холмики прелестных грудей и как долго бившаяся внутри него буря из пламени изливается взрывом в глубины запретного из запретных дворцов из яшмы. — О боги! — Почему он так вскрикнул? Что побудило его добавить к присловью крохотную буковку «s»? Не осознание ли, что он пал отныне столь сильно, что к Небесам в классическом понимании не вправе уже обращаться, являясь теперь если и не слугой Преисподней, то язычником точно? — Да... аааааах!.. — Вилли... Леди Дженни тихонько полузастонала-полузаплакала, вжавшись личиком в закоулок меж шеей его и плечом, напрягшись всем телом, содрогаясь в вибрациях разделяемого с ним в этот миг умопомрачительного изверженья. Он, видя в тот миг пред собою лишь белые бездны сладчайших Елисейских полей, полубессознательно приласкал рукою златые кудри подруги.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Рай. Ад. Нежно щекочущие его благословенной усладой белоснежные пёрышки обширных ангельских крыльев — и жарко его обжигающие ненасытные языки неугасимого пламени. Выдох за выдохом, выкрик за выкриком, неумолчный малоразборчивый шёпот, перетекающий краткими фразами из чьих-либо губ в чьи-то уши. Объятия, то становящиеся по-неумолимому крепкими, то делающиеся мягкими как пуховик. Зной и прохлада, переливающиеся друг в друга, сменяющие друг друга в причудливом хороводе подобно ночи и дню. Ещё один поцелуй, прямо в губы. Взгляд прямо в глаза напротив, в пронзительно-серую радужку зрачков, словно бы тщащийся передать что-то — или же выразить невыразимое. — Я вас люблю, леди Дженни. — Кажется, это звучит так же беспомощно, как когда сказано было в первый раз. Но ему теперь уже всё равно. — Я всегда вас любил. — Я это знаю, Уильям. — Она приникла вплотную к нему, губы её прижались к самому его уху, принц же, хоть она и не дала прямого ответа на подстрочный вопрос, ощутил перетекающую через всё его тело истому. — Я это чувствовала с самого первого мига нашего знакомства на празднике. Сердце Уильяма забилось чаще на время, память открыла пред ним пейзажи полузабытого прошлого. Знакомство с Джейн, как давно это было, кто может сказать? Кто познакомил их, кто их представил друг другу, уж не злосчастная ли мисс Сэндерс? Рука его пригладила вновь золотистые волосы неповторимой подруги, та смотрела на него ласково и тепло, но в то же время по-своему строго, с лёгким лукавством, склонив набок голову. Трудно сказать, почему, но от одного её взгляда принцу хотелось смеяться. — Вы сделаете по возвращении домой то, в чём вы только что мне поклялись. — Она смежила на миг веки, то ли пряча смеющийся взгляд, то ли желая сделать сюрпризом для себя отклик его на услышанное. — Верно, Уильям? Ещё одна пауза, ещё один гулкий стук сердца. — Верно. Нельзя сказать, чтобы на краю закоулков сознания принца не трепетал зыбкий призрак надежды, призрак туманного подозрения, что намеченное удастся предотвратить. Но в то же время он ощущал, что не сделает ничего против слов Дженни, против ей подаренного обета, что это стало так же немыслимо для него, как невозможно для рыбы подняться по суше. Суть не только в метафизических клятвах, не только в зароках, нарушить которые было бы против всей сути принца и рискнуло бы погубить навсегда его душу. Кто знает, вдруг Вольтер прав и никаких таинственных сил По Ту Сторону Гроба не существует? Но Уильям не чувствовал себя в силе предать доверие Дженни, обмануть её ожидания, пусть даже и не понимал до конца в полной мере, что движет её поведением. Мысль о позоре, что предстоит ему, накладываясь на воспоминания о событиях последних трёх месяцев, лишь утяжеляла его дыхание и делала сиплым, гоня неясно почему новую волну крови к паху. Взгляд его коснулся мольберта, в уме промелькнули ленивые думы о реакции дворецкого Фредерика или хотя бы той самой служаночки Кэт на изображённое там. Что скажут они, увидев совершенно нагого наследника высокого рода со стиснутым между пальцев каменеющим удом, с искажённым от похоти ликом, с надписью «Раб Леди Грешницы» на груди? Но даже эта мысль почему-то отказывалась держаться дольше пары секунд в его расслабленном разуме. Дженни рассматривала его со снисходительной нежностью половину минуты, потом провела странно по его лбу пальцами. — Вы так послушны, Уильям. Вы просто замечательный мальчик. Воистину правду глаголет начертанная на вас фраза? Он промолчал, не желая осквернять своими словами всю сокровенность момента, всю уникальность происходящего между ним и прекраснейшей Леди Грешницей в эти мгновения. Та рассмеялась легонько, пощекотав зачем-то его нос ноготками. — Или вы можете не совершать этого, сэр Уильям. Принц жалко моргнул. Леди Фристайл в ответ, словно бы извиняясь, чуть двинула своими обворожительными плечиками. — Если подумать, я бы могла по идее и освободить вас от клятвы, подобно тому, как сэр Сигизмунд освободил от обета сэра Дрошана в балладе о Безоблачной Фее и Камне-из-Плоти. Вроде бы законы легенд и сказаний о рыцарях вполне допускают подобное? Или я бы могла не дарить просто-напросто вам эту картину, даже вовсе её уничтожить, что сделает невозможным выполнение принесённого