Миф о восходе Луны

Чтобы птица впервые взлетела — её толкают вниз.

Ноги Чонгука в больших ботинках, которые болтаются на лодыжке, натирая мягкую кожу, — эту обувь подарил лекарь, которого в городке случайно встретил омега. Мужчина плакал, сокрушаясь, что не может ослушаться приказа господина быть дальше от омеги, но хотя бы может протянуть обувь, дабы тот не заболел, ступая босыми ногами на снег. На плечи Чонгука накинута любимая рубашка, которую он носил после купания в источниках, — перед тем, как его выбросили из замка, служанка распорядилась, чтобы именно её отдали. Она не спасает от холода, но хоть греет мыслями о тех приятных вечерах, когда Чонгук мог просто наслаждаться чистотой. На бёдрах неприятно колющие штаны, вытянутые первым из гардероба. Неприятно растягивают. В них ни тепло, ни холодно. Да и состояние между ног после родов оставляет желать лучшего. Пальцы Чонгука пусты от перстней, на шее нет ожерелий или подвесок. Одно ухо окровавлено из-за того, что один из стражников, потеряв терпение, буквально выдрал серьгу. На другой, благо, осталась одна. С жемчужиной. Волосы взлохмачены. На голову омега самостоятельно надел найденный в подворотне плащ с капюшоном, чтобы хоть как-то в столь холодную непогоду защитить и себя, и малыша. Волчонок скулит, прижимаясь к груди родителя. Весь вид Чонгука сейчас о жалости, бедности и черни. — Это же тот сосуд Бога. — Да… он самый. — Шлюха. И будто этого было мало. Чонгук первым делом, оказавшись в такой ситуации, просидел три дня в одном месте, плача. Не знал, что делать. Не знал, куда идти. Не знал, как поступить. Хорошо, что хоть волчонок мог поесть, высасывая молоко из груди. Но и там всё закончилось. Только скулеж сына заставил Чонгука подняться с места и попытаться найти спасение. Городок королевства небольшой. Большая часть земель занята маленькими деревнями, в которых разводят скот. Народ здесь любит местного правителя. Настолько сильно, что, смотря на некогда проходящего с гордо поднятой головой и улыбкой омегу сейчас, они цокают языком, не забывая бросить вслед несколько неприятных слов. Значения некоторых Чонгук даже не знает. Он просто по их ядовитому тону определяет, что обращаются к нему явно не с комплиментом. Шаркая большими ботинками, омега нашёл ювелирную лавку. Он зашёл внутрь, дабы сдать одну серьгу и получить хоть немного денег. — Не надо так шугаться, — ювелир, благо, человек холодного ума. Чонгук всё равно сжимается в тёплом помещении, стыдясь того, что, наверное, плохо пахнет. — Мне без разницы, от кого и откуда капает богатство, — говорит он добродушно, взяв серьгу. — Дорогое изделие. Жемчужина пластична для переделки, — улыбается, поднимая голову. — Дам десять золотых. — Десять? — Чонгук переспрашивает, подумав, что плохо расслышал. — Мало? Хорошо, — ювелир пожимает плечами. — Дам пятнадцать. Не больше. — Спасибо! — омега закрывает рот рукой. Он прикрывает заслезившиеся глаза пальцами. Никогда бы не подумал, что будет плакать из-за протянутого звенящего мешочка. Чонгук никогда не был жадным до денег. Но сейчас они определяют его судьбу. И на первый взгляд пятнадцати монет так много. До момента, когда Чонгук думает о том, что это плата за всю его жизнь. Это первые деньги, которые ему протянули прямо в руки. Зарплата за проявленное терпение, стойкий дух, за выполнение своего предназначения, за послушание, за верность. Пятнадцать золотых монет за девятнадцать лет жизни. «Мало, — проносится в голове Чонгука. — Это так мало. Я подарил господину наследников, которые проживут ещё тысячу лет, правя этими землями». Ничтожно малая плата за такое страдание. Чонгук тут же качает головой, отгоняя греховную мысль. Нельзя быть жадным. Нельзя держать на кого-то сильную злобу. Нельзя позволять негативным эмоциям охватить себя. Догмы Чонгук помнит. И внимает. Вряд ли Бог похлопает ему за то, что он до сих пор держится за веру, но омегу только молитвы в минуты бедной нынешней тишины и спасают. Он надеется, что всё образумится, так что продолжает верить — счастье ещё наступит. Надо подождать. За три монеты Чонгук покупает себе одежду и волчонку — мягкое маленькое одеяльце. За одну монету их принимают в не самой приятной гостинице. Там же Чонгук впервые за месяц умывается, сам натирая тело, покрытое шрамами, жёсткой мочалкой и неприятно пахнущим мылом. Раньше он только протягивал руки, чтобы сёстры мыли его или служанка подошла с приятно пахнущими мыльными средствами. Раньше Чонгук и с господином ходил на водные процедуры. Сейчас же вокруг ходят голые омеги, тоже остановившиеся в гостинице. Чувствует себя среди них Чонгук неуютно. Голыми людей омега видел только в книгах, вживую — только супруга. Он старается дышать свободнее, но всё равно дрожит то ли от страха, то ли от стыда. Сон в мягкой постели вызывает новый поток слёз. На самом деле, кровать жёсткая, но это намного лучше, чем прикрывать глаза, сидя с перочинным ножиком в подворотне, поджидая опасности. Чонгук чувствует в четырёх стенах безопасность. Волчонок устраивается на подушке, прижимаясь носом к шее отца. Чонгук гладит его светлую шерсть, закрывая глаза. Их все в городке знают. Знают и проклинают. Господин сказал «уходить» и не появляться больше на глаза. Чонгук про себя думает о том, что это касалось и границ королевства. Им надо уходить из города, направиться в другие земли, искать новый дом. Омега вздыхает, задумываясь, на сколько хватит оставшихся денег, если он решит подождать ещё немного. Вот именно. Остаться. В голове до сих пор есть добрая и светлая мысль, похожая на мечту, где его господин возвращается за ним и уводит обратно в замок. Чонгук знает, что в груди теплится глупейшая надежда. Он почему-то верит в то, что это обязательно произойдёт. И омега хочет дать себе время дождаться той минуты. Хотя бы до истечения месяца, когда и гостиница начнёт его гонять. Снится Чонгуку, как господин обнимает его перед сном. Мыслями и телом омега до сих пор принадлежит вампиру.

