Вопреки

      — Повтори, что ты сейчас сказал? — Тон матери опасно холодный и вкрадчивый.        Она отставляет пиалу с чаем, пальцы тут же находят фамильный артефакт, принимаясь нервно крутить кольцо-кнут.       Цзян Чен ясно слышит угрозу в тоне её голоса и эта привычка матери, знакомая с детства, проявляющаяся всякий раз, когда она злится или нервничает, уверенности в хорошем исходе не добавляет. Однако это не колеблет его решения. Хватит. Он и так старался быть достойным сыном всю свою жизнь, вот только ни к чему это не привело. Что бы он ни делал, как бы ни старался угодить — для родителей он все еще недостаточно хорош.       Всю свою не долгую жизнь Цзян Чен только и слышал от матери, что слишком мягок, как его отец, и в противовес от всех учителей и старших родственников, что перенял все свои дурные качества — от матери — и по итогу им никто и никогда не был доволен, что всегда очень расстраивало, несмотря на то, что он старался не зависеть от мнения окружающих. И сейчас, наблюдая гнев в глазах матери и разочарованно-отстраненное выражение на лице отца, стали для него еще одним убеждением в этом — он всегда будет недостаточно хорош, как бы ни старался.       — Вы ясно слышали мои слова, матушка. — Тон спокойный, даже смиренный, слишком опасное решение в этой ситуации, но это лучший ход из всех возможных. Наученный опытом бесконечных передряг, в которые они с Усянем и Хуайсаном (в его немногочисленные визиты) попадали, Цзян Чен уяснил, в каких ситуациях стоит быть смиренным и не стоит оправдываться. Пурпурную паучиху им никогда не удавалось обдурить, мадам Юй всегда знала наперед все их шалости и проступки.        Юноша едва удерживает себя в неподвижном состоянии, напряженный, как перетянутая тетива, которая вот-вот лопнет. Цзян Чен очень долго сомневался в правильности своего поступка, и лучшим исходом, возможно, было бы держать все в секрете. Вот только сил и желания врать уже нет. Пусть он и понимает, что сами его чувства — это неправильно. Может быть, это и к лучшему, что об его переписке узнали.       — Я-то слышала, а осознаешь ли ты, что сказал? — Цзыюань сделала паузу, недовольно окинув сына взглядом, словно надеясь, что вот сейчас он закатит глаза и признает, что все это очередная нелепая игра с Вэй Ином, что он, как глупец, проспорил, а неугомонный шисюн придумал вот такую забаву. Поверить в то, что охотный до всяких нелепых шуток воспитанник подбил её легковоспламеняющегося сына на хитрую уловку, всячески убедительнее, чем то, что он сказал.       — И что сделал. — Женщина выделила последнюю фразу интонацией.       Сам факт того, что сын после обучения в Гусу вёл переписку с наследником клана Лань — далёкую от положенного официоза, — а на обвинение матери в неподобающем поведении заявил о желании заключения союза и в доказательства о своих намерениях показал лобную ленту наследной ветви клана Лань — вызывал приступ мигрени. Дальше хотелось просто рухнуть в обморок, даже несмотря на то, что Юй Цзыюань никогда не была особо впечатлительной, даже в юности. Но с каждой секундой этого разговора жгучая ярость от дурости поступков собственного чада застилала глаза, мешая мыслить здраво.       Цзян Чен едва сдерживает себя от опрометчивых слов и поступков, горечь невысказанных слов стоит комом в горле, не давая дышать. Он видел, как недовольство матери скапливается с каждой секундой и готовится к взрыву, который, несомненно, последует. И, по правде говоря, Цзян Чену хочется попросту закрыть уши и не слышать этих наполненных ядом слов, ему и так было непросто принять тот факт, что ему нравится Первый нефрит, и то, что его чувства уходят далеко за рамки простого восхищения, спокойствия не добавляло.       