Миф о восходе Луны

Большое проклятье — не знать другой жизни.

Гладкую, мягкую спину растирают маслом, прежде чем нарисовать хной круг с ижицей внутри, — знак Бога, благословившего омегу на судьбу служения высшим существам. В области таза закрепляют золотое кольцо, держащее ткань белого одеяния, скрывающего от людского взора наготу нижней части тела, но показывающего через кольцо на голой коже, что под одним слоем ничего нет, — это знак открытости сосуда Бога ко всему, чему обязывает его положение. На плечи накидывают белое пончо, закреплённое под шеей тонкой цепью, — символ покорности. На голову надевают фату из прозрачной вуали со сплетёнными в них цветами, пробившимися через снег первыми в преддверии весны на севере, — знак невинности, чистоты и девственности. Ноги омеги оголены. Босые ступни касаются холодной земли. Это традиция, укореняющая связь плодородия природы с сосудом Бога. Чонгук знает, что даже касание монахинь к его волосам, которые они подрезают до плеч, тоже имеет смысл в ритуале бракосочетания. Каждый вдох в этот день наполнен предвкушающим вкусом. Он стоит у массивного трельяжа, рассматривая себя в отражении. Выглядит бесподобно. — Сначала омывание или церемония? — спрашивает одна из сестёр церкви, заходя в комнату жениха. — Омывание, конечно, — отвечает другая. — Без омывания и церемонии не будет. Нужно же знать господину, какого омегу к своему роду подпускает, — дело говорит. Чонгук соглашается с ней, поэтому с готовностью кивает. Он поворачивает к ним голову с улыбкой, начиная спускаться с выступа, чтобы приготовиться к этому самому омыванию. — А бывало, что омывание не проходило удачно? — спрашивает та же сестра. Похоже, она в церкви новенькая. — Столь бессердечные и грязные деяния случаются, — отвечает снова напарница, вплетая в фату Чонгука принесённые жёлтые подснежники. Она поднимает взгляд. — Похоже, это было десять лет назад, — задумчиво начинает, посматривая то в сторону потолка, то на новенькую. — Сосуд Бога окунул лицо в кровь. Оно окрасилось пятнами. Но то были не только следы, а словно застывшая корка от ожога. Правда обожгла всё лицо. Наш господин узнал о грехопадении сосуда. До последнего омега говорил, что не виноват. Считаю, его грехом была ложь. — Жуть, — комментирует другая. Чонгук сглатывает. С ним же не будет так. Однако опускает взгляд, смотря на голые пальцы на ногах. Без исподнего одежда ощущается странно. Хочется только зажиматься сильнее. На омывание кровью Чонгука ведёт страх. Но страх не трусливый, когда прекрасно знаешь о своих ошибках, а страх благородный, заставляющий сомневаться в некоторых моментах своей жизни, задумываясь, поступил ли правильно. Омега всё равно уверенно распрямляет плечи, когда сёстры заканчивают с цветами и ведут к выходу. Дабы пройти к алтарю, Чонгуку приходится босыми ногами истоптать всю церковь, касаясь гладкого, холодного мраморного пола. Перед ним отворяют массивные золотые двери, впуская в полутёмную обитель, где единственным источником света служат свечи на алтаре. Чонгук замирает, вглядываясь в фигуру будущего супруга. Господин стоит к нему спиной, внимательно рассматривая его вещи на алтаре. Он поворачивается, когда двери стучат при столкновении со стеной. Чонгук слышит собственные вдохи и выдохи. В середине зала готовят чашу, наливая из кувшина густую алую кровь. Рубины на сосуде начинают светиться, оповещая о том, что жидкость установлена пригодной для омывания. Господин велит притормозить, поднимая руку. Жениха ведут к чаше, но не спешат поднимать фату. Прикрытое сетчатой тканью лицо не показывает будущего супруга так отчётливо. Чонгук не щурится, не пытается поднять ткань или любопытствовать иначе. Сейчас время господина. Это он рассматривает и приказывает. Чонгук покорно опускает голову. — Есть ли чего бояться? — спрашивает он тихо, обращаясь к омеге. — Мелкие грехи, говорят, простительны, но перед Богом все грешны. Я приму правду, если огласишь её сейчас. Омывание подразумевает поиск чистоты в том, кто окунает лицо в кровь. Проверка на милость Бога. Осталась ли его благосклонность на стороне омеги. Никто толком ещё не знает, что за грехи считает чаша омывания страшными. Чонгуку с детства твердили, что это относится только к чистоте половой жизни. Однако омега был наблюдателем того ритуала десять лет назад, когда сестра Бернадетт лишилась права быть супругой их господина из-за пятен на лице. Чонгук знал, какой омегой она была. И он страшился с того момента даже мысли о злобе. Чонгук вырос невинным и чистым омегой. Он никогда никому не врал, не воровал, не ссорился с кем-то, не спорил и не отыгрывался. Чонгук не злил сестёр в церкви. Он учился с детьми деревни днём, но не присоединялся к их шалостям, покидая их, стоило кому-то задуматься об играх. Чонгук читал, учился и готовился стать идеальным сосудом Бога. Идеальным для его господина. — Нет, мой господин. Я уверен, что чист, — Чонгук так говорит, действительно веря в то, что выполняет до сих пор отведённую ему роль. — Хороший ответ. Я жду, что это окажется истиной, — господин верит в него. Слова вызывают у Чонгука внутренний трепет. Омега встаёт перед чашей. Сёстры поднимают фату. Взглянув на короткий момент в глаза господина, восхитившись его неземной красотой, остротой скул и хищных, но холодных глаз, Чонгук задерживает дыхание, ныряя лицом в кровь. Пахнет железом. Будто в ржавчине омыли. Чонгука поднимают за плечи, чтобы встал. Рубины чаши перестают сиять. Омега не чувствует жжения на лице. Щёки слегка покалывают из-за того, что жидкость оказалась холодной. Кровь капает на белоснежное пончо, пачкая девственно белую ткань алыми пятнами. Господин подходит к нему. Чонгук приоткрывает глаза, вдыхая его запах. Винный, опьяняющий аромат забивается в лёгкие. Поданной белой тканью мужчина вытирает лицо жениха. Сёстры облегчённо опускают плечи. Чонгук опускает глаза, ластясь к вытирающим его лицо ладоням. Господин смотрит на него, останавливая движения. Он вытирает взмокшие от крови ресницы. За подбородок поднимает голову, внимательно смотря в чёрные большие глаза. Его оскал с клыками заставляет омегу дрожать. — Идеален, — говорит господин. Чонгук чувствует, как с груди падает тяжёлая ноша сомнений и страха. Он в этот момент верит в то, что все труды были оправданы. Омега улыбается, позволяя вытереть себя и мокрой тряпкой. С него снимают окровавленное пончо, отдавая в холодные руки нового супруга, чтобы приступили к долгожданной церемонии бракосочетания. Отражение на витражных окнах церкви показывает, как чиста широкая улыбка довольного собой Чонгука. И омега в тот момент свято и стойко верит, что выполнил предназначение высшего.

