Миф о восходе Луны

Гори, гори, гори.

На ногах Чонгука сандалии, которые популярны в Ракунде из-за климата, — их омега купил на свои первые заработанные деньги. Бёдра скрывают большие штаны в виде шароваров белого цвета с вырезами по бокам, которые Чонгук слегка укоротил, пришив верхние части, — одежда местного сосуда Бога откровенна и открыта, чтобы местные внимали, любовались и носили больше подношений. Верх омеги накрыт белым сари — знак согрешившего сосуда Бога, которого при этом величат всё ещё святым. Горожане поговаривают, что Чонгук рожал. Другой грех его души не коснулся. Альфы всё ещё с вожделением смотрят на него, ожидая получить в удачный момент его благосклонность. На пальцах Чонгука мозоли от тяжкого труда, что сёстры возлагают на него, — это знак продолжающейся цепочкой покорности омеги церкви. Он продолжает слушаться Святой. На голове Чонгука лентой собраны волосы, чтобы не мешали во время работы, — открывается вид на шрамы от укусов вампира, пережитого тяжёлого прошлого, что, как омега надеялся, он начал потихоньку отпускать. Вся жизнь Чонгука сейчас полна шрамами и воспоминаниями. — Дети? — спрашивает он. — Да. Трое. — Ого, — Тэхён присвистывает. — Кровососы? — Верно, — Чонгук поджимает губы, опуская взгляд. — Я пойму, если Вы не хотите обсуждать. Всё же это не Ваше дело… — Нет, не моё. Но я хочу обсудить, — Тэхён выпрямляется. Он ставит кружку на стойку. Шумно. Заглядывает за капюшон, внимательно смотря в чёрные глаза Чонгука. — Каждый ребёнок в этом мире должен получать отведённую ему ласку, которую готовы протянуть, — Тэхён поднимает руку. Он касается заалевшей щеки Чонгука. — Не нужно искать того, кто согласится на условия. Они Ваши по праву. Его по праву. Как приятно звучит. — Не странно иметь безымянного дитя? Как Вы его называете? — Тэхён, спрашивая, гладит волчонка по голове. — Другие к нему не обращаются, — Чонгук отвечает, задумчиво смотря в глаза сына. Похоже на оправдание. Так и есть. Чонгук мог бы давно назвать его. Просто по жизни он не готовился к такому моменту, ведь по религии право на дарование имени имеет альфа — его драгоценный господин. Вампир должен был назвать малыша. Если это, конечно, был бы его сын. — Наверное, — омега вздыхает, — боюсь окончательно разрушить связи, — признаётся честно. С Тэхёном получается быть искренним. — С отцом волчонка? — Да… — Чонгук опускает голову. Как-то странно обсуждать с другим человеком бывшего супруга. — Простите. Вы ведь предлагали помощь, — вспоминает о том, что Тэхён при первой же встрече сказал, что мог бы дать имя, раз сам отец не может. — Прошу прощения. Я колеблюсь… вот и… — Ничего страшного, — Тэхён поднимает руку, погладив по голове кушающего с рыками мясо волчонка. Тот скалится, показывая зубы. — Какой злющий, — с умилительной улыбкой. — Он просто голодный, — Чонгук досадно вздыхает. Такое у них «спокойствие» нынешнего положения. Есть еда, есть кров над головой, есть работа, есть деньги, есть какое-то, но признание людей. Но только Чонгука, не его сына. Они не могут жить открыто. Волчонка приходится прятать, давать ему есть в отдалении от сестёр. Позволять себе слабость целовать его, только воровато оглянувшись по сторонам. Надо жить по правилам церкви. Но и за пределами приходится ходить в дешёвые трактиры и есть, глотая слёзы, прозрачно смотря на уточнение официанта, что это собака. Это не жизнь, это выживание в тени. Даже в мыслях Чонгук до сих пор держится за господина. Верит во что-то такое, что позволит однажды найти чёткий путь, ведущий вперёд. Верит в какую-то надежду на чудесное спасение и воссоединение. В Бога омега уже не верит, но в груди теплится воспоминание о вампире, который мог бы принять обратно в холодные объятия. — Я так часто думаю о том, что хотел бы вернуться, — вдруг говорит вслух, посмотрев на Тэхёна. — К своему мужу? — он ожидаемо выглядит озадаченным. — Почему? — С ним было хоть что-то определённое. Я стал мудрее в этом изгнании. Я мог бы исправиться, — Чонгук говорит это. Жёлтые глаза недобро горят. Тэхён хмурится, качая головой. — Быть лучше. — Вы и были лучшим, — он так уверен в этих словах. — Из того, что я услышал, Вы были самым лучшим супругом, которого вообще можно пожелать. — Я мог обелить себя своим рассказом. Попытаться найти в себе плюсы. На самом деле, я совершал ошибки. Не зря же меня наказывали, — вырывается непроизвольно. — За что Вас наказывали? — Недомолвки. Молчание. Я стеснялся говорить. Господину было трудно из-за этого понимать меня и мои поступки. — Не похоже на ошибку, — Тэхён хмурится сильнее. — Как Вас наказывали? — Как и всех, — Чонгук кивает. — Пощёчиной. Хруст заставляет омегу вздрогнуть. Деревянная ложка, которую держал Тэхён, сломалась из-за того, насколько сильно он сжал кулак. Альфа непонимающе смотрит на Чонгука, взглядом спрашивая, как он может быть столь спокойным. Его эмоции заставляют омегу ощутить себя неуютно. Будто он в чём-то оказался неправ, когда принимал наказания. Так ведь и надо было. Боль есть, она будет, и только страдания дисциплинируют человека, толкая на полное послушание. Чонгук много уроков выучил из-за одной только боли. — Вы бы били своего ребёнка? — спрашивает Тэхён. Своего