Самое большое несчастье Чонгука в том, что он это прекрасно знает. И не противится.

В помещении стоит духота, в которой невозможно нормально вдохнуть. Стойкий запах жареного не сходит, не даёт насладиться вкусом еды. Свет от горящих факелов рябит, как вспышка. На похлёбке отражается огонь, сияя бликом. Стакан горячего чая пускает пар. Тарелка с мясом сейчас уничтожается волчонком, который нетерпеливо вгрызается в кусок, зарычав, чтобы у него не отбирали еду. Как бы сильно ни хотел Чонгук сам поесть, он купил этот набор для другого человека. Старый мужчина с небрежно побритым подбородком приступает к еде, кивая, мол, что у тебя. Только что он бросил в сторону сигару, которую мимо проходящая официантка прытко потоптала, чтобы не загорелась. Мужчина в шляпе и большой чёрной накидке. От него пахнет выпивкой и куревом. Чонгуку неприятно, но выбирать не приходится. Он обратился к перевозчику через границу, чтобы попасть с земель вампира в другое королевство. Таких здесь немного. Хотя бы потому, что данная процедура нелегальна. — Три золотых сейчас. Три серебряных после, — говорит перевозчик, осматривая омегу. Видимо, оценил стоимость. — За каждого? — Чонгук немного шокирован. Это дорого. У него сейчас шесть золотых. На дальнейшую жизнь после остаётся совсем немного. — За шавку хочешь заплатить? — говорит мужчина, щурясь. Он смотрит на поедающего мясо волчонка. — За одного беру. Чонгук поджимает губы. Его сына посчитали животным. Собачкой. Не человеком. Омега обнимает волчонка, проглатывая ком обиды. Чонгук медленно кивает, соглашаясь с условиями. Выбирать не приходится. Гордость — последнее, что волнует Чонгука сейчас. В трактире, где он и нашёл этого мужчину, нет множества гостей. Многие стоят у факелов, закуривая. Некоторые пьют, празднуя конец рабочей недели. Однако в их сторону, только попав в помещение, направляется ещё один человек. Он садится к ним, бросая деньги на стол. Шесть золотых монет. Перевозчик тут же накрывает ладонью деньги, отвлекаясь от похлёбки. Чонгук боится поднять взгляд. Он медленно осматривает человека, начиная с его рук. Длинные пальцы пересчитывают оставшиеся монеты. Он касается стола, постучав несколько раз, подзывая официантку. На незнакомце тоже плащ. Та же дешёвая материя, еле охраняющая от уходящей зимы, которую на рынке буквально даром раздают за одну медную монету. Омега рассматривает повнимательнее гостя, когда замечает, что тот внимания на него не обращает. Холщовая рубашка с небрежно затянутыми краями, штаны свободного кроя, тяжёлые ботинки. На поясе подвязаны кожаные перчатки и мешок с деньгами. Кинжал на рукояти прямо на бедре. Мужчина выглядит молодым. Он не снимает капюшон, так что Чонгук не видит его волос, но разглядывает жёлтые сияющие глаза, когда тот принюхивается, переводя на него взгляд. Нос дёргается. Учуял? В такой духоте возможно почувствовать аромат Чонгука? Жёлтые глаза внимательно изучают его. Такой странный цвет. Омега такие видел только у нарисованных в книгах драконов: жжёный мёд, перемешанный с пожухшими листьями нарциссов. Насколько нормально иметь жёлтый цвет глаз, являясь человеком? Чонгуку бы только знать. Он не может оценить полную безопасность пути. Очи незнакомца похожи на прозрачный янтарь — застывшую древесную смолу. И пахнет мужчина так же — лесом, содранной корой, голым стволом. Альфа. — Выдвигаемся завтра, — перевозчик прерывает их зрительный контакт. Он берёт деньги, заканчивая с похлёбкой. — Буду здесь же ждать, — с такими словами встаёт и уходит. Официантка как раз подходит к новому гостю, чтобы принять заказ. Чонгук ждёт, когда сын прожуёт мясо. Он опускает голову, думая о том, каким образом распределит финансы, чтобы к моменту достижения ворот нового города хотя бы прожить неделю, пока ищет способы пропитания. — Говяжий суп, стейк и воду. И добавьте десерт, — перечисляет незнакомец. Чонгук тут же представляет в голове эту еду. В животе неприятно и призывающе урчит, напоминая о том, что он ничего практически не ел. Омега не осмеливается поднять взгляд. Он голоден, но потерпит. Не впервой за эти месяцы. Ему в таком положении до сих пор стыдно показаться жалким, бедным и несчастным. — Вам принести сдачу или оставите, как чаевые? — спрашивает официантка, наклонившись к Чонгуку. Омега поднимает голову, взглянув на неё. Та как раз ставит поднос с принесённым заказом. — Это не… — начинает говорить, но замечает, что рядом никого. Незнакомца и след простыл. Стул стоит в отодвинутом состоянии. На столе лежат пять серебряных монет — плата за говяжий суп, стейк, воду и десерт. Сдачей остаётся парочка медных. Чонгук озирается по сторонам, ища незнакомца глазами. Он даже поднимается с места, разглядывая лица присутствующих. Надеется, что тот стоит у стены, закуривая. Однако в трактире гостя нет. — Берите, — тихо говорит Чонгук, поворачиваясь к озадаченной его поведением официантке. — Он ушёл? — осмеливается спросить. — Сразу, как заказал. Я подумала, он Вам так… — девушка пожимает плечами, с радостью забирая монеты. Она аккуратно ставит перед Чонгуком тарелку с супом, стейк на деревянном подносе и кусочек пышных булочек с клубничным джемом. — Сейчас принесу воды. Чонгук рассматривает обилие такой богатой еды. Он сглатывает. Волчонок тут же тянется к стейку, не забыв поскулить, чтобы отец пододвинул тарелку. Чонгук гладит его по голове, всё же осторожно принимаясь за поздний ужин. Конечно, после молитвы и благодарности загадочному незнакомцу за проявленную доброту. За омегой сейчас не следят слуги или другие аристократы. Он поэтому тут же принимается за десерт, кусая сладкую булочку.