Чонгук и мыслями, и телом остался верен тому, кому и родит теперь детей. Всё так, как и определил Бог.

Земли на севере издавна принадлежат монархам. Концентрация королевств у гор полностью под властью вампиров. Считается, что вечные существа, за неимением возможности встретить лицо смерти, способны мудро править. Так они и говорят народу, когда издают указы. Так они говорят каждому советнику, который предлагает брак. Так они говорят уже на протяжении нескольких веков. Королевство подобным образом и существует. Однако, как выяснилось позже, и вампирам не чужды любовь и желание иметь семью. И если с первым все успешно, но печально справляются, то со вторым возникают проблемы. Холоднокровные существа, чьё время застыло, неспособны зачать обычных омег. Лекари это объясняют тем, что по сути вампиры — мёртвые люди. Из мёртвого не рождается что-то живое. Вот так плод внутри обычного омеги появляется уже мёртвым. Но и с этой проблемой вампиры справились. По легенде, которая ходит среди северных земель, некий вампир, полюбивший монахиню, возжелал иметь с ней детей. Он попросил благодать у её Бога, на что тот ответил отказом. Однако, когда обратилась сама омега с пожеланием осчастливить любимого, Бог даровал ей радость материнства. С того момента и стали появляться такие омеги, как она. Собственно… поэтому омег, как Чонгук, называют сосудами Бога — предназначенные для порождения из неживой сущности кого-то живого. Благодать не касается самих вампиров, так что, не считаясь с самой легендой, правители выбирают из сосудов себе в мужья или жёны. К сожалению, работает это странным образом, когда ради потомства заключается брак. Потом и приходит любовь. Вероятно. Не многие рады такой участи. Большинство сосудов Бога достаточно горды, чтобы не позволять собой помыкать. Веком ранее одна из омег смогла даже убить своего супруга, захватив власть на тех землях. С тех пор к таким, как Чонгук, относятся с опаской. Ждут подвоха. Ждут подлянки. Ждут враждебности.

