Старые фики по ОЭ

Мирабелла Окделлская, без сомнения, лучшая в мире мать. Эгмонт Окделл — самый смелый и самый благородный среди дворян старой аристократии — о новой и говорить-то нечего! Наверное. Если начистоту — а лгать себе сродни тому, чтобы влюбиться в свое же отражение — приятно, нехлопотно и мерзко, как сказал об этом… да кто же? Соберано… видимо, Алваро. Судя по подчерку и стилю — да, Алваро. Так вот, если не лгать себе — а лгать себе приучен Ричард Окделл не был — то необходимо отметить, что ни лиц, ни голосов родителей Ричард давно уже не помнил. Хотя, в прошлом году во время мимолетного визита в столицу герцог Алва разрешил — точнее, нет, конечно, ничего он не разрешил бы, он ведь и права не имел, — но очень вовремя отправил своего навязанного подопечного развлечься к самой Капуйль-Гизайль. Слава Создателю, в четырнадцать даже самые взрослые мальчишки гораздо больше женщины нуждаются в родном отце… а Эгмонт был в столице. Ту торопливую, горькую встречу Дик, как ни старался, не смог сохранить в памяти: до каждой морщинки на лице; до недостойной дрожи в своих руках; до слишком тесных объятий и бессмысленной и мелкой мысли — о том, что в детстве герцог Окделл своего сына так не обнимал. Она-то и запала в память. Потом Дикон явился в особняк герцога Алва, не видя ничего вокруг себя, шатаясь, словно пьяный. Письма матери, полные ярости и боли, которых было столько за два года, ласки сиящего солнца Кэналлоа, ехидные записки соберано Алваро Алва на полях старинных книг, странные взгляды Людей Чести при дворе, и слова Оллара: «Талиг неразделим и Окделлы нужны ему не меньше, чем прочие. Надеюсь, что вы будете достойным сыном своего древнего рода, граф!» — король был такой важный, как попугай, живший во дворце соберано в Алвасете, и говорил так же — с неправильными интонациями, словно крестьянский сын, читавший Дидериха… А, впрочем, был один рыбак — там, в Кэналлоа, и он такое иногда читал… Так много этого для одного мальчишки, пусть даже этот мальчик и граф Горик. И хуже всего то отцовское: «Прости!». Ричард, прижавшись к двери кабинета соберано, слушал смешливые любовные напевы, рвущие душу песни, понимая не все, но многое — он уже знал, неплохо, язык своих тюремщиков, Алва… Потом дверь распахнулась. В кабинете нашелся кроме Рокэ его гость — Джастин, приветливый и легкий, будующий герцог и Повелитель Волн, Человек Чести, считающий потомка герцога Рамиро — после тех писем молодой жене Ричард не мог считать Октавию за шлюху, а Рамиро называть, даже про себя, предателем, — считающий потомка герцога Рамиро своим другом. Рокэ насмешничал, а Придд завел мальчишку в кабинет Алвы, усадил у очага, сунул ему чей-то бокал, — только не мой! — смеялся Алва, — и заставил Дика обнять хрусталь обеими ладонями. «Когда вернусь из Торки, позову вас в поместье Васспард — обещал он, — познакомлю вас с младшим братом, Валентином. Вы похожи, он тоже гордый и ранимый юноша, и только лучше может это скрывать»… В тот вечер Ричард долго молча слушал рассказы о своем ровеснике из Придды, и, засыпая, утомленный трудным днем, еще почувствовал как кто-то — да кому он хотел бы врать, это был Рокэ, — Рокэ поднял Горика на руки, отнес его в постель, а позже снилась никогда не виданная Торка. *** Юноша закрывает томик Дидериха с крамольными и удивительно смешными пометками Алваро, зажимая между его страниц письмо от Мирабеллы. О сестрах матушка не пишет, об отце не пишет ничего хорошего: еще бы, эр Эгмонт раскаялся в однажды совершенном и восстанавливает честь семьи, воюя в той самой Торке. Дикон жадно ловит любые новости, — вскоре приедет Алва, он может что-то рассказать, — а Мирабелла не полагает за возможное простить тех, кто забрал ее старших детей и разорил ее очаг. Ее упреки и наставления покрыли целых восемь листов грубой бумаги, от пестрящих цитат из Эсператии — в насмешку или же нет, Рокэ отправил Дика к эсператисту в первые же дни его плена в языческо-олларианской Алвасете, и Дик теперь знает писание до слова — от них сжимает грудь, хотя болезнь и отступила в мягком климате приморья. Айрис пишет проще и меньше, в Сэ у нее мало времени на длинные письма брату. Перед Лаик он, если разрешат, заедет к ней… На дворе вечер и в вечерний тишине стук копыт Моро звучит громом. Дик взлетает с излюбленной скамьи в библиотеке, изо