Старые фики по ОЭ

Надо. Так надо. Так положено, заведено со времен Золотой Анаксии, даже еще раньше — с самого основания всего, что стало после Золотой Анаксией. Все через это проходили, даже святой Алан, даже твой отец. Вообще все. Проходили. А потом забывали об этом, и старались не говорить. Это касается, кажется, только старой знати, поэтому ты никогда в это не верил, хотя и слышал скабрезные шутки Эстебана — да что он может знать, этот навозник! А это правда — такова традиция. Которую не хочет отмести даже презревший прочие традиции твой эр. — Пей. Ричард принимает из рук Ворона бокал, третий за вечер. Так сжимает ножку, что отливает кровь от пальцев. — Залпом. Ричард пьет, через силу, медленно, но не отрываясь, что не заметить… — Не думай ни о чем. Не бойся ничего. Голос у эра монотонный и тяжелый. Рука, сжавшая на мгновение плечо, прохладная сквозь ткань рубашки. Почему-то только это спокойствие, это незаинтересованность и держит Дика здесь. И заставляет пить, пока эр шепчет что-то на кэналлийском… нет же, на гальтарском. Смысл до Дика не доходит, но гальтарский он узнает. Это кажется даже каким-то издевательством — церковный святой язык отца Маттео — сейчас, здесь. Он заставляет себя пить, втягивает в рот Черную Кровь по глотку, по полглотка… Когда вино закончится, то эр — нельзя сейчас звать его именем, иначе он не выдержит — то эр сможет потребовать чего-то… Сделать что-то. Дик жмурится, а если смотрит, то в бокал. Поэтому не видит, только чувствует, когда легкие пальцы ласково касаются его щеки. Ласка, совсем легкая — так гладят детей. Потом по шее, еле-еле прикасаясь, потом трут, словно кошку — за ухом. Падает тень на стиснутые веки и щеки касается дыхание, а на плечо спадают волосы… монсеньора. Все это выдержали. Выдержишь и ты. Дик отнимает ото рта бокал, все еще жмурится. Над ухом раздается хмыканье, потом смешок: — Я же сказал вам, юноша — не думайте. В вашем случае это совершенно бесполезное занятие. Потом Дика целуют в щеку, словно девушку. И словно девушку подхватывают на руки, и Ричард вскрикивает: — Я могу идти! Пробует даже вырваться. — Юноша, не брыкайтесь, если не хотите научиться летать с лестницы. Вы замерли, полностью соответствуя фамильному девизу — мне подумалось, что вы по своей воле и дышать-то больше не намерены. — Монсеньор… отпустите, я пойду. — Уже почти пришли. Кроме того, позвольте мне проникнуться моментом, что ли. Я не обладаю столь уж обширным опытом в таких вещах… — Вы? — глупо спрашивает Дик. — Я. Не с мальчишками. Сейчас держись за шею. Что-то во всем этом было неправильное, — думал Дик, пока эр открывал дверь в спальню, умудряясь все еще удерживать повисшего на нем оруженосца. Как-то это странно все, — думал он, пока эр ерошил ему волосы и стягивал с него рубашку, туфли и чулки, задумчиво рассматривал его ступни… так же задумчиво подносил их к губам и целовал лодыжки, разминая каменные от испуга икры пальцами, забравшись под штанину… Все неправильно. — Монсеньор… я прошу вас, просто сделайте что нужно… — Помолчи. Теперь эр так же увлеченно любовался его пальцами и ладонями, настойчиво разжав стиснутые дотоле кулаки. Прижимал их к своей щеке, прослеживал языком линии — щекотно, страшно. — Эр Рокэ… — Молчи. Потом Ричарду разминали плечи — больно, ласково. И крепко целовали в шею, несколько раз сильно прикусив. Ричард клялся себе, что не опустится до просьб не унижать его. Но когда тело стало отзываться… — Или уже сделайте… что нужно, или отпустите! Ричард вырвался и отшатнулся на другой конец постели. Эр смотрел задумчиво. Ленивый образ нарушали лишь топорщащиеся штаны да заблестевшие, как от вина, глаза. — Я разве держу