Но Чонгук не такой. Он из тех немногих, что с радостью принимают свою судьбу.

— Как это было? — спрашивает одна из слуг, потирая кожу супруга господина мылом. Она наклоняется к сидящему в источнике омеге, улыбаясь. Чонгук стыдливо опускает голову. Спрашивает служанка про то, как прошла первая брачная ночь. Соитие было ненасытным. Чонгука, дабы оставить его чистоту, не посвятили даже в базовые вещи. Господин не был недоволен неопытностью. Его только раззадорило больше. Омега не чувствовал себя плохо. Но и хорошего было мало. — Больно, — честно отвечает Чонгук, поджимая губы. — Это было больно. — Так только в первый раз, — успокаивает служанка, увидев то, как поник омега. — Не волнуйтесь. Потом это будет приносить удовольствие. — Я не жалуюсь, — спешит запротестовать. — Я просто делюсь. Нет ничего плохого в том, что это было больно. Раз именно этот процесс и поможет мне заиметь детей — я только рад. — Вы так невинны, — служанка вздыхает, продолжая намыливать тело. — Чаще всего при соитии приятно. Причём… обоим участникам процесса. — Рад за других. Если им приятно — это прекрасно, — Чонгук мирится с положением. Служанка лишь потерянно смотрит на него, продолжая мытьё. Она потом всё же улыбается, уточняя, срывал ли колечко на бедре господин. Девушка звонко смеётся, слушая покрасневшего Чонгука, рассказывающего о том, как тот чуть ли не сорвал с него одеяние. Чонгук — послушный супруг. Он исправно готовится к беременности, попеременно изучая мастерство готовки, рукоделия и приёмов. Омега кланяется, когда его муж заявляется в их комнату. У него весь день проходит в заботах о правлении. Видит его Чонгук только утром в постели, за ужином и ночью, когда его грубо втрахивают в кровать. Чонгук даже покорно ожидает, когда вампиру захочется вместе отужинать. Иногда он поздно заканчивает с работой, из-за чего приём в честь ужина переносят на парочку часов позже. Чонгук обязан его дождаться. Ведь его ужин — это Чонгук. Чонгук не противится, когда супруг выпивает его кровь. Он сам жадно и много ест, чтобы его кровь была вкусной и чтобы господин остался доволен. Ну, и чтобы не иссушиться из-за частых укусов. Господин иногда пьёт кровь и во время соития. Он использует кровь, заставляя прогибаться в спине так, что тёплая жидкость с шеи струится вниз, достигая сокровенного места, чтобы входить было легче.

Чонгук не жалуется. Всё ради детей.

