Миф о восходе Луны

Большая удача приходит с множеством использованных шансов.

Ноги Чонгука обвязаны тканевой лентой, чтобы кожа при соприкосновении с горячим песком не обжигалась. На бёдрах омеги белая ткань от ритуального пончо, который пришлось обвязать, чтобы спрятаться немного от палящего солнца. На плечи Чонгука брошен сложенный в три погибели тюль, еле спасающий торс от воздействия лучей. Мгновениями ранее он с сомнением смотрел на альфу, который выдал в такую ужасную жару, что надо одеться наоборот закрыто, но спустя всего час ходьбы с верблюдом по песчаным барханам, омега уверился, что спасение от солнца действительно в том, чтобы спрятаться от него. Весь вид Чонгука сейчас о приключениях, востоке и Тэхёне. — А солнце знает, что совершает над нами насилие? — этот омега уже повторяет данное слово, как привычку. — Думаю, небесный дух вполне себе осведомлён, — альфа отвечает коротко. Ему в этой жаре не так плохо, потому что с выносливостью тела всё в порядке. Однако с Чонгуком… еле переступающим через песчаные дебри, пуская пот ручьём… полная беда. Омега не желает сидеть на верблюде, чтобы купаться в заботе и позволить себя поносить. Не только воспитание не позволяет, но и совесть. Чонгук почему-то хочет таким жестом поддержать пребывающего в самых худших условиях Тэхёна. Да и животное ему жалко. Альфа его никак уговорить не может даже с аргументом, что именно для этого они и приобрели верблюда путём абсолютно случайных заказов в восточном городе. Только Сан в этой ситуации радуется, сидя в маленькой корзинке на верблюде, лакая периодически воду. Ему там очень хорошо. А солнце продолжает рисовать лучами на теле путников тёмные узоры. — Вы выглядите привыкшим к такому, — подмечает Чонгук вслух, решив начать беседу. — Я множество раз пересекал границу, — у Тэхёна короткий ответ. — Из-за работы? — Не только. — Что ещё было? — омеге любопытно. Он немного бежит, сравнявшись с альфой. Тот смотрит на него, поднимая руку, чтобы вытереть потный лоб. — Простите. Выгляжу, как грешник в церкви, — и начинает протирать взмокшее лицо краем пончо. Тэхён не удерживается от смешка. — Тяжело тем, у кого нет дома, где ждут. На одном месте усидеть невозможно, как бы сильно ни хотелось, — задумчиво выдаёт альфа. — Странно. Волки, как мне говорили, стайные животные. — Фраза «одинокий волк» тоже не появилась на пустом месте. — Ох, и правда, — омега хмурится. — Что Вам мешает заиметь сейчас свою семью? — Прямо сейчас? — Допустим. Да, прямо сейчас. — Вы. — Я? — Чонгук останавливается на месте. Лицо покрывается алыми пятнами. Смущение свербит в груди. — Нет-нет. Я не… — он начинает запинаться. — Я о том, почему всё равно встретил Вас одиноким. Вот, — находит нужные слова, почему-то облегчённо выдохнув. — Не все живут потребностью найти огромное счастье, — глубоко вдыхает, поднимая взгляд к небу. Пески под ногами обжигают ступни. — Мне кажется, и Вы бы видели счастье в другом, если бы задумались об этом. — Неправда, — омега пытается звучать увереннее. — Я буду счастлив со своими детьми. — Но если бы их не было… — Тэхён оглашает вдруг мысль, заставившую Чонгука глубоко задуматься, — чем бы Вы себя занимали? Каким был бы мир, если бы никто Вашу судьбу не нарушал? Омега никогда об этом не задумывался. Для него всегда существовал один путь, устланный ему золотой дорогой, освещённый со всех сторон факелами. Единственная дверь, ключ от которой ему протянули. Вся жизнь сводилась к существованию рядом с мужчиной, которому бы он подарил детей, а потом бы до конца жизни оставался рядом с ними, пока его тело не иссушили бы к старости. Так Чонгуку в детстве представлялась его сокровенная и потаённая мечта. Он даже считал это благородным, ведь мысль теплила душу и укореняла верность к вампиру. Однако сейчас, когда от шеи спущены оковы чужих ожиданий, желаний и приказов… без контекста присутствия правителя-вампира… не будь омега охвачен мыслями об этой холодной мести… чем бы он жил? Каким был бы Чонгук, которого с самого детства пустили бы в свободное плавание? — Тяжело, — делится омега, хлопая глазами. — Странно, — говорит он, поджимая губы. — Но это слишком многое бы поменяло. Сдаётся мне, и в Вашу жизнь, не будь у меня Сана, я бы так и не вошёл. Тэхён задумчиво смотрит перед собой на взмывающие пески. Он не хочет кивать, но приходится это признать молчанием. — Я найду, чем заняться, и в этой жизни, — Чонгук говорит тихо. — На этом свете слишком много неизвестного мне. Пески под ногами обжигают. Чонгук чувствует, будто ступает по раскалённым уголькам. Он поджимает губы, чтобы не зашипеть от колющей боли. Омега старается держать себя в руках, собираясь продолжить напутствующую фразу о том, что перепробует все стейки с Саном, если это возможно. Однако при новом шаге выходит мычание, заставившее Тэхёна тяжело вздохнуть. Тот поворачивается к нему, сев на корточки. Чонгук удивлённо смотрит на него. Омегу в следующую секунду поднимают, обняв за ноги. Чонгук не успевает подрыгать для приличия в знак протеста. Верблюд слегка наклоняется, чтобы пассажира на него усадили. Тэхён бросает омегу между горбами, указав пальцем, мол, сидите и не рыпайтесь. — Да, знаю, — альфа озвучивает раньше, чем тот раскрывает рот: — Я совершил насилие. Чонгук хлопает глазами. Он смотрит Тэхёну в спину. Звонкий смех омеги позади кажется альфе частью его одного большого миража. И чудится ему на тот момент под жарким палящим солнцем, что под сладостный звук хихиканья Чонгука он бы пересёк ещё одну пустыню.