Слёзы Чонгук списывает на то, что давно не ел сладкое. Просто это было слишком давно.

Переходить через границу без уведомления нужных инстанций незаконно. Да и, насколько омега знает по тем редким минутам, когда посещал с супругом ворота выхода из королевства, царит там в отдалении от замка полная неразбериха. Выпускают и впускают в местные земли по личным желаниям стражей. Чонгук не хочет думать о том, о чём бы его попросили, узнав, кто он и куда направляется. Собственно, поэтому Чонгук и обратился к перевозчику, для которого деньги важны в первую очередь. Он направляет граждан через обходной путь — долгий и опасный, но свободный. Перевозчик представляет на входе новой власти с поддельными документами. Ракунда известна своим старым, депрессивным правителем-вампиром. За него давно уже всё решает совет, которым бы только пить и наслаждаться. С контролем поэтому не так строги. Перевозчик впускает в город королевства, дав новые имя и историю. Дальше — кто какой дорогой. Чонгук надеялся найти в Ракунде других сосудов Богов, чтобы узнать у них, возможно ли было родить волчонка. Что же омега не знал? Что недоглядел? Он хочет у кого-то спросить. Или обратиться в церковь. Выбора, куда идти, мало, но хоть что-то. В трактир Чонгук подходит вторым. Он тут же впивается взглядом во вчерашнего незнакомца. Открывает рот, собираясь поблагодарить за еду, но не знает, как начать беседу. Непринуждённый диалог у него был слишком давно, чтобы Чонгук вспомнил, как вообще говорить. Омега прочищает горло, поднимая руку, чтобы задержать за плащ. — Выдвигаемся, — прерывает перевозчик. Незнакомец тут же выпрямляется, проходя мимо. Слова благодарности остаются невысказанными. Чонгук вздрагивает, провожая его взглядом. Он всё же идёт за ними, молча опустив голову. Устраивают их в повозке, обтянутой холщовой тканью. Внутри ещё парочка человек и мешки с зерном. Он садится в позе лотоса, устраивая волчонка на коленях. Незнакомец садится прямо перед ними. Чонгук гладит ушки сына. Он снова открывает рот, чтобы всё же вымолвить слова благодарности, но альфа опускает капюшон ниже, скрещивая руки на груди. Он устраивается так, будто собирается спать. И воспитание не позволяет Чонгуку нарушить его покой. Омега выпрямляется, прикусывая язык. — Едем, — говорит перевозчик. Долгий путь в Ракунду начинается. Дорога пролегает через хвойный лес. Сезон, как некстати, выдался ужасно ветреным, так что из повозки никто практически не выходит. Периодически они устраивают привал, чтобы просто поесть. Незнакомец и ещё один мужчина периодически охотятся. Добытая дичь невкусная, но Чонгук старается не жаловаться. Хоть кормят — и на том спасибо. Сын же бесцеремонно блюёт невкусное, качая пушистой головой. Для волчонка происходящее — одно большое путешествие. Он прыгает туда-сюда, заглядывая в лица сидящих в повозке, бежит по лесу, нюхает найденные норы. Он несёт добычу отцу, показывая, что нашёл. Виляет маленьким хвостом, когда Чонгуку удаётся в таком положении хоть чуточку поднять уголки губ. — Это собака такая? — спрашивает перевозчик, рассматривая волчонка. Они как раз переходят в дождливый день через границу севера к востоку. Погода становится теплее, из-за чего Чонгук снимает накидку, оставаясь в рубашке. К нему после этого почему-то все в повозке начинают обращаться. Всё ещё невинный в мыслях омега искренне не понимает, что повлияло на их благосклонность. — Он волк, — говорит Чонгук, поглаживая сына по голове. — Не слишком ли опасная порода для омеги? — спрашивает один из мужчин. — Нет… — рассеянно отвечает Чонгук. Он поджимает губы. — Вырастет и будет защищать. Хороший ход, — перевозчик кивает ему, улыбнувшись. — Хотя с самцами проблема в том, что в один момент они просто сходят с ума по сукам. Когда наступит тот момент… Чонгук мрачнеет. Однако кивает, не выдавая того, насколько же неприятно слушать рассуждения чужих людей о том, каким будет его милый трёхмесячный малыш через несколько лет, останься он в ипостаси волчонка. Омега даже не пытается натянуто улыбнуться. Он просто мрачно кивает. Из-за этого же он не может нормально покормить сына и хоть немного опустошить груди. Если перевозчик или кто-то узнает, что у него не собачка, а человек-оборотень, то… придётся платить. А за попытку обмана… страшно представить, что сделают эти люди. Выдают Чонгука не только его нервное состояние в заботе о волчонке, но и пятна на рубашке, которые омега не может иногда скрывать. Альфы при этом часто принюхиваются, поглядывая