— Что… это… — он округляет глаза, смотря на накинутый на постель мех. — Гость господина подарил, — говорит служанка, приглаживая мягкую поверхность. — Мех большого медведя. — Господин сам распорядился нахождением здесь… — Чонгук не может даже смотреть на буквально стянутую с животного кожу, что там до названий, — подарка? — находит подходящее слово. — Эм, — служанка мешкает, — не знаю. Занесли его советники. — Вот как, — Чонгук поджимает губы, кривясь. Не нравится ему вид убитого животного. Триумфа от получения таких трофеев он не чувствует. Ему казалось, что господин не очень любит всяких… четвероногих. Однако, несмотря на свою неприязнь, Чонгук всё равно ничего не говорит. Раз так решил вампир — это его право. Омега с опаской, но устраивается для сна на кровати, строго наказав служанке разбудить его, когда пробьёт час ужина. Та кивает в знак согласия. Чонгук в тот день так и засыпает. Отчего-то под мехом даже спится лучше. Может, из-за тепла. А может, из-за орехового запаха, которым надушен трофей. Чонгук видит приятный сон. Будит его боль. Омега распахивает глаза, тут же хватаясь за руку на голове. Пальцы, зарывшиеся в волосы, больно оттягивают локоны в сторону, чтобы он встал с кровати. Чонгук поднимается, закричав от боли. Он поднимает взгляд на того, кто посмел его коснуться. Ноги становятся ватными, когда видит красные разгневанные глаза супруга. Господин смотрит на него так чуждо и враждебно. Он бросает омегу на пол, заставив упасть на колени. Чонгук держится за край своих исподних вещей, стараясь быть спокойным. Хлёсткая пощёчина ложится на щеку. Чонгук отводит голову набок. Кожу жжёт, как над огнём. Омега выдаёт писк, заставивший вампира снова ударить. Чонгук даже не отходит назад. Он не знает, в чём провинился, но знает, что наказание надо принять. Омега мог просто не заметить, что натворил ошибок. — Как ты посмел принести в нашу постель этот смрад? — господин указывает на кровать. Чонгук до сих пор не понимает, о чём речь. Ему приходится взглянуть на то, на что указывает вампир, чтобы увидеть мех медведя. Он тут же шумно выдыхает, молча опуская голову. — Мой господин, — шепчет омега, — мне сообщили, что это занесли советники. — Как ты смеешь обвинять совет? Думаешь, стал бы кто-то из них соваться в мои покои? — Я клянусь, — Чонгук качает головой. Он поднимает влажный взгляд на вампира. — Вы знаете. Я бы не стал лгать, — нижняя губа дрожит. Щека от боли горит. Кажется, что лицо начинает опухать. Господин смотрит на него секунду. Он внимательно оглядывает его. Горящие красным глаза смягчаются. Вампир поворачивается к стоящей у двери шокированной служанке, кивая ей, мол, принеси сюда хоть одного советника. Та тут же мчится из комнаты в сторону зала совета. Чонгук дрожит. Он чувствует, как боль распространяется по всему лицу, достигая даже шеи. Будто там кровь застыла. Удар его шокировал. Чонгука никогда не били. Ни за что. Он никогда не был в чём-то повинен, чтобы его наказывали. Омега сидит на полу, ожидая участи. Благо советник, как только подходит, говорит: — Это мы занесли. Думали, Вы обрадуетесь трофею с охоты. Был наш подарок Вам. — Смрад, — чеканит вампир. — Я убивал его не чтобы лежать на нём. И не чтобы мой муж пропах этим смрадом, — хватает советника за шиворот, потянув на себя. Он обнажает клыки. Чонгук опускает голову, когда на пол льётся чужая кровь. А потом катится и отломанная голова. Омега послушно ожидает вердикта для него. Он дрожит, когда кровавая рука господина тянется к его лицу. Вампир поднимает за подбородок лицо, вытирая капли крови на щеке Чонгука. Он смотрит на него без блеска в глазах. В его тоне нет ни капли сожаления, когда он шепчет: — Славно, если это был не ты. Ни извинений. Ни прощений. Ни пожеланий впредь быть осторожнее. Чонгук списывает подобное поведение на то, что правителю сложно выражать какие-то «слабые» чувства, как сожаление или признание вины. Пощёчины, полученные омегой, до сих пор горят. Он чувствует, что должен промолчать и принять ситуацию такой, какой её оставил вампир, покидая покои, стуча в пустом коридоре тяжёлой обувью.

Чонгук должен чувствовать смирение. Но отчего-то ему больнее просто встать и пойти дальше спать.

Лекарь, осматривая тело омеги, цокает языком, касаясь укусов на бедре и на шее. Он поднимает взгляд на поникшего Чонгука, которого усталость в последнее время заставляет спать на ходу. — Вас калечат, Ваша Светлость, — говорит лекарь. — Останутся раны от укусов. Стоит предупредить Его Величество о том, что они могут не зажить, если их обновлять. — Я не могу запретить ему что-то, — Чонгук хмурится. Он обнимает себя за плечи. — Просто найдите мне лекарственные травы, которые действуют лучше. Я постараюсь соответствовать его темпу. Лекарь как-то обречённо смотрит на него. Он при этом с таким же сожалением сообщает в гнетущую тишину: — Вы беременны. Хотя бы ради детей… скажите быть помягче.

Наконец-то. Дети.

Чонгуку понравилось быть беременным. Господин искренне начал заботиться о нём в этот период. Он не касался его, не пил кровь, не пытался лишний раз беспокоить. Ужинали они человечно. Вампир даже следил за тем, чтобы Чонгук много ел. Многое в тот период казалось омеге милым: они ходили на прогулки по городу, выходили в сад. Господин его целовал в губы, шептал о том, как назовёт каждого, кто родится. Вампир выглядел счастливее всех, когда лекарь, касаясь его живота, определил, что там не один плод. Даже не два. И не три. Четыре. — Я думаю, будет разумнее устранить хотя бы одного, потому что… матка не выдерживает… — начинает говорить лекарь, но вампир его не слушает. — Нет. Каждого. Оставим, — он решил это сам. Чонгук лишь радостно повинуется. Смотря на него, такого жадного до отпрысков, он считает, что тот был бы любящим отцом. Он будет любить этих детей. Намного сильнее, чем Чонгук, ощущающий из-за них усталость и боли. Омега кивает лекарю, соглашаясь на такие условия. Всё будет в порядке. Он сосуд Бога. Он был послушен. Он выполнил предназначение по всем пунктам. Бог его обязательно благословит счастьем.