Или три пустыни. Всухую.

Ближе к похолоданию климата у Чонгука началось то состояние, когда он уже начал верить, что действительно расцелует холодную землю, стоит только на неё ступить. Лес на границе пустыни начинается постепенно, обрастая с карликовых лиственниц до массивных стволов. К такой перемене омега не был готов ни душой, ни телом. Последнее подвело его где-то к началу сосен. Чонгука выворачивает тем, что он успел поесть в перерывах между сетованием на жару и пустыни. — В порядке? — Тэхён спрашивает тактично. Сначала. — Да, всё хорошо. Альфа достаточно долго смотрит на затерявшееся среди травы пятно нещадно прожёванной булочки. — Вы беременны? — а это уже нетактично вышло. — Н-нет, — Чонгук снова краснеет. Он сейчас составляет конкуренцию в цвете лица растущим рядом алым лилиям. — Как бы я мог? Да и с кем? — Просто спросил, — поднимает руки в примирительном жесте. Чонгук вдруг ловит себя на том, что часто поддаётся таким вот моментам — задору. Незнакомо, странно, но мило. Воспринимается с продолжающим быть отстранённым Тэхёном так, словно это похоже на спор. Но омега учится ловить в его тоне смешинки. Удивляют такие перемены в альфе. Годом ранее он смотрел на него дикими жёлтыми глазами и говорил односложными фразами, а сейчас открыто выражает свою симпатию. Они идут дальше по лесной тропинке, останавливаясь из-за того, что Сан и Чонгук некоторых животных или насекомых наблюдают впервые. Тэхён терпеливо ждёт, когда они насытятся увиденным. И вместе так радуются, словно оба дети. Альфа смотрит на них со стороны, подмечая, сколько же в них похожих черт. Останавливаются для ночлега под вечер, когда начинают появляться звёзды. Они разжигают костёр. Некоторую одежду от песка отряхнуть не удалось, так что, когда Сан заснул, взрослые прошли к речке, чтобы помыться и постирать одежду. Оба застывают в одном месте, когда доходят до озера. Чонгук отворачивается, когда начинает снимать с себя одежду. Тэхён делает то же самое, чтобы и омегу не смущать, и себя не искушать. Они потом оба садятся в воде голыми, спина к спине, ожидая, когда волны полностью унесут все песчинки с тела и одежды. И хоть момент очень неловкий, под водой Чонгук чувствует прикосновение пальцев к ладони, раскрывая их, чтобы переплести. Он позволяет касанию пройти через себя.

Омеге кажется, что ни с кем и никогда он не ощущал себя так… безопасно.