в его сторону с блестящими глазами. Чонгуку остаётся только звучно сглатывать. Долгие остановки они делают периодически. Обычно это бывает на границе перехода в полярный континент. Надо передохнуть и немного модифицировать повозку, чтобы проехать дальше. Альфы сами занимаются подобными делами, желая ему прогуляться, пока они справляются. Чонгук в такие моменты отходит с сыном, чтобы покормить его. Волчонок без молока слабенько ходит. Он часто спит. Зубы у него сейчас малюсенькие, так что мясо он, хоть и ест, долго жуёт. Из-за того, что его часто подкармливают альфы, у него ещё зубы начали кровоточить. Чонгук должен его насытить, чтобы он не притрагивался больше к брошенной на землю еде. Омеге даже неприятно, что его сына кормят, бросая мясо или сырые кишки на грязную землю. Окрас из-за рациона стал покрываться на белоснежном мехе пятнами. Нельзя позволять так относиться к своему малышу. Чонгук опускает с плеча ткань рубашки, оголяя правую грудь. Волчонок, устроившись удобнее, начинает есть, прижавшись мокрой мордочкой к груди. Омега осторожно озирается, поднимая голову. Вокруг только листья шелестят. Он сидит на поваленном дереве, спрятавшись в тени старого дуба. Чонгук специально прошёл через охапку пожухших листьев, чтобы с первыми шагами чужака услышать, что кто-то приближается. Однако… его он не услышал. Чонгук и замечает, что рядом стоит один из тех мужчин. Тень падает на лицо омеги. Они оба застывают в тишине, не зная, что делать дальше. Чонгук поздно вздрагивает. Он даже не пытается прикрыться или оттолкнуть волчонка. Просто сидит и смотрит на вставшего над ними незнакомца. Тот внимательно смотрит на них. Жёлтые глаза блестят в темноте, оглядывая омегу, кормящего сейчас грудью волчонка. Капюшон немного опускается, когда тот наклоняется. — Это… — Чонгук даже не знает, что сказать. Он просто огромными глазами смотрит, представляя, как всё будет спустя мгновение. Сердце бьётся так сильно. Его ложь уличили. Чонгук надеялся, что если он не оглашал вслух мысль, то и не лгал. Но сейчас он прекрасно понимает, что последует наказание. Его ударят. Его точно накажут болью. Его поставят на колени. Его за волосы возьмут, заставят признать свою ложь и… — Как зовут? — Что? Чонгук теряется из-за вопроса. Он слегка вздрагивает, когда мужчина опускается на корточки, заглядывая в глаза волчонка. Тот не отвлекается от еды, но тоже смотрит. Альфа глубоко вдыхает. Капюшон слегка спадает, являя омеге его лицо. Аккуратные черты, смуглая кожа. Жёлтые глаза блестят. Но это не тот блеск, которым одаряли Чонгука господин или те альфы из повозки. Блеск какой-то другой. Совершенно отличающийся. Чонгук не видит на лице незнакомца тень злости или ненависти. Он выглядит спокойным. Даже каким-то… воодушевлённым. Чонгук выдыхает шумно. Он сглатывает. — Я не дал ему имя, — всё же вырывается в ответ. — Почему? — мужчина щурится. Жёлтые глаза продолжают блестеть. Сердце усиливает темп биения. — Я не могу это сделать. Право дать имя… даровано альфе, — сглатывает на этих словах, опуская голову. Это правило религии. Всё в руках альфы, его господина. — Вы верующий? — Я сам посланник Бога. Как мне в него не верить? — вырывается непроизвольно. Чонгук тут же затыкает рот ладонью. Он проговорился. Так позорно и быстро. Омега со страхом в глазах смотрит на альфу, но тот не выглядит озадаченным. Лишь поднимает уголки губ, кивая. — Вот как. И мужчина опускает капюшон. Сердце Чонгука вздрагивает. На секунду все эмоции покидают его тело. Он опускает плечи, почувствовав, как разлилось в груди теплом облегчение. Омега не знает, почему он ощутил его, только увидев, что на голове незнакомца. Тот шире улыбается, смотря на удивлённых волчонка и Чонгука. Сын аж отвлекается от груди, залаяв. — Скажите, как хотели назвать. Я могу присудить ему имя, — альфа предлагает шёпотом. — Если хотите, конечно. Предложение волнует Чонгука сейчас в последнюю очередь. Волосы у незнакомца пушистые. Они будто кудрявые. И у него… ушки на голове. Чёрные. Чонгук хлопает глазами. Он не знает, каким образом определяют принадлежность ушей к разного рода видам четвероногих, но сейчас и сердцем, и душой прямо чувствует, что… Волчьи. — Вы оборотень? — спрашивает осторожно. Незнакомец внимательно смотрит в глаза. Он опускает уши, прижав их к макушке. — Что же Вы так удивлены, имея ребёнка-оборотня? Чонгук сглатывает. Он понимает — этот мужчина знал. С того самого момента в трактире, когда только подошёл и в удушающей духоте