Ведь за любой хороший поступок следует награда. А Чонгук считает, что для своего супруга он сделал всё самое хорошее, что только мог дать обычный сосуд Бога.

Пик этой трагикомедии наступает в день рождения их детей. Дети из него выходят, будто разрывают. Вероятно, это проявляется с первыми зачатками к существованию, но вампиры, словно кусают плоть изнутри, начинают выходить с такими коликами, что кричит Чонгук громче грома за окном. Его халат промок от пота. Служанка бежит туда-сюда, таская тележки и ведро с водой. Лекарь готовится вытаскивать детей. Чонгук наверняка выглядит максимально ужасно, но он успокаивает себя тем, что в таком состоянии его драгоценный господин не оставил одного. Он стоит рядом, держа его за руку, говоря с лекарем дышать ровнее. — Много крови, — отчаянно говорит лекарь. Он поворачивается к служанке. — Готовь настойку. Надо спасать его. — Нет! — Чонгук с этим не согласен. — Сначала детей! Вампир смотрит на него удивлённо. Он сжимает его руку, кивая потом лекарю, мол, давай. Тот с сомнением, но всё же переходит со спасения омеги на рождение. Комната проплывает перед глазами. Чонгук не чувствует уже боли. Он начинает терять сознание. В бреду такого состояния он успевает только взглянуть на того, кого поднимают. Мутный взгляд не даёт распознать, кто там. Служанка хочет с плачущим ребёнком подойти к нему, но ту тянут в сторону, отбирая малыша. — Второй тоже альфа, — слышит Чонгук. Он не разбирает, что происходит. Уже второй. Первый уже вышел. Так это он где-то плачет. Громко. Чонгук пытается подняться, чтобы ему дали посмотреть хоть на одного. — Третий! Альфа! — лекарь паникует, потому что кровь продолжает идти. Чонгук уже даже не дышит. Он просто смотрит куда-то за тележки, пытаясь разглядеть, там ли его дети. Вампир давно не держит за руку. Он отошёл к ним, рассматривая каждого, проверяя клыки. Чонгук поднимает руку, шёпотом прося дать ему одного. Взгляд становится отчётливее, когда служанка подходит к нему и вливает в рот какую-то жидкость. Омега глубоко вдыхает. Лёгкие будто снова начали работать. Звуки становятся громче. Чонгук переводит взгляд на лекаря, что вытаскивает последнего. Он выглядит озадаченным. Медленно поворачивает голову в сторону вампира. Господин же уже стоит рядом, рассматривая четвёртого. Служанка охает, когда подходит к ним. Чонгук бегает по их лицам глазами, не разбирая, что за эмоции. Он не понимает, что происходит. — Что… что с ним?.. — выходит надломленно и отчаянно. — Уведите, — говорит вампир. Что-то чёрное и волосатое служанка несёт в сторону. Но оно двигается. Чонгук улыбается, услышав плач, похожий на скулеж. Живой. Чонгук пребывает в самом ужасном состоянии из-за происходящего с организмом. Но всё равно считает, что сделал всё в лучшем виде. Улыбается, поднимая взгляд на супруга. Но с ужасом смотрит в холодные и горящие глаза мужа, который чеканит приходящему в себя ему после его тихого и отчаянного: — Они чудесные? Как они Вам, господин? — Почему ты родил щенка? — вампир холодеет во взгляде. — От кого ты поносил с моими благородными детьми какое-то грязное отродье? — ядовитые слова будто хлещут по лицу. Тишина. Только усталые вздохи прерывают её. Молчание. Плач и скулеж проносятся эхом по коридору. Чонгук сглатывает. Он чувствует, как по лицу скатываются слёзы. Дрожание внутри становится невыносимо сильным. В ушах будто звенит колокол. Хочется поднять руки и прикрыть их ладонями. Омега и сам не знает, что происходит. Он качает головой. — Какого щенка? — еле спрашивает Чонгук, тут же готовясь к тому, что последует наказание. И, конечно, на потную щеку со слезами опускается ладонь. Лекарь отмирает, хватая вампира за руку. — Вы же убьёте его! — кричит он. — Я готов его убить прямо сейчас, — господин это говорит, выплёвывая каждое слово. — Как ты посмел мне изменить? Как посмел сношаться с каким-то животным и лежать подо мной? Осквернённым. Грязным. Чонгук молчит. Он не знает, что сказать. Даже оправдания нет. И правды тоже. Ведь никого другого не было. Был лишь его господин. Был лишь он, никто другой его даже не касался. — Прошу Вас. Он же родил Вам троих своих. Смилуйтесь, — лекарь молится за него. Служанка присоединяется к нему, падая на колени. — Я была с ним всё время. Он ни с кем не встречался, Ваше Величество. Вампир выдыхает устало. Он смотрит на них, потом на Чонгука, рыдающего с выходящим шёпотом «я не знаю». Господин поднимает руку, чтобы взять за шею Чонгука. Омега давится, но хватается за запястье, смотря в глаза повелителю. — Скажи честно, Чонгук, — он впервые обращается по имени, — с кем ты мне изменил? А лгать Чонгук не умеет. — Ни с кем, — говорит правду. Господин разочарованно вздыхает, бросая его на кровать. Он отворачивается, направившись к тележке с детьми. — Пусть придёт в себя. Выкиньте его потом отсюда, — вампир цедит сквозь зубы. Он смотрит на скулящего четвёртого. — И этого вышвырните, — бросает в руки служанки. Та хватает его, тут же прижимая к груди. Она поворачивается к Чонгуку, чтобы передать ему дитя. Тогда-то омега и видит, кого родил. Это мокрый, покрытый кровью волчонок. Опускает уши, скуля от недавней боли. Чонгук касается его, тут же обнимая. Он смотрит в чёрные глазки. И от былой боли будто не было и следа. Он не чувствует жжение от пощёчины. Не чувствует и то, как разорвана нижняя часть из-за родов. В его мире остаются только этот волчонок и он сам.