Юноша переводит взгляд на отца — тот благоразумно, зная нрав супруги, пережидал, пока первая волна гнева пурпурной паучихи утихнет. Изредка вздыхал, смотря на сына пристально, теперь уже с отсутствующим выражением, и Цзян Ваньинь не мог понять, что же отец думает по этому поводу на самом деле.       — А-Чен, ты ведь понимаешь, что это попросту невозможно? — дождавшись перерыва в потоке криков супруги, устало спросил Фэнмянь, отставляя свою пиалу.       — Невозможно? Цзян Фэнмянь, прекрати подбирать для этого паршивца слова! — Похоже, спокойный тон мужа разозлил Цзыюань не хуже ужасного признания единственного сына. — Это не просто невозможно, это недопустимо! Вам этого не позволят! Это скандал! Причем переходящий на политический уровень! Если ты это сделаешь, что станет с орденом, ты подумал? — Женщина уже начинала задыхаться от возмущения, а учитывая, что ссоры в семье Цзян не были редкостью, Ваньинь понял, насколько рассердил мать.       — А не все ли равно? — Едва слышно проговорил юноша.       — Что ты сказал? — Цзыдянь угрожающе заискрился.       — Не все ли равно? — Уже более громко повторил он. — Что бы я ни делал, как бы ни старался для вас, я все равно всё делаю не так! Зачем вам такой наследник, раз я не могу превзойти шисюна, не понимаю девиза ордена? — Ему уже было безразлично на реакцию родителей, слова рвались из него несдержанным потоком, худший исход уже сбылся, так что теперь нет нужды скрывать свои истинные чувства, которые он так долго подавлял, пытаясь угодить.       — А-Чен, — вздохнул глава ордена.       — Прекращай этот бред! — не выдержала столь наглых речей сына Цзыюань, стукнув по столу ладонью. — Я не собираюсь с тобой спорить. Выбирай: либо орден, и мы забываем этот бессмысленный разговор, либо Лань. — Она сделала паузу, а затем понизила голос до угрожающего шёпота. — Но тогда я отрекусь от тебя как от сына, и ты забудешь дорогу в этот дом.       — Юй Цзыюань! — Тут же осёк супругу мужчина, повернув к ней голову.       Да, вся эта ситуация была крайне досадной, за ней тянулось бы море проблем, но не до такой же степени, чтобы кидаться вот с такими словами на своего ребенка.       — Что? Разве я не права? — Глаза цвета насыщенного аметиста недобро сверкнули. — Именно так тебе и следует поступить. — Пурпурная паучиха по привычке переключила весь поток гнева на мужа. — А иначе он навлечет на наш Орден несмываемый позор.        Какое-то время супруги молча противостояли друг другу взглядами, пока мужчина тяжело не вздохнул.       — Ты снова так поступаешь! — вспылила женщина, когда супруг поднялся на ноги. — Молча уходишь! Даже ничего не сказав, тебе всегда было все равно на сына!        Женщина тяжело прикрыла глаза, после того как подол ханьфу главы ордена скрылся за поворотом галереи. Мадам Юй вновь повернулась к сыну.       — Право, я ожидала нечто вопиюще возмутительное от этого несносного мальчишки Вэй Усяня, но ты!— Женщина устало вздохнула. — Я и помыслить не могла, что такой бес зреет в твоей голове, а теперь уйди с глаз моих, — отмахнулась его мать привычным колким тоном, даже не смотря на него. — Завтра я разошлю письма с предложениями сватовства, кажется, тебя пора женить, чтобы ерундой голову не забивал.       Цзян Чен поджал губы плотнее, но поклонился и покинул малую залу, толком не разбирая дороги до своих комнат.