волчонка? Его маленького пушистого малыша? — Нет, конечно. — А если бы он бил? — Тэхён кивает, имея в виду вампира. — Если бы он перед Вами вдруг поднял руку на Ваших детей. — Наших, — поправляет его Чонгук. Он опускает голову. — Я… — сомневается, — я не знаю. А в мыслях представляет, как сидит на том холодном полу его волчонок, смотря вверх на господина, поднимающего в большом размахе руку, чтобы смачно опустить на малюсенькую голову сына. Чонгук чувствует, как в груди такая сцена отзывается колющим ощущением. Неприятно. Больно. Физически больно просто представлять подобное. Омега качает головой, понимая, что случись такое в жизни, он бы тут же бросился получать наказание за него. — Может, наказать того, кто виноват? Если ребёнок провинился, то родитель мог бы… — Чонгук выстраивает свою логику, отталкиваясь от собственных догм. — Такое ужасно, Чонгук, — Тэхён его прерывает. Он касается пальцами руки омеги. — Иногда я не прочь наказывать тех, кто провинился. По-настоящему провинился, — смотрит прямо в глаза. — Убил кого-то, солгал о чём-то сильно важном, что-то украл, кого-то уничтожил или обидел самым мерзким образом. Такие заслуживают наказания, — перечисление преступлений заставляет Чонгука вздрагивать. — Но Вы ведь не такой. — Но, может, я… — Вы убили кого-то? — Н-нет! — Чонгук активно качает головой. Он мотает ей, закрыв глаза. Тэхён не удерживается от тёплой улыбки. — Может, лгали? О чём-то очень-очень важном? То, что могло бы изменить судьбы людей? — Не помню такого. — Воровали? — Разве что у природы воду. — Насиловали кого-то? — Наси… ловать?.. — тихо переспрашивает слово Чонгук, огромными глазами смотря на удивлённого такой реакцией Тэхёна. — Что такое «насиловать»? Омега старается выглядеть стойким, но тут же сомневается в себе, когда альфа разочарованно выдыхает, смотря на него с такой болью во взгляде, из-за чего Чонгук стыдливо краснеет. Он мямлит что-то про то, что многие слова понимает так, как понимал из чтений книг. В церкви о насилии мало говорят. Точнее… там о нём вообще не говорят. В представлении Чонгука подобное существует только на войнах, где поле битвы и разгар боя. Он и не думал, что между обычными людьми тоже бывает насилие. — Бить Вас — это насилие. — Ладно, — Чонгук мирится. Он кивает, принимая эти слова. — Бывало, что он хотел секса, а Вы — нет? — Ну… — омега задумывается, — это ведь… как это может быть… — Вы хотели или нет? — Бывало, что я уставал или… — Это насилие. — Подождите, — Чонгук качает головой несколько раз. Он мотает ей, закрывая плотно глаза. Тэхён, смотря на его жесты, не может не смеяться. Он снова улыбается. Беседа из-за этого не воспринимается омегой как какой-то наказ. Для него это просто милый диалог. — Его желания в постели… — пытается говорить, не покрываясь алыми пятнами, — должны быть важнее… — А мы можем потрахаться? — Тэхён задаёт такой вопрос. И тут Чонгук ловит полный ступор. Он сидит и смотрит на него округлёнными глазами. — Я же альфа. По Вашим словам, мои предпочтения имеют больший вес. Неважно, что Вы думаете. Я хочу Вас. Диссонанс. С одной стороны — Чонгук не понимает, шутка это или правда, а с другой — какое-то стойкое ощущение неправильности. Тэхён бы себя так не повёл. Даже волчонок скулит, отбегая от оборотня. Чонгук обнимает сына. — Я же замужем… — А мне плевать. Чонгук вздрагивает. — Я возьму Вас, подниму в свою комнату, брошу на кровать и возьму силой. Омега хмурится, внимательно смотря в жёлтые глаза. Это неприятно. Очень неприятно. И страшно. Отчего-то страшнее даже оказаться в объятиях вампира. Тэхён улыбается, кивая ему. — Так я бы и насиловал Вас. Вот это насилие, — с последней фразы Чонгук выдыхает, будто выныривает из воды. Он держится за стакан воды, чтобы выпить. — Господи, Вы же не серьёзно? Я приводил аналогию. — Я… я… поверил, — Чонгук закрывает лицо ладонями, чтобы Тэхён не видел, как он покраснел. Оборотень тут же поднимает руки, чтобы показать, насколько сейчас безобиден. — Но я не принадлежал никому, когда господин хотел меня. Я принадлежал ему. — Чонгук, — Тэхён вздыхает, но уверенно продолжает: — Вы свой. Вы никому, кроме себя, никогда не будете принадлежать. Любое нарушение этого постулата приравнивается к насилию. Осквернив Вас сейчас, — он опять приводит аналогию, о чём спешить сообщить: — Просто представим. Осквернив Вас сейчас, я бы обидел Вас, а не Вашего мужа. — Это… — Чонгук хлопает глазами, — это так странно. Официант приносит им выпивку. Он получает плату за сегодняшний вечер. Чонгук ещё несколько минут слушает пьяного Тэхёна, объясняющего некоторые моменты в жизни, которые тот неправильно воспринимал. Да и в конце беседы Чонгук, встав, чтобы уйти, не ощущает себя переделанным. Он будто находит точки соприкосновения в жизни. Не зря ведь тот лекарь и та служанка говорили о том, как странно видеть, что господин причиняет ему боль. Может, это и правда. Чонгука насиловали. Омега закрывает глаза. Это несправедливо, что ему ещё и причиняли боль, но всё равно… всё равно выгнали. И хоть этот непростой урок складывает в жизни нехорошие воспоминания, не получить из таких моралей ответ на вопрос, откуда же у него появился волчонок. Чонгук не знает до сих пор.