всех сил не думая о том, почему рад приезду соберано. Пусть лгать себе нельзя, но хоть не думать-то Ричард имеет право, герцог Алва? Портрет Алваро на стене библиотеки устало усмехается ему. Как вышло, что к приезду соберано в гостинной был только отданный на поруки верной фамилии сын Эгмонта-мятежника? Возможно, дело в том, что Рокэ, влетевший в зал, был страшен, а домочадцы чувствовали настрой хозяина. — Добрый вечер, герцог! — бросает Алва замершему Ричарду и тот испуганно делает шаг назад, — Налейте вина как младший, слуг все равно нет. Не подавитесь праведным негодованием, смотрите… А после этого извольте убираться! Завтра поговорим. Ричард слегка кивает — следует поклониться, но уж Окделл не прислуга, кланяться после этаких приветствий, — проходит, наливая эру Рокэ — так и не отучился за четыре года, — его любимую «Дурную Кровь». Если остаться, плюнув на резкое распоряжение, эр может разговориться — иногда он откровенен в таком вот настроении. Жесток, насмешлив, но способен сказать правду. Вряд ли о том, что у него случилось, но хоть о чем-то, Дик устал без новостей. Он наливает и себе, и эру. Причем в свой собственный бокал неуловимым, как ему кажется, жестом роняет несколько бурых крупинок — слабый яд, к которым в Доме Ветра приучают детей с четырнадцати лет. Рокэ способен определить любой на вкус и запах, а Ричард вынужден учиться. Почему-то его воспитывают так же, как воспитывали Рокэ и его братьев. Ладно, ну не также — больше искусства, меньше шпаги — юный Горик и без того выкладывается каждое утро, ведь избалованный талантливыми Алва мэтр Гомес терпеть не может неуклюжести надорца. — Решили все же следовать правилам дома, в котором обитаете, да, юноша? Очень любезно с вашей стороны. — Алва пригубливает свой бокал и отставляет его на подлокотник, — только в отравители я подаваться вам не советовал бы. Милая наивность, с которой вы скрывали яд от взгляда, может вызвать лишь искреннюю жалость. А от жалости, заметьте, еще никто не умирал. — Кроме того, кто, собственно, был жалок, — Дик глотает гадкое вино. Букет испорчен безнадежно, впрочем, Дикон и без того не выпьет много — слишком быстро пьянеет, и при этом не похоже, что с возрастом что-то изменится. — Подумать только, от кого я это слышу… Что-то такое говорил отец. Пожалуй, не настолько вычурно, — эр Рокэ закрыл глаза. — Откуда к вам попала эта фраза? Вы слишком молоды придумывать их сами. — У вас прекрасное собрание творений поэта Дидериха. — Надо же, кому-то они пригодились. — Между прочим, соберано Алваро счел их стоящими своего внимания. — Вы учитесь кусаться. Вам это пригодится, когда попадете в Олларию… А впрочем, вас там все равно съедят. — Эр Рокэ, что-нибудь случилось? Новая война? Что-нибудь с королем? — Что ему будет… Создатель сохранит его, а если не он, так я. Что снова за «эр Рокэ»? Юноша, поначалу вы были забавны, но уж теперь-то вы не столь наивны, чтобы считать, будто мне льстит ваш титул. — В Надоре называют так людей, которых уважают, и которые принадлежат к дворянскому сословию. Вы можете быть мне тюремщиком, врагом, но я вас уважаю. — Надо же, какая честь, герцог! Вы полагаете, пределом моих мечтаний было заслужить признание щенка Великой Талигойи? Да что с ним? Он не шутит — это странно. В сравнении с обычным поведением Алва сегодня удушающе серьезен. — Желаете, чтобы я звал вас «соберано»? Я ведь не кэналлиец. — Что ж, не плохо, что вы об этом помните. Иначе мне было бы мерзко держать вас в этом доме. Хоть что-то. Его жестокость перестала задевать как раз перед той встречей с Эгмонтом. А может, немного раньше… Ричард осторожно садится возле кресла Алвы на ковер — как младшему, ему позволено сидеть там. — Но все же, монсеньор, что-то случилось? — Ничего такого, что не было всем привычно и прилично… пристойно, если можно так сказать. А впрочем, я вас понимаю, вам здесь скучно, а вскоре вы проследуете в Лаик. Сидите, Ричард, осчастливлю, так и быть, вас новостями. Ваша близкая подруга, прелестнейшая Марианна потеряла свою перчатку, а нашел ее небезызвестный вам по рассказам Киллеан. Было забавно, когда он попытался возвратить ее прекрасной баронессе и наткнулся на молодого Валме — редкого повесу… Рокэ приканчивает свой бокал и вынимает из руки Ричарда его, отравленный и полный. — Если допить вино другого