учуял запах омеги, а затем его сына. Он знал. Этот факт почему-то так иначе воспринимается Чонгуком. Не вызывает страх или желание просить милостыню молчанием. Отчего-то омега чувствует, смотря в эти янтарные глаза, что напасти не нужно ждать. — Честно… я впервые вижу оборотня, — Чонгук не умеет лгать. Он мог бы сейчас произнести, что давно расстался с отцом волчонка или что не знал, мол, есть ли ипостась животного у человека, который ему и зачал дитя. Однако омега так не может. Он даже в голове не укладывает ход событий, когда солжёт кому-то, и это принесёт пользу. — Впервые? — уточняет незнакомец. — Да. — Понятно, — но выглядит так, будто ничего не понял. Волчонок заканчивает с молоком, тут же встав на четвереньки, чтобы подойти к незнакомцу. Чонгук довольно поздно осознаёт, что сидит с раскрытым торсом. Он тут же поднимает рубашку, закрывая обзор на себя. В груди пылает смущение. Лицо наливается жаром. Омега отворачивается, обнимая себя за плечи. — Ужин! — кричит один из альф издалека. Чонгук вздрагивает, начиная собираться. Незнакомец тоже встал, засеменив обратно к лагерю. Волчонок помчался за ним, останавливаясь, чтобы позвать отца. Омега кутается в плащ. Он сжимает левую грудь, тяжело вздыхая. Надо выдоить самостоятельно, а то у мужчин-омег разница слишком хорошо видна. Чонгук закончил с делами, прежде чем подойти ко всем. Волчонок сыт, поэтому только принюхивается к брошенной еде, не притрагиваясь. Омега, подходя к костру, всё равно чувствует какой-то страх, что сейчас они спросят его, почему он им солгал. Незнакомец сидит без капюшона. Альфы посматривают в его сторону, немного оживляясь. Чонгук глубоко вдыхает, прежде чем взять в руки деревянную посуду с супом. Мужчина не сказал о сыне. Никому. Всё хорошо. — А ты почему город покинул-то? Мог бы удачно выйти замуж, — перевозчик обращается к Чонгуку, смотря прямо в глаза. Омега от неожиданно возросшего внимания к себе опускает голову, покачав ей. — У меня другие причины, — и это правда. Чонгук закрывает глаза, мысленно начиная молитву, чтобы приступить к еде. — Да не надо грустить. Я думаю, и в Ракунде можно удачно выйти замуж. Кстати, я вот бизнес собираюсь раскрутить. Такой красавец-муж и мне бы не помешал, — один из альф, сидящих рядом, поднимает руку, касаясь щеки Чонгука. Омега вздрагивает, открывая глаза. Он поднимает голову, смотря на него. Осторожно отворачивается, уходя от касания. На щеке место прикосновения ощущается странно. Будто насекомые ползают. Неприятно. К горлу подкатывает тошнотворное чувство, словно всё тело отзывается на альфу, как на ощущение омерзения. Незнакомец вдруг бьёт того альфу по шее ребром ладони, заставив подавиться едой. Тот начинает задыхаться, шумно кряхтя. Чонгук и сам вздрагивает, поворачивая голову к мужчине, который держится за горло, чтобы хоть как-то вдохнуть. Оборотень, подождав ещё парочку попыток найти вдох, бьёт по спине ладонью. Тот шумно хватает воздух ртом. Из глаз льются слёзы. Он тут же переводит взгляд на спокойного незнакомца. — Ты больной?! Какого чёрта? — Нельзя прерывать чью-то молитву, — незнакомец говорит холодно. Жёлтые глаза выглядят враждебно. Его настроение чувствуют все за костром. Чонгук сглатывает, переводя взгляд с одного на другого. — Уж поверь, его Бог, — кивает в сторону Чонгука, — настоящий. О. Чонгук чувствует непонятное ощущение. Тепло, разливающееся в груди, словно на шею вылили горячий чай с лепестками цветов. Горячие струи, скатываясь по телу, вызывают приятные мурашки. Омега сглатывает снова. Слюна так часто собирается во рту. Непонятное и незнакомое ощущение странного блаженства. Чонгука впервые кто-то защитил. — Я чуть не умер! — кричит другой альфа. — Замолчи, — незнакомец вздыхает. Омега спокойнее закрывает глаза, снова начиная молитву. Он поднимает уголки губ, чувствуя, как приятно становится на душе от осознания, что ночью, вероятно, может сомкнуть глаза без беспокойства о том, что кто-то притронется к его телу. Кому-то важна его безопасность. Даже если из чистых принципов. Чонгук заканчивает с молитвой. Он смотрит в сторону незнакомца, одаряя благодарной улыбкой. И кивает. Альфа ему не отвечает жестом. Он просто отворачивается. И тем не менее — внял, принял, прочитал. Омега спокоен. Он наконец-то смог поблагодарить этого доброго путника. Хоть и без слов, хоть и без приёмов. Сдаётся Чонгуку, что этому мужчине самому волнительно принимать какие-то фразы. Он скорее по жестам.

Омега сердцем чувствует, что так и есть.