Но во сне… в своих кошмарах омега впервые видит картину, где во время соития шепчет заветное «нет». И тело отвечает сладкой истомой на отрицание подобного отношения к себе.

Тэхён внимателен к нему, обходителен и нежен. Альфа захаживает теперь в церковь. Иногда он забирает с собой волчонка, чтобы прогуляться. Кому-то своего сына Чонгук впервые доверяет. Оставшись с самим собой, он даже ходит по комнате, просто размышляя о том, что произошло в жизни за последние месяцы. Кажется, будто всё начинает налаживаться. В буднях Чонгука появляются улыбки. Он снова звонко смеётся. От широких улыбок болят щёки. Оборотень местным сёстрам не нравится, но противиться ему они не могут. На шее Тэхёна красуется кулон их веры. Он последователь. Какой-никакой. Даже Святая мать смиренно опускает голову, изредка встречая его в стенах церкви во время мессы. Чонгук до сих пор не молится Богу, лишь притворяясь, что обращается к всевышнему, держа ладонь на сердце. И до сих пор безмолвие небес не прекращается, словно там, где начинается жизнь всего мира, никто не думает о потере своего сосуда. Чтобы узнать больше о жизни, Чонгук начал читать и другие книги. Он ходит теперь в местную библиотеку в поисках историй, которые бы открыли ему глаза на те положения, что нормальны в хорошем обществе. На одной из таких вылазок, выбирая книги в своём выходном белом костюме сосуда Бога, Чонгук вдруг столкнулся с одним мужчиной. Он смотрит на него так знакомо. Красные глаза заинтересованно загораются, когда он замечает то, что держит в руках омега. Мужчина прокашливается, прежде чем бархатным голосом выдать: — В Ракунде есть сказки получше. — Мне эта нравится, — отвечает Чонгук, посмотрев на обложку. — Вы совершили над моим вкусом насилие. Мужчина вздрагивает от неожиданности. — Что? — Ой, — Чонгук качает головой, — не то выражение, — и улыбается. — Пытаюсь понять контекст, когда использовать, но не знаю, как определять границы. Но, позволю заметить, что своеобразное насилие над вкусом точно было совершено. Минута неловкой тишины. — Какой Вы… — мужчина щурится, — интересный. Чонгук поджимает губы. Он опускает взгляд к книге, покачав головой. Затем разворачивается на пятках, чтобы пройти мимо него и покинуть библиотеку. Мужчина провожает его многозначительным взглядом. Омега в тот же день наконец-то достигает одной правды для себя. Он глубоко вдыхает, когда устаканивается в голове то, что собирается сделать. Сейчас он отречён от обязательств к Богу. Чонгук с сомнением, но всё же решил, что будет лучше оставить веру позади, дабы вернуть себе кусочек счастья. Из всего, что он прочитал и внимал от Тэхёна, понял, что ответы он найдёт, если будет искать их сам. Гармония, о которой говорила Святая мать, будет достигнута лишь в том случае, если Чонгук попытается найти это равновесие самостоятельно. К сожалению, религия её ему не принесла. Ожидание лишь усилит боль от потери. А утрату омега не готов принимать вот так. Чонгук думает: «Я уже согрешил в чём-то. Не знаю, в чём, но наказание за это было слишком затяжным и жестоким. Согрешить больше уже наверняка невозможно». Прячущийся за панцирем омега, смотря в глаза Тэхёна, которого пригласил в ставший их трактир, осмеливается выдать свой первый осознанный грех: — Мне сказали… Вы наёмник, — голос дрожит, ресницы покрываются влагой. Душа чувствует, что что-то в этом решении неправильное. — Я хотел бы заказать у Вас кражу моих детей.

Но сердце… Сердце согласно.