Чонгук не понимает, что происходит, но одно знает точно — этот малыш его.

Пик трагикомедии судьбы вампира и его супруга. Многие судачат об их судьбе так, будто омеге не хватило богатств, внимания и власти. Словно Чонгук совершил назло господину столь большое злодеяние, забеременев с его аристократичными вампирёнышами самым ненавистным им же существом — оборотнем. Вот так всё и случилось. Сосуд Бога выкинули. Местная церковь отреклась от него. Чонгук еле пришёл в себя, когда его выставили из замка. У него отобрали украшения, обувь, практически в одних лохмотьях и с одной только тканью для прикрытия голых плеч, отпустили восвояси, протянув из всех излюбленных с первыми криками малышей только одного. Волчонок скулит на руках. В северных землях пик зимы. Снег под ногами заставляет дрожать. Вампир выходит его проводить. Посмотреть на его падение, на его жалкие потуги. — Господин, — Чонгук до сих пор не понимает, в чём он провинился. Ведь был верен. — Прошу. Налейте в чашу крови. Спросите у Бога, прав ли я. Он ответит правдой. Прошу Вас. — Уходи. И больше не смей появляться передо мной, — говорит он, указывая пальцем. Глаза горят красным. Клыки будто становятся больше. — Тебе повезло, что я тебя не убил. Чонгук шокированно смотрит на него. Волчонок скулит, прижимаясь носом к шее отца. Мир рушится. Чонгук вспоминает все моменты и годы, что пережил с ним. Как родился для него. Как смотрел с горящими глазами через окно церкви на замок, в котором жил его будущий супруг. Чонгук так много хотел сделать, как только выйдет за него. Омега вспоминает, с каким трепетом прижимался к ладоням господина впервые. Как он целовал его губы. Как впервые вошёл в него, срывая с уст стон. Как узнал о беременности, чуть ли не упав на колени. Как холил и лелеял его все эти мучительные девять месяцев. И как прошептал под свидетельством Луны, что иногда думает, будто мог бы в Чонгука смело влюбиться. И всё это теперь перечёркнуто. Омега выдыхает, отворачиваясь. Даже сейчас он вынужден лишь слушать приказы. Ему сказали уйти — он уйдёт. И уходит, не зная даже, куда податься. А что у него было до этого? Ничего. Лишь предназначение, от которого его отрекли. Сами. Без особой на то причины. Но даже в тот момент Чонгук винит себя. Что же он упустил? Какой момент? Закрывая руками волчонка от холода, голыми ногами пересекая горы, чтобы дойти до города, где каждый считает его шлюхой, он размышляет о том, что же сделал не так.

Что. Он. Сделал. Не. Так.

Боже, скажи, пожалуйста.

Big Thief — Parallels