вами обета и снимет с вас какую бы то ни было вину в его нарушении. Она строго глянула на него. — Но вам придётся на этот случай принести мне взамен зарок ещё более жёсткого содержания. Вам придётся отныне всегда быть моим послушнейшим мальчиком, всегда быть моим покорным рабом, принеся мне в этом клятву навечно собственным телом, душой и прочими упомянутыми вами ещё в предыдущем обете движимыми и недвижимыми капиталами. Готовы ли вы мне в этом поклясться, Уильям? Взгляд её был направлен прямо ему в глаза, свет рожка творил странные вещи с её зрачками. Кажется, в глазах её переливалось сияние звёзд, так же как — Уильям надеялся? — начинало в это мгновение разгораться и в его собственных. — Готов, леди Джейн. Пауза, лишь звуки дыхания двух переполненных любовной амброзией душ в двух разгорячённых от плотской страсти телах. Вытянутая вперёд ладонь леди Фристайл — и лёгшие прямо на бесстыднейшую из фраз её пальцы. — Уверены, сэр Уильям? — Она смотрела на него не дыша. — Это ответственное решение. Обратной дороги не будет. Принц и сам перестал ощущать в этот миг привкус воздуха. — Я клянусь всегда и во всём подчиняться вам, леди Джейн. — Он еле слышал свой собственный голос. — Клянусь быть вашим послушным мальчиком, клянусь быть вашим покорным рабом. Клянусь в этом всеми теми вещами, что вы указали, и пусть за обман, если я отступлюсь, поразят меня все боги Олимпа. К чему опять эта реприза к язычеству? Мелькнувшая в мыслях мрачная адская шутка, желание обозначить ещё раз глубины собственного падения? Рука леди Дженни прижалась крепче к его груди, в глазах её что-то вспыхнуло. Как если мерцавший в них свет дальних звёзд становился медленно ярче, становясь понемногу сиянием всей галактики. — Вы не до конца сознаёте значение принесённого вами в эту минуту обета, Уильям. — Она не говорила, она почти что шептала, губы её при этом влажно поблескивали. — Я же ведь теперь вам могу приказать совершить что угодно. Буквально — доподлинно всё. Ладонь её мерно гладила его грудь, а шум в ушах принца становился всё громче. Гул крови, заполоняющий собою мир. — Я могу приказать вам сделать при Кэт, той служаночке, нечто до крайности недозволительное, сделать так, чтобы она с несомненностью это увидела, хотя и едва ли осмелится кому-либо о том рассказать. Я могу повелеть вам её к себе вызвать, взвалить на неё нелепое обвинение в какой-нибудь мелкой краже — и, не давая опомниться ей, приказать ей раздеться и вытянуться покорно перед колючим кнутом в вашей жёсткой руке. Я могу повелеть вам, напротив, покаяться ей в недостойном наследника поведении, рассказать ей, что вы делали пред дверью её будуара, после чего попросить её вас наказать, дав ей кнут и покорно раздевшись под её смеющимся взглядом. Признайтесь, вас ужасают одни только мысли об этом, Уильям?.. Личико Дженни уже нависало едва ли не вплотную над ним. Галактика звёзд в глубине её глаз просвечивала уже настоль ярко, что среди звёзд этих он мог увидеть туманности. — Я могу приказать вам раскрыть Виоле и Сильвии, невиннейшим близким вашим, содержимое тех скабрёзнейших низких фантазий из ваших заметок. Выше того, я могу, — она сглотнула слюну, голос её понизился и застенчиво дрогнул, на лице вычертилась сеть ямочек, — приказать вам свершить кое-что значительно более мерзкое. Принц давно уже практически не дышал. Шум в ушах его стал сравним с клокотанием водопада, но странным образом даже прерывистый шёпот Джейн-Грешницы полностью его заглушал. — Подпоить сонным зельем сестру вашу Сильвию, после чего изучить её тело на ощупь, как мародёр, как насильник, балующийся со взятой в плен одалиской. Надеть маску и среди ночи, как враг, как чужак, застигнуть нежданно в апартаментах Виолу, после чего её взять против воли, сломив хрупкое женское сопротивление, изнасиловать жалобно хнычущую девчонку, что не в силах была бы даже представить себе, что её родной брат может над нею когда-либо проделать подобное?.. В животе Уильяма собралась щепоткою пригоршня льда, но в то же время он чувствовал как странный жар трепещет в груди его и особенно в самом паху, как его орган, вроде бы спавший, воспрянул от дремоты, как с каждым словом, ужасным, кошмарным, противоречащим всем нравственным нормам словом, потаённая плоть его уподобляется стали. Он это сделает, действительно сделает, если Дженни прикажет? Душа его, его тело, что бы ни говорили лелеемые прежде всю жизнь его принципы, отчаянно алчут этого? — Я принёс священную клятву вам, леди Дженни. — Выговорив эти слова, он сглотнул слюну. Дженни смотрела на него, начав почему-то слабо раскачиваться, быть может, бёдрами своими начав ощущать понемногу его восстающий фаллос. — Я буду следовать вашим приказам, каковы бы те ни были. Не то чтобы он не надеялся краем рассудка, что Дженни лишь шутит, озвучивая столь не сообразные ни с чем варианты. Но он не мог ныне представить и сам, что будет делать, как он осмелится воспротивиться, ежели Джейн-Греховодница взаправду вдруг прикажет подобное. Та лишь коротко рассмеялась. — Замечательный мальчик, — вновь повторилась она. И взлохматила ему волосы.