Тэхён, пока они собираются в обратный путь, учит Чонгука защите самого себя. Не заслонять собой в битве, чтобы тот был в сохранности. Не давать кому-то приказы, дабы омегу никто не трогал. И даже не даёт кинжал в руки, чтобы как-то смог атаковать неприятеля. Тэхён учит банальной работе со своим телом, которое, на самом деле, может при такой комплекции хотя бы оставить его живым и невредимым, когда нападут. Он говорит, что обороняться нужно уметь. Без разницы — боец ты или нет. Хотя бы с базовыми навыками. Чонгук ничего не знает о битвах. Его не учили искусству боя. Для омеги северных земель это не нужно. Когда он рожал детей, боевые искусства не понадобились. Он умеет бытовые вещи. Жизнь не готовила его к условиям встреч с врагами. — Встать в стойку, — Тэхён встаёт в нужную позицию, чтобы Чонгук скопировал. Сын бегает вокруг. Волчонок рассматривает их, не понимая, во что те играют. Он удивлённо смотрит на отца, неуклюже пытающегося скопировать неестественно крепкую позу. Чонгуку кажется, что он более устойчиво стоит, когда просто стоит. — Главное — прикрывать голову. В любой ситуации закрывать голову руками. — Хорошо, — Чонгук накрывает ладонями макушку, пряча голову от Тэхёна. Голову. Руками. Оборотень удивлённо смотрит на вставшего омегу. Он буквально закрыл голову до наступления удара. Сразу. Ещё и так обхватил, будто защищает не саму голову, а волосы. Чонгук всё понимает буквально. — Ладно, — Тэхён решает не говорить. — Вот прямо сейчас живот открыт. Надо и его обезопасить. Чонгук опускает одну руку, накрывая живот ладонью. Затем меняет местами ладони. Открытая правая часть головы заставляет засомневаться в положении. Он с опаской смотрит на Тэхёна, повернувшись боком. — Нет-нет, — Тэхён снова не сдерживает улыбки, — продолжайте держать руки на голове. Согнитесь, чтобы локти могли дотянуться до бёдер. Так защитите конечностями всё тело. — А, — Чонгук догадливо выдаёт гласное. Он накрывает голову ладонями, закрывает лицо руками и опускается на корточки. Вот так вот. Комочком. Тэхён удивлённо смотрит на него, сглатывая. Он выдаёт неловкое «эм». Вроде, объяснил максимально понятно. У Чонгука даже нет контекста, как ведётся бой, так что он не осознаёт, что в битве и убегать иногда надо, а в таком комочном положении — далеко не покатишься. Сын подбегает к отцу, касаясь носом колена. Омега не сдвигается с места. — Ну, — Тэхён даже не знает, насколько Чонгук усвоил урок. Вряд ли в таком положении можно кого-то ранить, но всё равно… — Хотя лучше так, чем никак. Рассечение воздуха. Звук расщепляемой манны. Уши на голове дёргаются, улавливая, откуда этот поток манны берётся. В следующую секунду Тэхён отпрыгивает от места, куда летит световой шар. Трава и кусочки земли летят в воздух. Ударная волна толкает Чонгука с состояния комочка на спину. Он катится по склону, не понимая, что происходит, но не отмирая от положения, чтобы не нарушать баланс. Тэхён тут же поднимает полупревращённые волчьи лапы, бросаясь к Чонгуку, встав над ним, чтобы защитить. Чонгук же открывает глаза, услышав рычание. Он обнимает волчонка, взяв на руки. Омега округлёнными до невозможности глазами смотрит на большой кратер, образованный на скалистой местности, где они с оборотнем и условились потренироваться. К ним приближаются мужчины в синих фраках. Местные военные. — Милый омега, с Вами всё хорошо? — спрашивает один из магов, поднимая руку. Он создаёт ещё один световой шар. Поток манны расщепляется со звуком, будто лопаются маленькие пули. — Д-да, — рассеянно выдаёт Чонгук. — Оборотень хотел на Вас напасть? — спрашивает другой, создавая на ладони огонь. — О, — Чонгук теряется, смотря то на них, то на Тэхёна. — Нет-нет. Это мой друг. Он учит меня обороняться. — Точно? — маг засасывает шар обратно в ладонь. Он недобро щурится. — Д-да, точно, — Чонгук неловко смеётся, выпрямляясь. Защитная поза больше не нужна. Тэхён всё равно показывает зубы. Он хмурится, осматривая непрошенных гостей. — Вы бы поосторожнее, — говорит маг, подходя к ним. Мужчина смотрит на Чонгука, улыбаясь. — Я бдителен, — говорит омега в ответ, кланяясь. Маги отходят от них, бросив на Тэхёна пренебрежительный взгляд. Оборотень превращается обратно в человека, задумчиво смотря магам вслед. Хм. Что военные делают на краю города? Нехорошее предчувствие. — Давайте снова, — Чонгук говорит это, падая комочком на землю. Тэхён смотрит на него, мягко улыбаясь.

Может, умение очаровывать кого угодно — тоже своего рода защита.