***

      — Эй диди-и, — протяжно зовет Вэй Ин из-под двери — он там уже полтора часа торчит и все не теряет энтузиазма.       Вот же упёртый.       После откровенного разговора с родителями, если очередной скандал можно так назвать, Цзян Чен заперся в своей комнате и не реагировал, по крайней мере, старался не реагировать на шисюна,. Вэй Ин похоже, что-то слышал из разговора, если судить по крайне обеспокоенному выражению лица, которое Цзян Чен увидел пока проносился по коридорам до своей комнаты.       — А-Чен открой. Ты же знаешь, что я не уйду и буду доставать тебя пока не добьюсь своего, — едва ли не распевает этот дурында. Тон весёлый, наигранно-обманчивый беззаботностью. Естественно, Цзян Чена не провести — они слишком хорошо друг друга знают, но он правда не хочет ни с кем говорить. Не сейчас.       — Ну диди, хоть отзовись. Ты меня пугаешь.       «Ни минуты покоя» — со злым вздохом подумал Ваньинь и перевернувшись на спину, юноша готов был попросту кинуть подушкой в дверь, лишь бы надоедливый шисюн оставил его в одиночестве.       — Вэй Усянь, уйди! — Всё же он проиграл — ему всегда не доставало выдержки.       — А-Чен, открой, давай поговорим.       — Вали!       Цзян Чен был не настроен говорить об произошедшем — тем более терпеть подколы названого брата, который жить без подтрунивания не может, даже если очень старается.       — Ну, диди       — Я сказал вали.       За дверью стихло, но отдаляющихся шагов не слышно, а это означает, что Вэй Ин все ещё сидит под дверью.       Да и пёс с ним!       Вздохнув, Цзян Чен поднимает руку и снимает с неё нарукавник. Под черной тканью запястье обмотано белой лентой и, сам факт того, что эта лента уже несколько месяцев принадлежит ему, заставляет сердце замирать в неверии.       Юноша все еще смущённо прикрывал лицо руками стоило вскользь вспомнить день, когда он её получил. Цзян Чен тогда так растерялся, что до сих пор стыдно. Мало того, что застыл каменным изваянием, поочерёдно глупо хлопал глазами и пытаясь выдавить из себя уместные слова. А когда смог хоть немного отойти, то стал заикаться так, что чуть со стыда не умер под тихое хихиканье Первого нефрита. И, едва совладав со своими дрожащими руками, что пытались отвязать клановый колокольчик, достаточно грубовато — из-за волнения — впихнул артефакт в руки Сиченя и недостойно сбежал, пытаясь не опозорится еще больше, чем до этого. Хотя потом и за побег было ужасно стыдно, в чём он уже несколько раз извинялся в первых письмах.       Цзян Чен роняет руку на глаза, желая навсегда забыть свои постыдные ответные действия в тот день.       Он и мечтать не смел о взаимности своих чувств, но не может же все это быть бредом помутненного влюблённостью рассудка. Лань Сичень не может быть, настолько жесток для такого подлого обмана. Но разум время от времени шептал тихим голосом слова сомнения, что паразитом съедали его разум и порой лишали сна. Однако, Ваньинь быстро затыкал этот голос, ведь лента повязанная руками Хуаня является неоспоримым доказательством, что все эти месяцы переписок не являлись плодом его воспалённого воображения.       — Что же мне делать? — вслух спросил Цзян Чен       Спустя некоторое время, когда ему удалось немного притушить пламя переживаний и, водя пальцем по искусной вышивке облаков, наследник Юньмэна прокручивал в голове разговор и размышлял о возможных дальнейших событиях.       Рассчитывать на то, что слова матери о сватовстве были сказаны в запале гнева — не стоит. Пурпурная паучиха никогда слов на ветер не бросала и вынужденный брак по расчёту с благовоспитанной, но пустоголовой девицей, был противен Цзян Чену до содрогания.       