— Оружие помогает лишь тогда, когда сливается с телом владельца. Нельзя впустую потыкать лезвием и добиться нужного результата, — Тэхён говорит, касаясь руки Чонгука. Кинжал в пальцах смотрится неестественно. Однако омега старается быть осторожным, крепче сжимая рукоять. — Пусть лезвие продолжает движение рук. Как бы Вы ударили, будь пальцы раскрыты? — Пальцы… раскрыты… — повторяет слова Чонгук, осторожно и медленно проводя в воздухе лезвием. — Так, — Тэхён кивает. — И нажимать всем телом, как только удастся вонзить в плоть остриё. — Всем… телом, — омега поддаётся вперёд, делая выпад. Он тут же выпрямляется, попрыгав на месте. — Это так интересно. Похоже на танец. — Хорошее сравнение. Чонгук вновь встаёт в нужную стойку, начиная в воздухе проводить лезвием, запоминая каждое движение пальца, что перемещает рукоять по ладони, меняя траекторию и направление оружия. Омега не чувствует прикосновений к себе, поэтому поворачивает голову к стоящему рядом альфе. Тэхён удивлённо смотрит на его изумлённое лицо, поднимая брови. Чонгук смущённо отворачивается, решив продолжить самостоятельно, раз ему так и наказали сделать. Прикосновения Тэхёна ощущаются иначе. Они будто исходят от ветра и огня — обжигают и обласкивают. За эти дни омега начал привыкать к тому, что альфа постоянно его касается, когда учит самообороне или атаке. Он настолько привык, что иногда не хочет, чтобы за спиной никого не было. Хочет, чтобы Тэхён смиренно стоял там, держа пальцы над тыльной стороной ладони Чонгука, направляя его оружие. — Не смотрите. Я и так чувствую, что у Вас скоро течка. — Уже? — устало выдыхает. — Так ли давно она была? — Не настолько, чтобы забыть. Мне надо уединиться потом, — задумчиво выносит вердикт Чонгук, вздыхая. — Можете оставить меня в дупле. И связать руки. — Что за наказание, — Тэхён закатывает глаза. — Побалуете себя. Потом продолжим путь. — А Вы не можете помочь? — омега выпрямляется, снова посмотрев на него. Альфа толкает языком щеку изнутри. Он щурится, внимательно оглядывая его. — Могу, — заявляет тихо и медленно. — Не стану. — Это не будет насилие. — Я знаю. Тэхён поднимает руку, касаясь пальцами ладони. Тело отзывается сладким чувством в груди. Дрожание внутри усиливается с каждым выдохом. Чонгук, глубоко дыша, слышит, как вдох пробирается через горло, распространяясь по телу горячим ощущением, словно с воздухом попадает пар после кипячения. Омега дрожит при прикосновениях, потому что каждая частичка него стонет за него на моментах, когда ощущается ласка. Незнакомое чувство. Странное. Но такое приятное. Чонгуку нравится их взаимодействие хотя бы тем, что в такие минуты он не хочет пощёчин, чтобы ощутить себя живым. Он чувствует себя на своём месте и дышащим только от одного касания к ребру ладони.

Не это ли люди ищут, когда пытаются утонуть друг в друге? Сдаётся Чонгуку, что… да, это самое и ищут.