Не зря Тэхён почуял неладное. Не случайно маги-военные оказались рядом, стоило почувствовать какую-то опасность. Не зря Чонгук сравнил взгляд того мужчины с таким знакомым алым взором, что раньше въедался под кожу. Совет нынешнего города, узнав о том, что в церкви пребывает сосуд Бога, решает тут же протянуть его местному правителю. Тоже вампиру. Тот отнекивался от предложения первые месяцы, но та встреча в библиотеке уверила его в том, что брак… ему любопытен. Захотелось вдруг попробовать. Горожане, узнав о намерениях правителя, начали оживать. Ну, хоть так радуется. Выходит из состояния апатии. И хорошо! — думает каждый. Чонгуку об этом, конечно, говорят в последнюю очередь. Он только возвращается с урока по самозащите от Тэхёна, когда сёстры из церкви вдруг подходят к нему и начинают толкать в сторону ванн, чтобы он помылся и приоделся к визиту вампира. — Подождите! — протестует Чонгук. — Сёстры, — он смотрит на монахинь, останавливая их, — я осквернён. Он меня не примет. — Он всё равно возжелал. Мы не можем противиться воле господина, — какие знакомые слова. И снова. Снова. Снова. Чонгука моют и одевают в ритуальную одежду. Убирают излюбленные сандалии в сторону. Бросают всё исподнее, снова закрепляя на выпирающей тазовой кости холодное золотое кольцо, держащее практически прозрачную ткань. Пончо белого цвета расшито узорами. На юге такое любят. В фату вплетают дикие розы, вместо подснежников. Ему проводят тот же обряд посвящения в семью аристократа. Омывание. Чонгук не умеет протестовать. Он и не знает, как это делают. Омега стойко ощущает неправильность ситуации, но не может остановить сестёр, не может остановить собственное тело, когда ступает по холодному полу в сторону чаши, покрытой рубинами. Кровь наливают в вазу. Она чёрная и густая, будто содрана с вен больного. Чонгук стоит над чашей, поднимая взгляд на мужчину, наблюдающего за ним с нескрываемым интересом. Чонгук понимает. Он совершит насилие. По-другому ведь не сможет. Раньше омега считал, что не знать другой жизни было его большим проклятьем, но сейчас осознаёт, что несчастен каждый вампир, который не понимает, какое благо получает и собственноручно ломает всё это, пытаясь уверить партнёра в полной власти. Чонгук снова окунает лицо в чашу, полную крови, омывая лицо. Запах железа забивается в лёгкие. Чонгуку кажется, что он случайно вдыхает. В носу першит. Он тут же поднимает голову, начиная кашлять кровью. Омега шмыгает носом. Пончо пачкается густыми алыми пятнами. Есть поверье, что если сосуд Бога греховен, он покроется чёрными пятнами, и кровь покажет всю правду. В первый раз, когда Чонгук предстал перед первым мужем, он нежно вытирал эту кровь с лица, смотря в кристально чистые щёки. Тогда Чонгук был «идеален». Нынешний будущий супруг делает так же. Чонгук смотрит на него, ожидая какого-то наказания. Действительно ли этот вампир рад, что он осквернён? Но тот, внимательно осматривая его, кивает с улыбкой. — Я знал. Ты чист, — шепчет он. Стук падающей чаши. Сёстры настолько удивлены, что роняют ритуальный сосуд. Кровь хлещет по белому мраморному полу церкви. На секунду повисает гнетущая тишина, прерываемая только изумлёнными вздохами и ахами монахинь. Чонгук замирает, внимательно всматриваясь в лицо вампира. В алых глазах читается восхищение. Он смотрит на него с нарастающим вожделением. Будто жизнь снова бьётся в нём. Смысл существования появляется, когда он находит в собственном городе самого чистого сосуда Бога, которого даже первые роды не осквернили, что там до соития. А у Чонгука в этот момент ломается всё. Он видит в отражении блестящих красных глаз себя, чистого и необожжённого грехами. Бог будто хлопает ему сейчас, из-за чего сердце содрогается, порываясь опуститься ниже желудка. В груди невыносимо тесно. В лёгких скапливается воздух. Есть потребность что-то сделать, чтобы вызволить из себя это неприятное ощущение. Чонгук поспешно поворачивает голову к сёстрам, начиная искать зеркало. Он отходит от вампира, подбегая к окну, чтобы посмотреть на себя. Вытирая краем белоснежного, но испачканного пончо лицо, Чонгук видит свои румяные щёки, свои чистые глаза, свой гладкий нос, свои не потрескавшиеся, а мягкие губы. Без черноты. Без ожогов. Без грехов. Чонгук осознаёт сейчас правду своего положения. До него наконец-то доходят все