Старые фики по ОЭ

Оправдания, оправдания, оправдания… Он и не знал, насколько жизнь этого юноши полна попытками все время перед кем-то оправдаться, с кем-то объясниться… Попытка объясниться с матерью — почему произнес клятву оруженосца, почему присягнул Алве. Попытка объяснить то ли бесценному эру Августу, то ли себе самому, как умудрился проиграть фамильное кольцо и клячу. Бесчисленные письма к Катарине — ворох объяснений в любви, ворох оправданий за смерть Феншо, несколько объяснений ожидающейся смерти. Письма к сестре, где брат метался между возмущенными упреками и жалобными попытками оправдаться. Немного — всего три черновика. А потом целая пачка писем — законченных, длинных, политых вином и слезами — к мертвым. Мальчишка, узнав о гибели семьи, долго не выходил из поместья, а вернулся еще более диким и чванливым, чем был — так говорили. В этих письмах довольно и дикости, и чванливости, и детских жалобных воспоминаний… и в них горе. Черное, грязное, безудержное горе, такое невозможное, что, хоть оно и видно в каждой строчке, Окделл ни разу не написал «не хватает», не написал «больно». Словно все письма были только чтобы отрицать. Отрицание. Этот мальчишка жил на отрицании. Своей вины, своей любви, своего горя, своих ошибок, своих сомнений — сколько здесь записок, прерванных только из-за слова «если», густо зачеркнутого: «если вы согласны», «если ты права», если он пожелает», «если Альдо сможет», «если я». Незыблемый и твердый герцог Окделл. Кого-то ты мне с первого же дня напоминал… Алва проводит по глазам руками. Особняк довольно скоро восстановят. Странно, скверны не чувствуется, как везде в Олларии, как будто она не прикасалась к этим стенам, чего бы Окделл здесь не учинял. Где-то внизу зовут зачем-то соберано. Алва небрежно собирает письма и черновики — конечно, важного здесь нет, но кто же знает… Взгляд натыкается на одно слово — «монсеньор». Он не знает, почему отсылает Хуана, не знает, зачем начинает опять рыться в черновиках, откуда столько лихорадочности у него в движениях, и почему он испытывает такой подлый удар разочарования, каждый раз натыкаясь на оборванные или зачеркнутые строки: «Герцог Алва» «Монсеньер, пишу вам», «Господин Первый Маршал»… слово, два, не больше — он что же, даже пары строк так и не написал?! «Простите». У Алвы, как он замечает, дрожат руки, но он больше не отрицает, он не Окделл. Одно, единственно верное обращение «Эр Рокэ». И одно слово. Регент ощупью берет перо, макает наугад в чернильницу, запачкав и манжеты, пишет там же, под этим словом безо всяких оправданий: «Юноша, простил». Подбрасывает дров в камин, где жжёт бумаги. Глядит в огонь. Горюет. Жжет. Молчит.