Они приближаются к северному королевству, так что лес начинает заканчиваться деревнями, которые богаты скотом. Настолько сильно богаты, что, попав на поле с овцами, они не чувствуют напасти, ведь пастуха не виднеется. И, судя по тому, насколько сами овцы спокойны, не будет пастуха ещё долгое время. Сан тут же начинает гонять овец по кругу, играя с ними. Чонгук, так как течка приближается, ищет среди животных место, где мог бы укрыться и слегка… себя коснуться. Чуточку. Тэхён, взяв кинжал, вдруг направляется к одной из овечек. — Что Вы делаете? — омега паникует, подбегая к нему. Он хватает за руку альфу. Мускусный запах забивается в нос. Голову кружит, ноги хотят сомкнуться и раздвинуться одновременно. И тем не менее, находясь в таком состоянии, Чонгук, качая головой, пытается не дать Тэхёну убить бедное животное. — Вы не можете их убить. Мы поедим орехи. — Я не убиваю. Пустите, — Тэхён достаточно спокойно это говорит. Он смотрит при этом на неверяще нахмурившегося омегу с улыбкой. — Я соберу их мех. Погнездитесь потом с Саном. Вам же полегчает. — Гнездиться?.. — Чонгук спрашивает осторожно. — Как птица? Зачем? О. О, нет. Этот омега не знает, что такое «гнездование». — Спасите моё сердце, — шепчет Тэхён, опуская кинжал. Он даже не знает, как это объяснить нормально, чтобы Чонгук с первого раза понял. — В общем, увидите, когда подготовлю. Вы главное не волнуйтесь. Им самим же легче, когда остригают, — и опускает кинжал под большой белый пушистый мех, начиная резать. Чонгук, не сумев остановить его руку, прикрывает лицо пальцами, сквозь них смотря на то, как бедную овечку оголяют. Однако, как только с процедурой «линчевания» заканчивают, овечка прытко встаёт, побежав по полю с блеянием, означавшим приветствие чувства свободы. Собранный мех Тэхён отодвигает в сторону, хватая первую подошедшую другую овцу. Омега всё же успокаивается немного. Он опускает плечи, наблюдая за тем, как сосредоточенно альфа относится к данному занятию. — Вы очень заботливый, — подмечает Чонгук. — Вы так только из-за симпатии? — Представьте себе. — Это мило. И так много, — омега задумчиво смотрит на мех, который он копит. — Так много для того, кто даже не Ваш муж. — Да, — Тэхён соглашается со вздохом. — Звучит жалко. — Отнюдь. Я восхищаюсь Вами. — Какой Вы открытый в последнее время. — Мне хочется говорить, — Чонгук держится за щёки, широко улыбаясь. Это ещё играет его течка. Сан подгоняет ещё несколько овечек, виляя хвостом, пока ожидает похвалы от Тэхёна. Мех через парочку часов Тэхён собирает в кучку. Чонгук утопает на мягкой поверхности, теряясь внутри. Он оттуда тихо говорит альфе, что его всё устраивает. Оборотень отходит от него, закрывая ладонью нос. На поле наступает тишина. Овцы устраиваются с закатом, чтобы заснуть, прижавшись друг к другу. На одной такой кучке облачка Тэхён и лёг. Омега, выглядывая из своего убежища, смотрит на него. Мускусный запах заполнил меха. Альфа и сам не заметил, как заполонил гнездо Чонгука своим ароматом. Омега впервые гнездится, собирая охапку приятно пахнущего. Наверное, из-за того, что с гнездом он бы чувствовал себя в безопасности, познавая приятные ощущения, его и отгораживали и в церкви, и в замке от такой практики. Чонгук и не знал, что можно в течке справляться подобным образом. Запах Тэхёна, проникающий жаром под кожу, повсюду. И он так пьянит, манит. Хочется вкушать. Во рту снова собирается слюна. Омега гладит себя сквозь ткань. Он раскрывает ноги шире, опуская правую руку ниже, чтобы дотянуться до влажного сокровенного места. Внутренние стенки бьются так, будто там ощущается пульс. Горячее нутро принимает пальцы, засасывая в себя. Закрыв глаза, вдыхая запах, Чонгук представляет, как над ним навис Тэхён, касаясь его в том самом месте длинными пальцами. Он наклоняется к нему, обнажая волчьи клыки. Чонгук с готовностью поднимает голову, готовый дать вкусить свою плоть. Фантазия резко прерывается на этом моменте. Из омеги вырывается испуганный шумный выдох. Дыхание учащается, будто он пробежал резко несколько метров. В глазах мутное, чёрное пятно. Чонгук не знает, плачет он или кричит, когда касается