ответы. Гармония в душе достигается. И кажется, будто в тот самый момент, когда струна внутри перестала дрожать, что-то внутри омеги стихло. Навсегда. Чонгук мрачнеет во взгляде. Он не осквернён. Даже если занимался любовью, родил уже детей. Это кажется ему сначала невозможным, ведь… откуда появился его волчонок? Почему он родился именно у него? Но теперь эти вопросы Чонгук должен задавать не самому себе. Раз он абсолютно чист, то спрашивать омега о несправедливости судьбы должен у того, кто и выставил его за дверь. Чонгук касается лица пальцами. Мягкость щёк не только в отражении. Всё в действительности. Это заставляет его увериться в собственной правоте. Он хмурится, осознавая, что просьба, прошептанная наёмнику в страхе, не была ужасной. Душа омеги даже тогда не окрасилась чернью, ведь Чонгук пожелал детей украсть у мужа. И всё равно. Он вспоминает слова Тэхёна: «Они по праву Ваши». Они его. И Бог это знает. Что ещё ужаснее — теперь-то Чонгук понимает, что его господин поступил несправедливо. Он во всём был неправ. Одаривал хлёсткими пощёчинами, злился по мелочам, посмел поднять на него руку, посмел оставить это в молчании, не извинившись. Господин винил его в неверности, даже не разобравшись в ситуации. С глаз Чонгука наконец-то спадает пелена святой наивности. Его обманули. Его выставили за дверь. Его оклеветали. У него отобрали детей. Его детей. Как он мог допустить подобное? Как он мог оставить своих вампирят? Как мог практически год скитаться по миру, пытаясь найти виноватого в себе? — Чонгук, — монахиня тянет его в сторону нового супруга, — не отвлекайтесь во время церемонии. Омега смотрит на них почерневшим взглядом. Он видит их лица, полные непонимания. Вряд ли кто-то из них виноват в своём неведении. Эта религия разрушила всё в Чонгуке. Она не создана для спасения. — Мне нужно уйти, — омега вырывается из хватки. Он качает головой. — Как уйти? Вы не можете! — сестра снова тянет обратно. — Я не согласен на это, — громче. — Я не хочу выходить за него, — громче. — Кто тебя спрашивает? — шепчет вампир, хватая сильно за руку. — Я не хочу! — громче. Омега, сжимая пальцы в кулак, тут же поднимает ногу, как и учил Тэхён. Если работающая рука в захвате — бить ногой. Удар получается слабым, но для Чонгука даже это большой шаг. Первый протест. Первый удар. Первая битва. Он вырывается из хватки, отходя на метр от вампира. Потом прикрывает голову руками, побежав от него прочь. Сёстры расступаются. Они настолько озадачены, что даже не могут двигаться. Монахини лишь наблюдают за тем, как Чонгук бежит к главным дверям. Те в этот момент как раз отворяются. Или срываются с петель. Рык звучит слаще колыбели. Дрожание земли от тяжелого веса существа ощущается Чонгуком с босыми ногами, как снисхождение его личного Бога. Заходит огромный чёрный волк, держа в зубах окровавленного слугу вампира, что вышел на главную площадь объявить о помолвке. Мех развевается на ветру. Горящие янтарные глаза заставляют опустить плечи. Чонгук смотрит на Тэхёна, облегчённо выдыхая. Следом за ним в обитель прыгает его маленький волчонок, тоже рыча на присутствующих. Такое оно — спасение. Никогда оно не следует от рук чего-то столь эфемерного, как Бог. Волк широкими шагами подходит к нему. Он настолько большой, что Чонгук стоит и смотрит прямо в морду. Волчонок прыгает на протянутые руки отца. Омега делает шаг вперёд, поглаживая оборотня по меху. Он аккуратно взбирается на Тэхёна. Вампир смотрит с нарастающим гневом в красных глазах. Чонгук просто сожалеюще взирает на его попытки найти подходящий приказ. Волк прыгает из церкви прочь. Они уходят из города под крики горожан, уворачиваясь от летящих в них стрел. Новый дом тоже был потерян в изгнании. Однако Чонгук, когда покинул границы самостоятельно, не чувствует себя ужасно. Он будто наконец-то воспарил над землёй, расправив свои большие крылья на полную. У речки они останавливаются, чтобы сделать перевал и обсудить дальнейшие планы. Оборотень превращается обратно в человека. Омега даже не краснеет из-за его голого вида. — Что дальше? Тэхён разглядывает смывающего кровь с лица Чонгука, который, внимательно смотря на свои руки, выдаёт без тени колебаний: — Я заставлю господина извиниться передо мной. Альфа осознаёт — омега понял. Не все секреты узнал, но многое в своём положении понял.