Непогода на восточных землях заставляет всех находиться внутри повозки. Что-то поднимается с земли, накрывая горизонт. Чонгук не знает, что это. Из того, что попадает через расщелину в повозке внутрь, он определяет, что это малюсенькие кристаллики. Странная почва. Омега впервые такое видит. И в этом же месте дико жарко днём и страшно холодно ночами. Но ночью непогода стихает. Ближе к границе юга, когда континент меняется на лес, они останавливаются на последний лагерь. Никто из повозки не выходит. Все так и спят. Чонгук выходит ночью, чтобы посмотреть на большую Луну и дать попить необычным существам, что тащили всё это время повозку. Он подходит к горбатым зверям, взяв ведро с водой. Он старательно очищает от кристалликов воду, сидя на корточках. Холодно. Звук шлёпающих шагов заставляет вздрогнуть. Чонгук поворачивает голову, смотря на того, кто вышел. Но в темноте не различает фигур. И будто бы на серебряном свете полной Луны мелькает фигура огромного зверя. Где-то там, вдалеке. Омега возвращается к своему занятию, обчищая от кристалликов воду. Отдыхающим животным потом пододвигает ведро. Каждому, чтобы по половине выпили. И совсем немного оставшейся из последнего ужина моркови. — Верблюды не сильно голодают в таких условиях, — вдруг говорит кто-то. Чонгук смотрит вверх. Перевозчик выглянул из повозки. — Я бы не сказал, что «покормил» их, — эти ничтожно маленькие морковки явно не послужат ужином для таких больших существ. — Верблюды, — повторяет слово, запоминая. — Красивые, — и гладит по ушам жующего еду. — Тебе бы вернуться, а то этот наш беситься побежал. Как бы не напал, — перевозчик кивает, мол, заходи обратно. — Кто побежал? — спрашивает Чонгук, но тут же двигается с ведром обратно. Он забирается внутрь повозки, разглядывая спящих. Среди них нет незнакомца. — В полнолуние у оборотней неконтролируемые превращения, — мужчина пожимает плечами. — Страшно с такими в подобные ночи. «Он бы не укусил», — невольно думает Чонгук, но не оглашает вслух. Смотрит через открытую часть повозки в сторону большой Луны на горизонте этой странной кристаллической почвы, на фоне которой мелькает тёмная фигура огромного волка. Он садится на самой высокой части, поднимая нос кверху, чтобы завыть. Ох. Этот вой. Чонгук чувствует, как вздрагивает душа, словно её, как струну, оттянули в сторону и отпустили. В груди становится невыносимо тесно. Он удивлённо смотрит на тень поднявшего голову к небу волка, который поёт Луне. Вой омега слышит впервые. Он восхищённо выдыхает, внимательно рассматривая его. Волчонок поднимается, услышав зов. Он тоже высовывает голову, начиная своим тонким, совсем щенячьим голосом завывать в ответ. Чонгук улыбается, поглаживая его по голове. И не может сдержать искренней радости, когда волк поворачивается на зов маленького товарища, завывая в ответ. Так могуче и громко. — Кто-нибудь… скажите им замолчать… — в полудрёме шепчет один из альф. Он сам замолкает, как только слышит звонкий смех Чонгука, восхищённо и с блестящими глазами наблюдающего за восходом прекрасной Луны. Наутро они доходят до границ Ракунды. Спускаясь с повозки, чувствуя твёрдую землю под ногой, Чонгук наконец-то ориентируется в пространстве. Он начинает вытаскивать свои вещи. Перевозчик протягивает ему документ с новым именем. Незнакомец, получив свой, тут же идёт в сторону ворот, не дожидаясь их. — Видать, наёмник какой-то, — говорит один человек Чонгуку, тыкая пальцем в него. — Как киллер? — переспрашивает омега, хмурясь. — Так это же Ким Тэхён, — один из альф плюёт, будто сказал гадость. — Сразу узнал. Только у него сущность наружу. Всегда. Постоянно настороже. — Я думал, что обделаюсь при нём. — Напоминаю, что он меня чуть не порешил. Не удивлюсь, если моя жена его наняла для моего убийства. Омега не слушает их фразы после того, как услышал имя незнакомца. — Ким?.. — спрашивает Чонгук. О. Фамилия Ким… Странно. «Прямо как у господина», — думает Чонгук. Омега заинтересованно смотрит Тэхёну вслед, когда они доходят до нужных границ. Он отворачивается, решив дойти до церкви. Купол с кругом и ижицей возвышается над всем городом. Омега идёт в противоположную от Тэхёна сторону.

И никто из них пока не знает, что эта загадочная встреча была не последней.