Из всего их поколения девушек на кого бы он мог обратить свое внимание, достойными были считанные единицы, но даже так, большая часть скорее позарится на положение его семьи, нежели в действительности дева сможет проникнуться за столь короткий срок нежными чувствами. А повторять судьбу родителей Цзян Чен решительно не намерен. Уйдя в размышления, юноша стал поигрывать ослабленным концом лобной ленты.       Нет.       Даже мысли допускать о таком Ваньинь не хотел. Помолвка — хоть и против его воли, — была бы предательством в чистом виде! А Цзян Чен скорее вырвет собственное сердце, чем причинит хоть каплю боли Хуаню. Он ни за что не предаст доверие этого человека. И раз добром добиться благословения не получилось, остается лишь один выход…       Вэй Ин просидел под дверью почти до вечера — Цзян Чен слышал как приходила сестра и в свойственной ей ласковой манере просила открыть дверь. Было страшно тяжело не отзываться мольбам Яньли, но он знал — если поговорит, то они каким-то магическим образом узнают все его мысли и, во чтобы-то не стало, помешают. Потому нужно было смиренно дожидаться часа быка. И как на зло, отмеренное время тянулось мучительно долго, хотя дел было предостаточно. Первым он написал письма сестре и брату, собрал всё, что ему необходимо и отправил короткое послание в Гусу, незаметным, но очень энергозатратным способом, из-за чего ему удалось отключится ближе к заходу солнца.       За это время Вэй Ин предпринял ещё несколько попыток уговорить младшего поесть, поскольку та еда, что он оставил под дверью с обеда, была не тронута и это крайне расстраивало шицзе. Пытался разговорить и провоцировать, чтобы шиди открыл. Вэй Ин ради этого был даже согласен на пару тычков, или привычного потока ругательств. Да пусть даже в декоративный пруд перед покоями столкнёт, только бы вышел! Но в этот раз Ваньинь был упорнее и не подавался на провокации.       Истекал час крысы и Пристань лотоса наконец погрузилась в сон — лишь адепты, что несли ночную стражу — не спали. Но для Цзян Чена это не являлось такой уж проблемой — они с братом не раз возвращались или сбегали и в более поздние часы. А затем, если матери удавалось подловить их в час тигра или кролика не в постелях, обоим влетало пара часов наказания в храме предков.             Бесшумно, не зажигая свечей, чтобы ненароком не привлечь внимание, Цзян Чен собрался в путь. Сам не веря, что собирается поступить столь радикально, но если отступит и подчиниться воли матери, то после будет всю жизнь жалеть об упущенном шансе. Не позволяя сомнениям просочится в мысли, он окидывает комнату пустым взглядом. Наверное, всё же хорошо, что в тринадцать лет их с Вэй Ином разделили по разным комнатам. Доставая из ножен меч, Цзян Чен остановился. Прежде, чем уйти, он должен сделать еще одну вещь.

***

      Храм предков встретил его неестественной тишиной, что незримо давила на душу.       Днем это место внушает спокойствие и некий необъяснимый трепет, но теперь же наследник чувствовал лишь холодок по коже, несмотря на довольно тёплую майскую погоду. Опустившись на колени перед алтарём предыдущих хозяев Пристани лотоса, юноша на секунду почувствовал себя виноватым, что вот так поступает и бросает семью. Нет, не родителей — им до него дела нет, а сестру и брата, на которого теперь обрушится весь гнев его матери. Сделав глубокий вдох он прикрывает глаза, позволяя себе шумно выдохнуть. Сейчас ему некуда спешить. Не в эти минуты. Цзян Чен зажигает три палочки благовоний и молит предков о прощении. Он совершено не помнит родителей отца — даже сестра их помнит смутно, — но ему кажется, что они где-то совсем рядом и в глубине души Ваньинь надеется что, они не будут держать на него зла.       — Прошу, простите этого недостойного, — едва слышно шепчет юноша, склоняясь в поклоне. — Но я не могу иначе.       Спустя некоторое время, поспешно покидая храм предков, Цзян Чен ощущал, как мысли, что терзали его пару дней, успокаиваются, а в голове — звенящую тишину и небывалую решимость.       Ходить в храм предков мимо материнских покоев было не самым лучшим решением. Но заходить в храм с мечом — непозволительная дерзость, поэтому ему пришлось идти на подобный риск, как лишний раз выйти из собственных комнат, грозясь быть обнаруженным.       Возвращаясь к себе, юноша молил небожителей, чтобы ни на кого не наткнуться, и, на удивление, все прошло гладко. Ни света в покоях матери, ни патрульных, ни брата, что в основном активен ночью.       Тихо прикрыв за собой дверь и прислушавшись к тишине резиденции, Цзян Чен попытался успокоить рёв крови в ушах, что текла необычайно громко. Так, что ему казалось, что этот звук способен кого-то да разбудить. Прикрыв глаза и несколько минут дыша как в медитации, юноша успокоил собственную взбунтовавшуюся ци и открыл глаза. Оставленный меч блеснул лезвием от упавшего из окна лунного света. Саньду словно подгонял владельца.       Пройдя вглубь комнаты и опустившись на колени перед мечом, наследник ордена Юньмэн Цзян распустил волосы. Намотав черную копну на левую руку, юноша подставил к натянутым прядям лезвие меча. Собрав всю свою решимость и выдохнув, резко полоснул острой сталью, отрезая густые волосы. Те чёрной волной застелили пол комнаты, а Цзян Чен отчего-то почувствовал странную лёгкость на душе.

***

      Света духовной энергии, что тускло освещала небольшое пространство вокруг ладони, было недостаточно для комфортного чтения посланий, которых он написал несколько часов ранее для брата и сестры. Еще раз быстро пробежав глазами по иероглифам Цзян Чен сложил два свитка на стол именами получателей вверх.       Закрепив ножны на поясе и накинув простой серый плащ, чтобы скрыть клановый цвет ханьфу, ещё и натянув поглубже капюшон, юноша вышел из покоев и двинулся к выходу, но, видимо, Цзян Чен не являлся любимцем небес и его перехватили брат с сестрой.       — А-Чен! — шёпотом, но в унисон сказали оба.       Единственный сын главы Ордена Юньмен Цзян едва ли не рыкнул от досады. Как теперь их отвадить? Сестре врать не хотелось. Вэй Ин же слишком проницателен, а еще приставуч, как горный репейник — на уговоры у Цзян Чена нет ни одного ши. Родители встают очень рано. Мать первым делом проверяет в постели ли они с шисюном, а отец идет молиться в храм предков. Они оба заметят неладное и отец пошлет адептов на поиски, так что каждая минута на счету.       — Чего вы переполошились?! — шипит юноша. — Я просто хочу прогуляться, — достаточно уверено заявляет Ваньинь.       — А к чему тогда такой вид? — возмущённо заявляет Вэй Усянь, обводя рукой его плащ.       Они никогда так не маскировались, когда убегали по ночам.       — Да и у ворот стоит третий шиди, а он нас никогда не сдавал!       Цзян Чен ощущал, что ещё немного и они поймут, что он ведёт себя слишком странно. Ему редко удавалось провести Вэй Ина и главное сейчас не проколоться в поведении и поторопится. Но вот так уходить не хотелось. Они не простят его. С письмами всё было бы проще. Как теперь уйти? Он не сможет сказать правду — они не отпустят.       — Тогда я пойду, мне нужно побыть одному, — не размыкая сжатых до побеления губ, выдавил заклинатель, опуская голову ниже.       — Погоди, А-Чен. — В руку неожиданно крепко впились тонкие девичьи пальцы.       Это действие заставило Цзян Чена замереть, словно сестра наложила не него заклинание стального кольца, вот только у Яньли бы не хватило духовной силы для такой мощной техники.       — Пожалуйста… Отпусти. — Шёпот совсем тихий, как ветер. В глазах на долю секунды потемнело, в горле стоял ком, мешая дышать.       — Скажи уже, что с тобой? Ты бы не пошел в город или лес вот так! — Вэй Усянь звучит уже зло, так как чувствует обман.       — Достал! — Голос едва слышно срывается от отчаяния. — Дай пройтись, подумать. — Последняя попытка соврать — нелепая настолько, что хотелось недостойно заплакать. А ещё хотелось сдавить хрупкую сестру в объятьях, зарыться в многослойные шелковые рукава, как он делал в раннем детстве, когда матушка была недовольна тем, что у него что-то не получалось — будь то падение с лошади, невыученный трактат, или неверный ответ по истории какого-нибудь клана.       — Нет! В таком состоянии, без меня ты даже из резиденции не выйдешь. Не пущу! — Звонкоголосый шисюн и не заметил, что стал говорить в полный голос.       — Да что…- С трудом, но Цзян Чену удалось совладать с голосом — злость всегда придавала ему сил на споры.       — А ну вы двое. — Яньли попыталась пересечь очередную пустую ссору, которая ни к чему не приведёт. Ну, или максимум оба мальчишки после были мокрыми до нижних одежд, потому что один столкнёт второго в пруд, а второй в отместку утащит его за собой.       — Да открой ты лицо! — Вэй Ин сдёргивает капюшон и тут же замирает.       Шицзе не удерживает изумлённого вздоха, прикрывая тоненькими пальцами губы.       — А-Чен… — только и может прошептать сестра, в неверии протягивая руку к неровно обстриженным волосам.       В этом обращение звучит всё — горечь, не озвученный вопрос и понимание. А ему тут же становится страшно горько, как будто-то выпил настойку полыни.       — Да, — коротко отвечает Ваньинь, не стараясь уйти от прикосновения дрожащих пальцев.       — Ты что с ума сошел? — Первым в себя пришел Вэй Ин. — Что это?! Почему? — Всегда неунывающий первый ученик ордена сейчас потерял все своё красноречие и захлёбывался словами. — Скажи, что, гуль тебя дери, произошло?!       — Я ухожу.       — Почему? — тут же спросил Вэй Ин и, не давая себе времени на раздумия, выпалил: — Я с тобой!       — Нет, — необычно категорично твёрдо отрезал Цзян Чен.       — С какой стати? — Кажется к Усяню понемногу возвращался разум и он уже стал успокаиваться. — И к тому же, ты всегда был плох в ориентировке незнакомой местности. — Вэй Ин попытался пошутить, вот только вышло плохо.       На какое то время между ними тремя повисла тишина — настолько тяжелая, что никто не желал что-либо говорить. Только Цзян Чен и в правду должен был поторапливаться, однако, смотря на руку сестры, что так отчаянно, сжимала его одежды, совершено не хотел двигаться.       — А-Чен? — Тихий вопрос Яньли разбил тишину в дребезги, возвращая всех в реальность.       — Я не могу. — Так же тихо ей ответили. — Я не женюсь по принуждению матушки.       — И в этом вся проблема? — спросил Вэй Ин. — Надо будет, отвадим мы девиц. Я лично, если захочешь, буду выдавать себя за сумасшедшего! — Не только, — обречено вздохнул Ваньинь, накрывая похолодевшие руки сестры своими не менее прохладными пальцами, заставляя её отпустит его ненадолго.       Сняв нарукавник он продемонстрировал повязанную белую ленту на руке, под вздох сестры и откровенное непонимание шисюна.       — Это ведь?.. — протянул Вэй Ин. На лице сводного брата отразился весь спектр непонимания — это было видно даже при ужасном освещении.       Цзян Чен закатил глаза. Нет, он знал, что Вэй Ин особо не держит ненужную информацию в голове, но он переписывал, чёртовы правила Гусу трижды минимум. Как он мог не запомнить значение лобных лент адептов ордена Гусу Лань — остается непостижимой загадкой.       