~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~

Щеку его ожёг поцелуй. Новый сеанс совершенно стихийного сближения тел, новый выплеск копившейся месяцами в заочных любовниках нежности привёл к тому, что прекрасная леди Джейн возлежала теперь на Уильяме целиком, как на ложе, пяточки же её болтались фривольно при этом в воздухе. — Алиса была права, — прошелестело приглушенно в ухе. Принц, продолжающий чувствовать лёгкую оторопь от осознания, что ощущает всей своей плотью плоть обнажённой подруги, продолжающий чувствовать стыд за заполоняющее каждую клеточку его ликование, с запозданием таки осмыслил сказанные ею слова. Рот его в недоумении приоткрылся. — Алиса?.. Нельзя сказать, чтобы имя это ничего не говорило ему. Но можно ли было ожидать его услышать сейчас? — Подруга всей моей жизни. — Словно смущаясь, леди Джейн понизила голос, отчего интонации её стали окончательно бархатными. — Я не уверена, что вы её знаете, Вилли. Однако именно эта необычная девушка сделала меня той, кто я есть. Это было логично по-своему, так оно и должно было быть в свете туманных намёков Алисы на её власть над Временем и способность по нему путешествовать. Хотя принц Уильям к настоящему мигу уже почти перестал верить во всю эту мистику. — Мы были знакомы с самого раннего детства. — Дженни куснула губу. — Она научила меня едва ли не всему знойному и запретному, что я знаю. Шалости, недозволительные в высшем обществе. Шалости, недозволительные где бы то ни было. Скрытый от всего мира секрет, тайная жизнь двух развратнейших дам, о которой не должен был узнать никогда никто и никак. Она посмотрела на Уильяма. Взглянула уже не с насмешкой, скорее со слабой тоскою, со скрытой печалью. — Свой тайный мир, в который так хочется впустить иногда кого-то извне. Но нельзя — даже того прекрасного ясноглазого мальчика, с которым ты дружишь, даже того высоковоспитанного наследника королевского рода. Алиса сумела мне достаточно хорошо рассказать сызмальства о рисках несвоевременной прямоты в мире нашей викторианской морали. Ресницы леди Джейн на мгновение интригующе опустились. — По счастью, она же именно — не кто иной как она? — живописала спасительный выход. Она объяснила мне, как можно ввести друга детства своего в этот мир потихоньку, ввести шаг за шагом, сделав его за несколько месяцев послушным преданным мальчиком и будущим спутником. Она открыла глаза, глянула на визави несмело. — Вы же ведь, я надеюсь, чувствуете себя сейчас таковым, Уильям? Вы не обижены на меня за то, что я делала с вами?.. Принц ощутил во рту наступление засухи, ему мучительно захотелось сглотнуть комок в горле, но сглатывать было нечем. Нет, он не чувствовал ни малейшей обиды на Дженни, как вообще можно на этого ангела, на это видение обижаться? Но его ввела в ступор идея, что события последнего полугодия вполне можно было рассматривать с двух сторон, что с позиции Дженни переделана методом «волшебной коррекции прошлого» была вовсе не леди Фристайл — переделан был сам Уильям. К слову сказать, требовалось ли здесь волшебство? Алиса легко могла навыдумывать баек с три короба. Если первична реальность, где Дженни с Алисой были знакомы между собой, если настоящей всегда была только эта реальность, то знакомство Алисы с Уильямом и тот невыразимый каскад излияний похоти запросто мог быть частью её коварного плана. Он осознал, что собеседница его всё ещё ожидает ответа. — Нет, леди Джейн. — Голос его звучал еле слышно. Он робко кашлянул. — Я... не думаю, что я вообще физически могу на вас обижаться. Вы... действительно раскрыли мне новый мир. Дженни благодарно погладила его по руке. — Кстати, а вы не хотите случайно взглянуть на картину, которую я нарисовала пред вами половиною часа ранее? — весело предложила она. — Ведь всё-таки как-никак именно эта картина захлопнула окончательно перед вами двери старого мира. Уильям лишь сдавленно усмехнулся, не будучи убеждён в том, как следует реагировать на