гнезда, ища сына или альфу. Сан спит недалеко. К нему подходит Тэхён, зарываясь пальцами в волосы и заглядывая в лицо. — Что? Что не так? Этот кошмар не сходит. Чонгук снова видит своё полное удовлетворение в боли и крови. Он закрывает плотно глаза, качая головой. Как будто он знал другой близости, способной затмить те оргазмы, что он со слезами на глазах выпускал в постели с бывшим супругом. Как будто знал другого соития, что может представлять в блаженстве, касаясь себя. Чонгук не представляет, какие картины он должен рисовать, чтобы получить удовлетворение. — Спокойно, — Тэхён говорит шёпотом. — Дышите, Чонгук. Вдох. Выдох. — Простите, — тут же вырывается из омеги. — Вы наверняка хотели заснуть. — Как тут уснёшь, когда Вы рыдать готовы? — Тэхён гладит его по волосам. Он касается холодными пальцами лица, вытирая скопившиеся в уголках глаз слёзы. — Тогда коснитесь меня. — Что? Чонгук сглатывает, прибавляя громкости в голосе. — Коснитесь меня. Тэхён опускает руки, пробираясь сквозь белую ткань одеяния прямо к оголённым ягодицам. Альфа вдыхает глубоко его запах с такого расстояния. Чонгук теряется в аромате мускуса, глотая воздух частями. Они смотрят друг другу в глаза. В чёрных Чонгуковых столько вопросов и непонимания из-за происходящего. В жёлтых Тэхёновых проплывает дикая жажда, когда он касается влажного прохода. Выдох на: — Я осторожно. Вдох на: — Давайте. Чужие пальцы в нём ощущаются так странно. По-другому. Холод от них, будто распространяется по телу, начинает пульсировать с горячих стенок до живота. Чонгук коротко стонет, продолжая смотреть в янтарные очи. Альфа выдыхает шумно, начиная двигать пальцами. Их там два. Другой рукой Тэхён, выпрямившись, касается его члена, заставив омегу прикрыть ладонями лицо. — Стесняетесь? — Могут ли альфы касаться омег там? — вопрос любопытный и смущающий для Чонгука. Тэхёну подобные невинные моменты его жизни приносят лишь потерянное ощущение грусти за то, сколько блаженства он упустил из-за чужого эгоизма. — Конечно, могут. Я могу и в рот взять. — Что… что в рот взять? — Чонгук так сильно округляет глаза, что Тэхёну приходится сдать назад. — Тогда просто рукой. Приятная истома льётся из груди стонами. Омега достигает оргазма не со слезами на глазах. Он чувствует, как в теле толчки сливаются с сердцебиением, начиная уводить его из реальности. Блаженство распространяется, как размеренное погружение в воду. В руках альфы он обмякает, выстанывая громче любого оргазма в своей жизни, выгибаясь навстречу прикосновениям к члену. Чонгук мычит, получая дальнейшее удовольствие в отдыхе и ощущении безопасности под Тэхёном. Альфа нависает над ним, наклонившись, чтобы нежно поцеловать шрам на шее. Омега улыбается, обнимая его за шею. Он слышит странные шлепки, поэтому опускает взгляд ниже, внимательно смотря на то, как Тэхён касается себя, доводя до пика. — Можно в меня, — поспешно говорит омега. — Я не стану, — альфа по-доброму улыбается. — Почему? Надо ведь. — Не обязательно. Тем более… я не готов к собственным отпрыскам. — Нет-нет, Тэхён… Альфа целует его в уголок губ, начиная дышать размашистее. И стонет, толкаясь себе в ладонь. Он кончает на мех, выдаивая сперму из себя полностью. Тэхён готовится лечь рядом и обнять Чонгука, но омега вдруг поднимается с места, испуганно смотря на то, где он кончил. В чёрных глазах читается чистейшее непонимание. Он шмыгает носом, поднимая на альфу взгляд. — Что? Что такое? — Тэхён одновременно и хочет, и не хочет знать, в чём дело. — Я же сказал, что можно в меня, — тихо пищит омега, опускаясь на колени перед белёсой жидкостью на мягкой поверхности. — Детки-волчата, простите меня. Я обязательно всех вас приму в следующий раз. До самой последней капли, — и кланяется, будто хоронит там кого-то. Тэхён удивлённо смотрит на него. Он закрывает потом рукой рот, чтобы ненароком не рассмеяться в голос. Альфа не удерживается сейчас не только от улыбки, но и от объятий, поднимая с колен омегу, толкая его в гнездо. — Я готов убивать за Вас, — заявляет Тэхён. — Не надо никого за меня убивать, — протестует Чонгук, пытаясь вырваться из объятий. — Своих деток — тем более.