Тэхён именно в этот уверенный, сияющий взгляд Чонгука влюбляется.

Чонгук и Тэхён теперь вынуждены возвращаться обратно, но не повозкой, как раньше, а своим ходом и по совершенно незнакомым местам, так как обратную дорогу ни один из них не знает. Они вынуждены собирать еду, останавливаться для отдыха и готовить лагерь на ночь. Для Тэхёна костёр не нужен. Для волчонка тоже. Но Чонгук каждый раз разжигает, чтобы и ужин приготовить, и просто погреться. Волчонок ест мясо, рыча, чтобы никто не зарился на добро. Чонгук наблюдает за ним, улыбаясь. Тэхён в человеческом виде садится рядом. — Я хочу его назвать, — говорит Чонгук, повернув голову к Тэхёну. Окончательно так оборвёт связи с бывшим супругом. Та надежда на нежное воссоединение должна быть сожжена. — Ожидаемо, — отвечает оборотень. — Какие имена на примете? — Мысленно я называю его «сыном». Подумал, что можно взять созвучное с son — Sun. Сан. Как «солнце». — Я не хорош в письменах, — Тэхён хмурится. — Но красивое имя. Ваше солнце. — Да, — Чонгук несколько раз кивает. Он выжидающе смотрит на Тэхёна. Омега даже кивает ему, мол, приступай. — Назовите его. — Что? Я? — Да, Вы же предлагали, — Чонгук искренне удивляется. — Моё предложение было, потому что я считал, что больше Вас не увижу, ведь имя связывает альфу с ребёнком. — Именно… — медленно говорит Чонгук. Он тут же опускает взгляд, понимая, о чём зашла речь. — Простите. Я не думал, что… — Я же останусь другом? — Тэхён неловко смеётся. — Конечно. Повисает неловкая тишина. Чонгук хмурится и думает о том, что Тэхён хочет остаться рядом. Неизвестно, почему же. Тэхён думает о том, что омега либо не задумывался о дальнейшем взаимодействии, либо действительно хочет связать сына с оборотнем. — Всё равно, — Чонгук говорит смущённо, пряча взгляд. — Назовите его. Тэхён глубоко вдыхает, наблюдая за покрасневшим омегой, скрывающим своё смущение в ладонях. Он качает головой, когда альфа пытается его коснуться. Момент слишком странный, чтобы ещё что-то говорить. Но этот уровень доверия растапливает Тэхёна. Оборотень не может отказаться. Не тогда, когда просит Чонгук. Он направляет руку на волчонка, начиная шептать заклинание нарекания. Тэхён выучил наизусть. Ещё в тот момент, когда увидел одинокого омегу с безымянным волчонком в руках в том трактире. — Силой огня и ветра, касаясь земли и плача водой, я сливаюсь со всем живым окружением, чтобы достичь истины мироздания, и иметь возможность даровать тебе имя, — Тэхён чувствует, как его волчья сущность раскрывается, — Сан. Волчонок поднимает голову. Свет от руки направляется в его сторону. Манна шипит, как масло на огне. Волчонок встаёт на задние лапки, корчась от боли. И его сущность поднимается, сливаясь со светом, что исходит от волка Тэхёна. Связь в их религии практически магическая. Именно поэтому нарекающим должен быть альфа-отец. Чонгук наблюдает за всем с горящими глазами. Он не сдерживает слёзы, когда после затухания шмякается на землю голенькая попа младенца. На него смотрят жёлтенькие глаза мальчика. Секунда на осознание произошедшего. Тэхён тоже не двигается с места. Чонгук шокированно смотрит на малыша. Тот дрыгает несколько раз, собираясь подпрыгнуть, как и раньше, но начинает плакать, не понимая, почему не может встать и побегать. Чонгук бежит к нему, сразу взяв на руки. Смотрит в сторону Тэхёна. Тот мягко улыбается, мол, это нормально. У малыша есть имя. Он плачет. Хватается ручонками за Чонгука, не понимая, что происходит. Даже зубов нет. Человеком смотрит на отца, удивляясь обилию цветов в мире. Омега любовно разглядывает его, прижимая к груди. Тэхён знает, что те дети Чонгука уже, вероятно, имеют имя. По отцу. Поэтому момент кажется ему трепетным. Хотя бы тем, что с Чонгуком его теперь связывает нечто большее, чем одна большая месть. — Я касался третьего, — Чонгук ночью, лёжа на Тэхёне в волчьем обличии, кормя сына грудью, рассказывает о тех вампирёнках. — Бледненький такой. Даже не плакал. Волк фырчит. Чонгук смеётся. — А первый кричал громко. Наверное, ликовал, что стал наследником, — гладит сына по голове. — Второго я даже не успел увидеть, но… помню, как он откашлялся, тут же потянувшись за воздухом. Слабенький, наверное, но так цеплялся за жизнь. Тэхён слушает внимательно, внимая каждому слову. И в этот момент он впервые задумывается о том, что не скалит зубы при упоминании вампиров. Оборотень прижимается носом к маленькому животику малыша. Он вдыхает запах Чонгука и Сана. Тэхён довольно порыкивает, дёргая хвостом. Если однажды Чонгук пожелает оставить Тэхёна рядом с собой… о, волк сделает всё возможное.

Он будет любить необычную семью омеги, как свою собственную.