шутку подруги, Дженни же вспорхнула весело с кресла — объятия их разомкнулись — и во всём блеске своей пленительной наготы скользнула к мольберту. Отточенным кратким движением стремительно развернув его. — Взгляните же, принц. Наследник высокого рода моргнул. Если картину пред ним и можно было назвать отображением состояния принца Уильяма, то отображением сугубо аллегорическим, по степени буквализма и близко не могущим встать с фотографиями или дагерротипами. Картина эта изображала сияющую птицу из пламени, огненного петушка, сидящего в позолоченной клетке, запертой на неброский замок. — Я говорила вам, сэр Уильям, что рисовать людей, а в особенности же мужчин, я практически не умею. — Девушка рассмеялась задорно. — Я подумала, зачем мне позориться? С нею рассмеялся Уильям. Подумав о том, что ловушка, в которую его изловили, и правда схожа была с позолоченной клеткой, что неброский замок вполне мог служить аллегорией самого этого хитрого плана. Подумав о том, что план леди Дженни, а скорее Алисы и Дженни, поражает вершинами виртуозности, отдавая дьявольской тонкостью, удивительно коварной расчётливостью, от мыслей о чём, о диво, срамной его уд начал заново наполняться жаром. Он был в позолоченной клетке, клетке хрупкой, но такой, из которой совсем не хочется улетать? Напротив, ему в этот миг восхотелось заняться кое-чем совершенно иным, тем, чем полгода назад он никогда не подумал бы заняться при девушке, но сейчас эта мысль разве что лишь щекотала сознание. — Ого, сэр Уильям. — Леди Джейн дурашливо ахнула, прижав к личику руку. Взор её был направлен на восстающий орган наследника. — Я вижу, вам нравится... даже такое творчество? — Мне нравится едва ли не всё, что вообще создано вами. — Ну, иногда сказать вслух что-либо куртуазное не особенно сложно. Даже крестьянин мог бы додуматься до подобного. Дженни приопустилась на корточки снова рядом с его сиденьем, ладонь её легла на правое его колено. — Вот, значит, как? — В голосе её игриво мелькнула задумчивость. — Это относится, принц Уильям, даже к приказам? Рука её передвинулась выше, скользнула к бедру его. Уильям с удивительной гулкостью сглотнул комок в горле. — В первую очередь. Ладонь её лежала прямо на его органе, она почти что не двигалась, но принц ощущал, как фаллос его стремительно наполняется кровью. Леди Дженни молча смотрела в лицо ему, Уильям слабо дрожал, ощущая, что чуть ли не в шаге от пика, но не будучи в силах нарушить паутину молчания. — Вы будете делать послушно то, что я вам прикажу, как от вас требует священная клятва. — Пальчики её всё же на долю мгновения пошевелились немного. — Я видела ваш страх на лице, когда я озвучивала возможные будущие приказы, но это не имеет значения. — Новое шевеление пальчиков. — Если я прикажу что-то — вы выполните это покорно, чего бы вам это ни стоило. Принц открыл рот — и понял, что ему следует набрать сперва в лёгкие воздуха, прежде чем что-то ответить. — Клянусь, леди Джейн. Слова, давшиеся ему не то чтобы с запредельным усилием. Его даже чуть-чуть удивило, как он легко произнёс их? — Слушайте. Подруга солнечного детства Уильяма склонилась к нему, губы её почти что коснулись его правого уха, шёпот её тёплой волной прокатился по его ушной раковине и словно омыл изнутри струёй гейзера всё его естество. В то же самое время его охватывал изнутри тягучими волнами ужас, его захлёстывали брызги леденящего холода, он закусил губу в недоверии к слышимому, но и осознавал при этом с ясной отчётливостью, что выбора нет, что позолоченные прутья безжалостны, а ключ от замка давным-давно потерялся. — Вы это сделаете, мой принц? — Джейн смотрела внимательно на него, зрачки её были расширены, в них вновь светилось, казалось, сияние целого галактического архипелага. — Вы... действительно это выполните? — Выполню, леди Джейн, — проговорил еле слушающимися его оцепенелыми губами Уильям. И он это выполнил. Но это, впрочем, уже совершенно другая история.