Смеётся оборотень в этой обстановке абсолютно искренне и громко.

Возвращение в город, где всё и началось, ощущается таким странным, словно Чонгук не пересёк половину континента, а пробыл где-то недалеко. Замок и сооружения за год совершенно не изменились. Люди всё так же косо поглядывают на него, оценивающе проходя взглядом по всему телу. Омега чувствует себя неуютно под такими взором и вниманием, но старается держать подбородок гордо и высоко. Он вернулся за своими детьми, которые на всех законных основаниях принадлежат и ему. Сан на руках зевает. Тэхён превратил его до этого в младенца, так что тот кутается в своё одеяльце, любопытно рассматривая обстановку. И на всём пути до бывшего дома Чонгук размышлял о том, что не достиг той убивающей жестокости, когда мог бы пронзить кинжалом чужое сердце. Изначально, только узнав правду, омега захотел хотя бы банальных извинений. И от этого желания он ещё не отрёкся. Вот только, направляясь к замку, Чонгук вдруг узнаёт от Тэхёна: — У меня с ним свои счёты. — Не нужно мстить за меня, — спешит сказать омега, хмурясь. — Я не ради Вас, — заявляет он, внимательно посмотрев ему в глаза. — Идёмте, — и протягивает руку, когда ворота отворяются, впуская их. Чонгук не понимает, что происходит. Чувство незнания становится для него проклятьем. Он уже ненавидит это ощущение. Омега упрямо следует за альфой, чтобы узнать, в чём же дело. Однако, только стоило ему переступить знакомый порог, вопросы остаются на потом. Бывший сосудом Бога, подчиняющийся и верный, опускающий голову и принимающий в любом вопросе поражение, он никогда бы не подумал о том, что однажды встанет перед лицом того, для кого был создан, чтобы выпалить правду о том, что больше не будет мириться с уготованной и написанной им судьбой. Чонгуку жизнь вернули в собственные руки лишь тогда, когда он впервые сомкнул глаза без кошмаров и слёз. Все эти месяцы, хоть он и покинул тюрьму, жестокость и насилие остались в нём, в его голове, заедали каждое светлое чувство внутри, не давая ему вдохнуть полностью. Чонгук столько всего потерял на этом пути. Достоин ли бывший супруг прощения? Его вера сказала бы: да, достоин, если признает ошибки и получит соответствующее наказание. Но у Чонгука сейчас нет веры. Бог ему больше не диктует догмы. В тронном зале сидит уставший вампир. Его господин совершенно не изменился за этот период. У него всё те же холодные красные глаза, всё та же бледная кожа и тот же устрашающий голос. — Я гадал, на сколько же твоей лжи хватит, — господин выпрямляется, встав с трона. — Тэхён, — смотрит на альфу. — Как я и думал, — звучит безразлично. — С ним ты сношался? Пришёл признаться? — переводит взгляд на омегу. Чонгук чувствует, как к горлу подкатил шипастый ком. Он пытается его проглотить, дабы раскрыть уста и вымолвить хоть слово, но не получается. Цепенящий страх пробирается по позвонку, заставляя вновь возвращаться в те ужасающие моменты бывшей недостойной жизни. Они вызывают сейчас дрожание и слёзы. Не вызывали тогда, когда он переживал те моменты, получая удары, смиренно опуская голову. В те минуты он не видел в таком отношении ничего зазорного. Но нынешнее состояние, когда его в кошмар и рябь бросает одно только упоминание тех времён, заставляет чувствовать себя живым. Чонгук понимает. С вампиром он не жил. Он существовал, как трофей. И только сейчас… только сейчас омега начал жить. — В Ракунде у меня был ритуал омывания, — Чонгук сглатывает ком. Он выдыхает шумно, начиная говорить. — Под свидетельством Бога, касаясь кровавой чаши, я, не поддаваясь лжи и обману, честно признаюсь, что не согрешил ни в чём. И к Вам я явился, господин, чтобы Вы это услышали. Вампир внимательно смотрит на него. На его лице практически ничего не меняется. — Я услышал, — коротко. — И? — Чонгук надеется, что хоть сейчас тот осознает свою ошибку. — И… что? Сан начинает плакать на руках. Из глубин коридора, ведущего к обеденному залу, плачем вторят вампирята. Чонгук смотрит в ту сторону. Он сглатывает, вернув взгляд к бывшему мужу. — Вы могли просто извиниться, — шепчет ему Чонгук. — И я бы простил. — Как много ты на себя взял в этой свободе. Не забывай, что именно я тебя кормил, учил, лелеял и хранил, чтобы в итоге получить предательство. И я тебя в конце концов пощадил. — Я же сказал Вам, что не предавал! — омега качает головой. — Ни секунды, — продолжает. — Самое страшное, что я готов был остаться с Вами вечность. Готов был служить Вам, терпеть насилие и опускать глаза. Я не забывал ни на секунду, кому я предназначен, но, благо, я усвоил то, что являюсь сосудом не Ваших желаний. Тэхён встаёт на четвереньки, превращаясь в волка. Вампир щурится, вставая в стойку для битвы. Чонгук сжимает в одной руке кинжал. Чонгуку кажется, что он узнал правду, когда Тэхён ринулся с лёгким сомнением на пути прямо к мужчине, нападая. Свои счёты с вампиром. У оборотня. Которые оба Кимы. Чонгук теперь понимает. Над окровавленным и еле дышащим телом он встаёт, держа на руках Сана. С превращением Тэхёна в человека, тот превращается в волчонка, опускаясь с рычанием на пол, враждебно скалясь на раненого вампира. Чонгук смотрит в его красные умоляющие глаза, вспоминая себя на кровати, когда тянулся к разгневанному господину. «Уходи», — сказал он тогда, останавливая в себе порыв убить омегу прямо на месте. — Умрите, — шепчет Чонгук. У него это получается смиреннее, словно он желает кому-то сладких снов. «Больше не смей появляться передо мной!» — говорил он, указывая пальцем, обнажая клыки. — Больше не смейте возрождаться на этом свете, — кинжал плавно опускается на еле вздымающуюся грудь. Чонгук мягко придавливает всем телом, из-за чего лезвие проникает в грудь. Чёрная кровь струится. «Тебе повезло, что я тебя не убил». — Вам повезло, что я Вас убил, иначе Ваш брат, — на это Тэхён позади порыкивает, — разорвал бы Вас в клочья.