— Я достану монеты. Вы пока поищите гостиницу, — Тэхён с такими словами отходит от Чонгука и Сана в городе. Омега кивает ему. Они находятся в восточном городке королевства без монарха. В жарких условиях, где солнце припекает большую часть времени, вампиры приживаются не очень хорошо. Власть принадлежит совету горожан. Собственно поэтому они и остановились здесь. Местные не готовы охотиться на них. Может, они даже не знают, что произошло на севере и на юге континента. Чонгук проходит по рынку, внимательно осматривая лавки. Он укачивает малыша, подходя к заинтересовавшим вещам, разглядывая. Омега столько всего не знает о мире. Сейчас он хочет изучить всё, что упустил во время взросления. — Для чудесного омеги, — говорит купец, показывая жемчужное сиреневое ожерелье. — Вам подойдёт. — Нет, спасибо, — Чонгук качает головой. — Было бы чудесно, но для такой роскоши… — и пожимает плечами. Купец понимающе кивает. Омега отворачивается, продолжая путь. Тэхён, идущий за ними с монетами, останавливается у той лавки, рассматривая ожерелье. Затем провожает взглядом уходящего Чонгука. Он хмурится, поднимая руку, чтобы пересчитать, сколько у него денег. Надо ведь ещё этой же ночью выполнить заказ, чтобы получить вторую часть платы. Местным наёмники тоже нужны. — Дайте, пожалуйста, — говорит Тэхён, указывая на ожерелье. Чонгук в это время находит приличную гостиницу, дожидаясь снаружи Тэхёна. Он удивлённо и с интересом рассматривает с сыном кактус. Они оба с северных земель. Конечно, им любопытно, что за колючее растение. Тэхён подходит к ним. Он пугает обоих, резко зарычав. Чонгук вздрагивает, тут же потянувшись за Саном. Ребёнок же после секундного испуга смеётся. Он тянет руки к Тэхёну. Тот поднимает его, шепча, чтобы превратился в волка. Малыш так и делает. Чонгук удивлённо смотрит на них. — Ради экономии и безопасности, — говорит Тэхён. — Я понимаю, но… как Вы это сделали? Я столько раз пытался найти с ним контроль в превращениях. — Мы же с ним связаны, — Тэхён гладит Сана по голове. — Пойдёмте, — зовёт Чонгука за собой в гостиницу. Они ждут удачной погоды, чтобы начать выдвигаться. Вер-блю-ды здесь. Чонгук запомнил их название. Он узнаёт, сколько они стоят. Надо будет хотя бы неделю у кого-то побатрачить. Тэхён без слов берёт на себя эту ношу. Чонгук же решает утром ещё поискать. Омега относится к времяпрепровождению здесь обыденно. Ему не кажется странным, что Тэхён вдруг зовёт его поесть в другое место, до этого указав, как туда добраться. Слуги гостиницы тут же, узнав о приглашении, начинают его одевать. Сан носится за ними, прыгая, не понимая, что происходит. Как и сам Чонгук. Что такого в совместном ужине? Им же надо поесть. Одевают Чонгука в местный вечерний наряд. Это достаточно открытая одежда из прозрачной ткани. Всё просвечивает. Закрытые ткани похожи на исподние вещи. Только верёвочки, еле скрывающие наготу, и верх, закрывающий груди. Остальное тело покрыто прозрачной вуалью. Чонгук разглядывает себя в зеркале, не узнавая. Сан смотрит на него странно, фыркая. Омега смеётся, поднимая его на руки. Он в таком виде идёт к тому месту, где и должен поесть. Тэхён ожидает их с накрытым столом. И он сам почему-то выглядит иначе. Не в той холщовой рубашке, которая постоянно рвётся при внезапных превращениях. На нём украшенная узорами рубашка. Чонгук не понимает. Тэхён смотрит на омегу в новом наряде, давясь воздухом. Так сильно давится, что ему приходится отойти на секунду, чтобы подышать. — Это всё что-то значит? — спрашивает Чонгук. Он садится на подушки, взяв коробочку на столике. Там ожерелье, что было в лавке одного купца. Знакомое. Тэхён поднимает брови. Он сглатывает. — Вам незнакомо, что такое свидание? — Свидание? — Чонгук выглядит озадаченным. — Что такое «свидание»? О. Тэхён чувствует, как у него в груди становится больно. Чонгука даже не приглашали на свидание. Тот вампир не церемонился с ним до брака. И после тоже не был мил. Оборотень даже ощущает злость. Чонгук же, заметив его состояние, аккуратно встаёт с подушек, встав на четвереньки, чтобы подползти к нему. Тэхён сглатывает, наблюдая за тем, как Чонгук садится рядом, протягивая ожерелье. — Подарки — это свидание? — Нет. Не совсем, — Тэхён аккуратно подносит ожерелье, закрепляя на шее. Он вдыхает с такого расстояния запах Чонгука. Видит с открытой одеждой следы зубов на шее. Укусы вампира. Затянувшиеся шрамы. Раны. Шея покрыта отметинами того вампира навечно. Это так несправедливо. Тэхён не сдерживается, прижимаясь с защелкиванием застёжки к тому месту губами. Чонгук шумно вдыхает, сглатывая. Он выпрямляется. — Свидание — это акт ухаживания, — шепчет Тэхён. Дыхание обжигает кожу. Чонгук чувствует, что мурашки бегут по телу: и из-за его слов, и из-за близости. — Как… симпатия? — тихое уточнение. — Да, — Тэхён говорит, снова касаясь губами места укуса. Он целует стягивающиеся шрамы. Чонгук не двигается с места. Он дрожит, почему-то ожидая, что вот-вот и его укусят. Сделают больно. Выпьют кровь. Как и всегда. Но Тэхён нежно целует шею. Он дышит им. Периодически говорит: — На самом деле, на свиданиях не целуют. Я увлёкся. Простите. — Совершаете насилие, — говорит шёпотом омега, на что альфа недовольно мычит, тут же отстраняясь. — Не подходит? — Подходит. Простите. Я же говорю — увлёкся, — тон у него действительно виноватый. Чонгук ощущает это впервые. Спокойствие во время близости. Сан забирается на колени. Чонгук отвлекается на него. Тэхён отрывается от шеи, оставляя в покое. Ожерелье смотрится странно в таком одеянии. Но Омега до конца вечера не снимает. И Тэхёну кажется, что он задыхается, когда Чонгук заявляет в гостинице: — Мне понравилось. В следующий раз на свидание позову я.

Вряд ли он понял смысл ухаживаний. Но это не мешает Тэхёну с нетерпением ожидать того момента.

Дыши, дыши, дыши.

Ghost — Mary On A Cross