человека, можно узнать, о чем он думает, не так ли? С вами подобных хитростей не нужно — у вас все видно по лицу. А что до новостей… Ее Величество то ли беременна еще одним царственным чадом, то ли просто печалится о судьбах Талигойи, но в любом случае, она бледна, грустна; это весьма тревожит Фердинанда… Ричард не помнит королевы Катарины. Мельком запомнил, что она всегда бледна, и видимо, всегда грустна. — Возможно, она печалится о неком юноше, которого я погубил… при чем здесь, правда, я, стараются особо не болтать, тем более что граф Васспард погиб в своем родном именье, на охоте… — Джастин? Погиб… Ричард не знает, что сказать. Джастин, привязанный к младшему брату, мертв… — Да вам какое дело? Вы встречались с ним пару раз и вы ни кошки не были друзьями. Теперь понятно, почему Ворон так злится. Алве ужасно плохо, значит, он сейчас напьется, потом будет играть и петь, а после надо дуэль какую-то или войну… Ричард услышал этот рецепт для соберано от одной из служаночек, и видит теперь, как все это было верно. Рокэ упорно напивается, гитара где-то рядом, и, да — еще ему невероятно плохо. У него умер друг. Друг — Придд. Верный Джастин. — Он… он был ко мне добр. — Что с того, — Рокэ осушил залпом бокал Дика, поморщился, — пропорция дурная… смешивать яды тоже не умеете… К вам многие были добры. — И что с того? — невольно огрызнулся Ричард Окделл, уставший от того, что даже мать считает его продавшимся Алве, — Вам приказал король, графиня Савиньяк взяла сестру по просьбе королевы. Отец раздавлен, — почему-то вдруг горло сжали рыдания, как будто за одно с Приддом умер и он сам. — Надор выплачивает дикие налоги, нищает и при том сидит в долгах… Все добро Окделлам сделано было из расчета, вы не убили моего отца, чтобы я мог переметнуться на сторону Олларов — здесь не было добра! А Придду… ничего не было нужно. Я просто был похож на его брата. — Да, вы похожи с ним… как Скалы и Вода. — Вы его видели? — Да, мельком… Вам представится возможность разглядеть его поближе, в Лаик вы будете учиться вместе. — И Арно… — Да, в том числе и с Арно Сэ. Терпите, герцог, скоро моим злостным благодеяниям, которых вы, слава всем кошкам Леворукого, не цените, придет конец. Ричард вяло кивает. Яд, что ли, так странно действует — плывет перед глазами. — Граф. Я ведь граф, эр Рокэ. Я всего лишь граф… Холодная и сильная рука сжимает левое плечо: — Не плачьте, герцог. При мне — не смейте плакать об отце. Почтите память павшего во славу Талига… или Талигойи. Не смей плакать. Ричард не плачет, но и не уходит. Они молчат и пьют до самого утра. *** Ричард, герцог Окделл и Повелитель Скал, стоит, не нужный никому. Второй в выпуске Лаик, он вскидывает подбородок, точно зная, что его имени не назовет никто. Его бы взяли Люди Чести, не вспыли он при эре Августе — а, впрочем, кансильер, если угодно, может убираться хоть к кошкам Леворукого, а Дикон не заговорщик — хватит и с отца! Не говорить друг с другом в Лаик? Ричард в первый день там подошел к Придду — мнущийся, неловкий, и выразил сочувствие утрате, ведь Валентин был вылитым Джастином. Его бы взяли Савиньяки, только Алва сказал, мол, Ричард — Окделл до корней волос. И до такой же степени пропитан старой Честью, после чего верные Олларам забыли про него. А может, дело было и не в кансильере, да и не в Первом Маршале, ведь Дорак велел не оставлять в столице сына Эгмонта Окделла — хотя, разве отец не доказал преданности своей стране — как бы она ни называлась, — сгинув в холодной Торке?! Ричард Окделл со всей надменностью вскидывает упрямый подбородок и смотрит на всех тех, кому нет дела до него, сына великой Талигойи, и пасынка великолепного Талига, и — нет, Дикон не ищет возле короля того, кто… «Ни за что не плачь при мне». У Дика его Честь, как он сказал об этом Рокэ Алве — его только, а эти Люди Чести пусть живут как им угодно. Повелитель Скал не отступает от заветов Чести, не бросает своих, и все равно, поддержат ли его, он будет верен тем, кто… — Ричард, герцог Окделл, Он вскидывает голову к тому, кто… — …Я, Рокэ, герцог Алва, первый маршал… И он идет. К тому, кого он выбрал веленьем Чести, и к тому, кто не бросает своих, к тому, кто верен стране, как бы она ни называлась. К тому, кто просто иногда бывает добрым. И шутит: — Что прикажете, эр Рокэ? И соберано усмехается в ответ.