Рука поднимается, поглаживая по щеке супруга в самый последний раз.

Ноги Чонгука в дорогих туфлях с закреплёнными на них булавками цветами, что росли в саду, — знак ребячливого характера повелителя. Бёдра омеги обтянуты белыми шароварами, по бокам которых есть вырезы, открывающие вид на загорелую в пустынных путешествиях кожу. Торс Чонгука скрыт красной рубашкой, знаменующей о том, что данный сосуд Бога уже не чист и не невинен, чтобы облачаться во всё белоснежное. На плечи накинута чёрная накидка, которую он носит, чтобы вытирать периодически краем покрасневшие носы своих чад. Руки омеги не в перчатках, что мешали бы чувствовать холод и тепло его детей. Чонгук с блаженством смотрит на каждого, не смея давать хоть кому-то прерывать его семейную идиллию. На голове омеги сейчас находится корона — знак того, что сейчас он по праву наследования монарх северных земель. Весь вид Чонгука о величии, отцовстве и счастье. — Ваше Величество, — лекарь заходит в детскую, выглядывая из-за двери. — Там переполох в покоях. — Что такое? — Чонгук поднимает голову с колыбели. — У Тэхёна гон. Он бесится. Я предложил ему настойку, но он настоял, что… — Так, — правитель выпрямляется, тут же начиная поправлять на себе одежду. — Позовите няню. Я быстренько управлюсь с ним и вернусь к малышам. Сан, — обращается к сыну-оборотню, — за старшего. Мун, Стар и Клауд, не обижаемся, что младший за старшего. — Папа! — вторят вслед все четверо, на что Чонгук округляет глаза, оставляя лекаря с ними дожидаться няни. Омега бежит в собственные покои, где сейчас его волк бесится. Так постоянно происходит, потому что у альфы в последнее время слишком много самоволия в постельной жизни. Чонгук с него слово взял, что ни капли не проронит на землю, так что, пока правитель не заканчивает с делами власти или детьми, Тэхёну приходится сидеть и ждать. А он сидит и ждёт. — Мне сказали, что ты вот прям бесишься, — Чонгук улыбается, заходя в покои. — Услышал твои шаги. Успокоился. Тэхён поднимает руки, тут же обнимая подошедшего к нему омегу. Он глубоко вдыхает его запах, целуя сквозь ткань рубашки живот. Волчьи ушки и хвост выдают его настроение по тому, как трепещут, стоит Чонгуку провести пальцем по лицу. Омега наклоняется к нему, касаясь губ своими. На пальцах Чонгука отсутствие бижутерий, но на безымянном покоится обручальное кольцо. На шее жемчужное сиреневое ожерелье, купленное на дешёвом рынке восточного города годами ранее. Всё в Чонгуке сейчас о семье, Тэхёне и его собственном, наконец-то обретённом счастье.

Боже, возрадуйся.

chloe moriondo — kindergarten