Местная церковь разрешает сосуду Бога остаться, даже узнав о том, что есть сын-оборотень. Чонгуку при этом строго говорят скрывать божье недоразумение. К сожалению, здесь нет других сосудов. Церковь держится на вере собственных сестёр. Вампир у власти посещал их веком ранее. Сто лет назад — это долго. Зато в этой церкви есть Святая мать — покровительница всех сестёр. Она читает горожанам молитвы по утрам. Чонгук относительно спокойно слушает их, внимая новым догмам. На юге вера немного отличается от того, что твердят на севере. Чонгук теперь каждый день ходит на мессу, молится о плодородии в этом году и постепенно привыкает к новой жизни. Сёстры дают ему униформу сосуда. Чонгук снова облачён в белые одеяния. Многого будто не дано. Ночами омега даёт волю слезам, скучая по своим трём сыновьям, оставшимся так далеко. Душа всё равно изнывает по ним, хотя их лиц Чонгук в пелене родового безумия даже не разглядел нормально. Сердце болит по ним. Чонгук хочет вернуться в свой злосчастный родной город только ради них. И невольно, но омега рад ужасным кошмарам, из-за которых вспоминает те короткие мгновения, когда тянул руки в безумии, касаясь маленькой ладошки своего третьего сына. — Мать, — после очередного такого кошмара Чонгук не успокаивается. Он в Ракунде уже месяц, но так и не нашёл объяснения. Омега обращается напрямую к Святой. — Что же я сделал не так? Что же я натворил, что меня наказали? — Не нужно печалиться понапрасну, — женщина гладит по голове. — Это не напрасные стенания, — Чонгук говорит твёрже. Он поднимает взгляд на неё. — Мне нужно знать. Почему у меня родился оборотень? Я не ходил в сторону. Я ни с кем не согрешил. Я был верен своему господину: телом, душой — всем. Святая мать на все его вопросы говорит: — В нашей вере не задают вопросы, мой мальчик. Мы находим здесь ответы, когда достигаем гармонии. Чонгук на это лишь рассеянно кивнул. Может, он действительно ищет какое-то оправдание своим грехам. Бог мог так разгневаться на него. Чонгук, смотря на волчонка, не понимает теперь, считать ему сына благословением или наказанием. Что это был за знак? Что пытались сказать небеса, предопределив ему такой тяжёлый путь? Чонгук при этом постоянно думает, заслужил ли он пройти через этот Ад? Достоин ли был гонения, позора и боли. На душе неспокойно. Гармония не достигается. Чонгук не находит из-за этого ответов на свои вопросы. Святая мать продолжает твердить, что всё исходит из прощения. Как только омега мысленно отпустит ситуацию и тех детей — он познает истину. И кажется ему, что он не находит покоя, потому что не готов мириться. Чонгук не согласен с тем, как с ним поступили. Но омега дёргает себя, снова задавая себе вопрос, уверен ли он в своей правоте. Где же этот злосчастный прокол? Где эта ошибка? Чонгуку бы только маленький намёк — он бы всё принял, дай ему Бог ответы. Однако тишина. Молитвы проходят без голоса всевышнего. И так скучно проходят новые будни. Чонгук всё ещё ходит на утреннюю мессу. Следит за сыном, гуляя с ним. В церкви подают еду с подношений горожан. С появлением сосуда люди стали жертвовать больше фруктов и сладкой воды. Чонгук иногда встречает тех альф, что приносят корзинки. Они улыбаются ему, протягивая руки, чтобы поцеловать ладонь. «Странно», — думает Чонгук. Омега поливает цветы в церкви. Носить туда-сюда ведро с водой сложновато, но Чонгук справляется. Люди здороваются с ним, когда он проходит к колодцу. Некоторые помогают донести тяжесть. Сёстры на него из-за этого посматривают с недобрым блеском в глазах. Чонгук работает в выходные дни на колокольне. Зажигает свечи на алтаре. Носит остатки подношений беспризорникам на улицах. Иногда и животным, что толпятся в чьих-то стойлах. Всё кажется таким… спокойным. Но это снаружи. Внутри Чонгука буря недоверия, обиды и желания узнать истину. Святая мать на одной мессе говорит громко: — И всякий, кто поставит под сомнение свою веру, пусть обратится к ней снова, чтобы унять свои недовольство и гнев. В умиротворении, достигнув корня сердца, все услышат зов праведности. Тот, кто жил по догмам, никогда не познает несчастье. «Ложь», — проносится в голове омеги. Чонгук даже не дёргает себя мысленно. Он просто смотрит на каменную статую первой омеги, что стала сосудом, которую омывают святой водой. Месса проходит так же, как и раньше. За исключением почерневшего сердца Чонгука, который впервые, взглянув в каменные пустые глаза омеги-прародительницы, не чувствует внутреннего восхищения и смирения.

И кажется омеге, будто его грязно предал. Предал его собственный Бог.

Месяцы в подвешенном состоянии. Ночами Чонгук просыпается с дрожью в руках. Он встаёт с кровати и подходит к холодной стене, касаясь её, чтобы успокоиться. Касание напоминает ему о теле господина. Мысленно Чонгук перемещается в моменты, которые окрестил для себя хоть какими-то, но счастливыми. С кошмарами омега справляется только так. Иногда, когда над Ракундой поднимается полная Луна, Чонгук невольно вспоминает вой могучего волка Тэхёна. Но это иногда. В остальные дни Чонгук приходит в себя, возвращаясь в руки своего супруга. И когда даже такое состояние не помогает, омега бьёт себя по щеке. Он ведь так делал? Наказывал его. Чонгук тоже так делает. Наказывает себя. Стенания на юге — не повод гордиться. Здесь многие скрывают эмоции. Чонгук молчит о том, какое состояние его преследует последние месяцы. Он даже перед едой, закрывая глаза, сидит в полной тишине, не обращаясь к Богу. Просто ждёт момента, когда застучит посуда и можно будет поесть. На мессе омега кланяется, но чтобы сёстры его не трогали потом. Поливание цветов приносит хоть какое-то, но