вас? Ричард нахмурился и вскинул голову. А Ворон усмехнулся краешком губ и вдруг откинулся на спину, потягиваясь на постели, словно кот: — Впрочем, юноша, раз у вас в таких вещах опыта больше и вы в точности знаете, как вы выразились, «что нужно», отдаю вожжи в ваши руки. Приступайте! Ричард закусил губы, у него не было слов. Алва смотрит, слегка прищурившись и по-кошачьи улыбаясь. Когда молчание стало совсем невыносимым, он протянул руку: — Идите ближе, юноша. Смелее. Дикон вздохнул и в самом деле переполз по покрывалу к Ворону. — Целуйте. Ну же? В губы. — Монсеньор, вы же мне не невеста. — Не поцеловать, а сразу лезть в штаны — крайне вульгарно, — заметил эр, любуясь потолком, закинув руки за голову — Я ваш монсеньор и обязан вас учить. Вы со своим оруженосцем так же, как сейчас требуете от меня, обойдетесь в будущем? — Я… У меня не будет!.. — Эориев не так уж много, Ричард. Когда-нибудь придется все равно, — голос Ворона был наполнен печальной иронией. Дикону стало неловко: — Вы… можете представить Ка… кого-нибудь. Женщину. Монсеньор вздохнул: — Женщины, Дикон, любят целоваться. Дик сглотнул, сдаваясь. Переместился еще ближе и навис над Вороном, опершись на руки по обе стороны от его головы и наклонился. Ну да, мужчина. Но красивый. И — это Алва. Ричард не знал, почему именно это важно. Из-за отца, наверное. Как же все глупо, в сущности, сложилось — убийца отца учит его владеть шпагой и отправляет к женщине, эр выбирает для него лошадей, эр учит его как быть мужчиной. Так должно быть, но почему-то именно тот, из-за кого этому не учил его собственный отец стал его эром. Во всем это была какая-то уродливая, но, однако, ощутимая неправильная правильность, закономерность, словно после той дуэли Алва стал ему ближе всех, и даже ближе матери, почти как отец. Но не отец и вообще не родственник. А близость чувствуется и теперь так сильно хочется ее хоть как-то оправдать, хоть как-то воплотить. Дикон рос с именем Рокэ Алвы на губах, и не удивительно в конце концов, что Алва его выбрал, и не удивительно, что Дикон согласился. Только он не знал… Не знал, не верил в древнюю традицию. И все равно он здесь находится сейчас. Мог пойти к Придду. Мог попробовать найти кого-нибудь из старой знати, кто его избавил бы от Ворона по крайней мере в этом качестве. И ведь он не из-за стыда же — не пошел, не стал. Ричард склоняется и прижимается к сухим губам. Алва не реагирует. И тогда Дик ложится рядом, кладет голову ему на грудь, почти не думая, гладит батист рубашки, а потом берет Ворона за руку, целует пальцы, вспоминая Фабианов день, задумчиво стягивает с них перстни, раздраженно убирая под подушку. Прижимается лицом к тыльной стороне ладони, а другой рукой почти смущенно пробирается под подол выпростанной из штанов рубашки. Нажимает на твердый живот, проводит выше, до груди, чувствуя поросль на ней. Ричард удивляется себе. Почти молитвенно касается нагого тела под прикрытием тончайшей ткани — видеть еще стыдно. Ему важно это — вот это удивительно — Ричарду нравится, что он с мужчиной. Ричард смутно думает, что со смерти отца — да что там говорить, ведь, в сущности, и до нее — вокруг него были лишь женщины. Ну, не считая Наля, Эйвона и Штанцлера, но здесь другое. — Надо же, вы учитесь, — негромко, хрипловато тянет Алва. Ричард улыбается. и прижимается к его плечу губами. По традиции во время службы у рыцаря юноше благородной крови следует разделить постель с кем-то равным себе. Отсюда все эти сплетни о Придде с Алвой, видимо… Мысли текут уже как-то совсем прозрачно, выделить из их потока что-то четкае — не выделишь. Ричард с улыбкой облегчения и радости притягивает Ворона к себе.