удовольствие. Работа затягивает в себя, так что занимать чем-то руки становится необходимым. Волчонок медленно растёт в такой обстановке. Всё ещё безымянный и потерянный. Он хлопает глазами, смотря на грустного и помрачневшего отца. Чонгуку кажется, что он чахнет. После течки, которая прошла в слезах и криках, омега решил выйти из церкви на парочку дней. Тяжело находиться в месте, где касаться себя запрещено. Вампиру нравилось проводить с ним это время. Он насыщал омегу днями и ночами. В одиночестве, когда пальцы не могут коснуться сокровенных мест, это время ощущается Адом. Чонгуку неприятно. На севере ему разрешали хоть немного себя баловать. Бог не злится на мастурбацию. Местные же и это считают грехом. В гостинице, где Чонгук устроился, кормят в трактире на первом этаже. Комната просторная и свободная. Волчонок может резвиться. Омега впервые ужинает в Ракунде за пределами церкви. Он заказывает себе похлёбку и кусочек мяса для сына. Место, несмотря на приличие гостиницы, не лучшее, так что на волчонка лишь смотрят, пожав плечами. Плохой тон — кормить животное с руки или поднимая на стол. Однако местным не до приличия и воспитания. Особенно… если хорошо платят. Чонгук перемешивает ложкой суп. Он сглатывает, выдыхая. Даже не помолился. Это так странно. Еда и без благословения вкусная. Почему он вообще раньше молился? Эту еду купил он сам за те деньги, которые он получил упорным трудом на колокольне. В этой последовательности Бога не было. Стол длинный, так что многие садятся рядом с незнакомыми людьми. Чонгук не удивляется, когда кто-то устраивается перед ним, бросая мешок с деньгами на поверхность. — Ещё не дали имя? — голос до боли знакомый. Сердце вздрагивает, заставив затаить дыхание. Душа, словно порывается выйти из тела, дабы отликовать своё, толкается в груди. Чонгук поворачивает голову, прекрасно зная, кого увидит. Очень странно, что за это время он не забыл, как звучал голос загадочного незнакомца. Там сидит уже ставший в последние минуты их пути знакомым оборотень. Только у него сейчас ушей нет. Да и глаза обычные. Карие. На нём другая одежда, новое оружие в виде массивного меча и… на шее болтается круг с ижицей. Неожиданно. Ким Тэхён. — Добрый вечер, — Чонгук не может скрыть в голосе дрожание. Он выпрямляется, тут же закивав, мол, садитесь. — Ещё нет, — поджимает губы, погладив волчонка по голове. — Почему? Я думал, Вы в церковь Ракунды пришли за альфой, — Тэхён поднимает руку, подзывая официанта. — Мяса и выпивки, пожалуйста. — Хорошо! — отзывается парниша, побежав на кухню. Чонгук смотрит на него. Он улыбается, думая о том, что в этом они с сыном похожи — любят мясо. — Мы приехали сюда за спасением, — омега всё ещё честен. Разочарование в вере не научило его начать лгать или пакостить. — Спасли вас? — Тэхён интересуется так, будто невзначай. Словно узнаёт новости у старого друга. Наверное, он и зашёл в трактир случайно. Увидел знакомое лицо. Просто решил подойти. — Нет, — но Чонгук хочет хоть кому-то сказать. Хоть кому-то выговориться. Тэхён поднимает голову, смотря в становящиеся влажными глаза. Омега шмыгает носом, прикрывая рот ладонью. Нос краснеет. Он тут же прячет лицо, чтобы альфа не видел минуты его слабости. Нервы просто не выдерживают. За эти месяцы Чонгук копил в себе весь негатив. Он столько продержался. Он молчал. Он делал так же, как и раньше. Но ноша, которую Чонгук теперь носит, неподъёмна для его хрупких плеч. В омуте этого непонимания, находясь в такой ситуации, когда он ничего так и не узнал, ему оставалось лишь копить в себе боль. А тут ещё и тоска по детям. Тоска по той живой части себя, которую он помнит с такими светлыми улыбками. И почему-то к состоянию той живости он возвращается путём боли, наказывая себя, называя шёпотом своего господина по имени. Это не спасение. Чонгук не успокоился. Он всё ещё дико разочарован в своей жизни и не понимает, куда двигаться дальше. — Выпустите это, — говорит Тэхён. — Надо выговориться, — мягче. Чонгук поднимает на него влажный взгляд. Сердце ухает в груди. Щёки словно трещат, подобно льду под тёплой водой. Больно так. Это ужасно, но ему впервые в жизни дали слово. — Простите, — Чонгук закрывает лицо ладонями, начиная откровенно рыдать. Волчонок скулит, тычась носом в грудь отца. Он поднимается на стол, чтобы потыкаться и в подбородок, дабы облизать слёзы. Гости трактира затихают, посматривая в сторону внезапно завывшего омеги. Тэхён обводит всех взглядом, дав им понять одним только блеском жёлтых глаз, что хоть кто-то раскроет рот — он им их дальше раскроет так, что челюсть сломается. Люди сразу же отворачиваются. Чонгук рыдает. В одиночестве слёзы ощущаются не так, как в присутствии кого-то. Особенно… если есть немая поддержка. Чонгук чувствует, как на душе становится легче. И грусть он не бросил в скапливающееся в груди уныние. Омега смог поделиться ощущением потерянности и страха. Тэхён, разделивший с ним эту ношу, словно развеял тяжёлые мысли. Впервые за девятнадцать лет жизни Чонгук чувствует облегчение. Хоть какое-то. — Я… — омега шмыгает носом, выравнивая тон покашливанием. — Я сосуд Бога. Слова, вылетевшие из уст, словно пролетают по помещению эхом. Отскочившие от зубов звуки заставляют губы гореть. Чонгук чувствует ветер, будто кто-то открыл окно. Он смотрит заплаканными глазами на восседающего перед ним оборотня, который кивает ему, будто говорит, мол, продолжайте. Омега продолжает поверхностный рассказ о своей судьбе практически незнакомому человеку. Чонгук раскрывает сердце кому-то. Он доверяет Тэхёну своё прошлое. И будто клетку в душе наконец-то открыли.

Птица распрямила крылья.

Lord Huron — The Night We Met