Яньли на это прыснула и что-то быстро зашептала ему. Когда же информация уложилась у Вэй Усяня в голове, серые глаза шисюна, стали почти круглыми.       — Ой!..        Ваньинь — не удержавшись — фыркнул, сдув челку, что заслонила обзор, а Яньли тихо захихикала — это чуть ослабило витавшее напряжение.       Они уже некоторое время, стояли в тишине и боясь разбить хрупкую иллюзию спокойствия, словно ничего не происходит. Словно Цзян Чен не бросает семью, не бросает клан на плечи хрупкой сестры. Не бросает шисюна один на один с Пурпурной паучихой, которая и так едва терпит его присутствие, а после этой ночи мать и вовсе превратит жизнь Вэй Усяня в ад. Все это вновь начало давить на узкие плечи, неподъёмным чувством вины, вгрызаясь в совесть.       С воспитанием матери, что с ранних лет вбивала в подкорку важность сохранения гордости и собственного достоинства, поскольку он наследник великого клана и должен вести себя соответственно. На любые проявления эмоций Юй Цзыюань реагировала неодобрительно, что ощутимо сказалось на, и так не простом характере Ваньиня. И просить прощения, пусть даже перед близкими людьми — было крайне сложно. Но необходимо, хоть Цзян Чен и понимал, что не в праве просить их о прощении, когда вот так вот предаёт.       — Простите меня, — едва слышно проговорил Цзян Чен, низко опустив голову, когда смог перебороть себя.       Это просьба стала спусковым крючком для старших и, не сговариваясь, сгребли младшего в объятья. Цзян Чен, не привыкший к таким ярким проявлениям чувств, немного опешил в первые секунды, но после обвил руками брата и сестру.       — Береги себя, — чуть слышно сказала Яньли, проводя дрожащими пальцами по обстриженным волосам младшего брата.       Цзян Чену показалось, что он ослышался, неохотно отстраняясь от сестры и заглядывая ей в лицо. Она улыбалась — так горько и юноша снова успел пожалеть, что не убежал без прощаний. Затем он повернулся к шисюну.       — Все будет хорошо, — заверил Вэй Ин.       Цзян Чен не поверил его словам. Во взгляде Цзян Чена все ещё было недоверие к словам этого оболтуса, что даже в самой ужасной ситуации найдёт над чем посмеяться.       — Что ты так смотришь, словно я умираю? — Шутки невпопад, неловкое чесание затылка и улыбка, как у ребенка. Всё это — защитный механизм.       Это Цзян Чен знает по умолчанию. Сам не понимает откуда, но знает.       — Я все еще могу пойти с тобой. — Добавляет Вэй Ин, кажется, в невзначай, но оба Цзяна понимают — абсолютно серьёзно.       И это действительно так. И если, Цзян Чен даст даже долю намёка на то, что хочет, чтобы шисюн был подле него, тот ни секунды не будет колебаться в своем решении.       — Нет. — Ваньинь знает, что если они пойдут вместе, то это только усугубит их положение.       Отец в любом случае пошлёт адептов на поиски. Но если с ним пойдет Вэй Ин, мать решит, что отец это делает только ради чужого ребенка. Это усугубит и так уже отвратительные отношения в семье. Он должен уйти один, а брат и сестра подыграть, что не знают о его побеге.       — Ну, не смотри так грозно. Я понял, что в Гусу мне нельзя, — отшутился брат, не сильно ткнув его в плечо, за что получил привычное закатывание серо-голубых глаз, и это почти расслабило. Почти.       Цзян Чен на это высказывание фыркнул и снова спрятал лицо в изгибе шеи сестры, не желая от них уходить, но неминуемо чувствуя каждую ускользающею секунду.       — Мне правда пора, — тихо прошептал Цзян Чен, спустя пару-тройку минут, зарываясь подрагивающими пальцами в волосы сестры, другой рукой же цепляясь за алую ленту       Вэй Усянь, лишь крепче прижался, выражая молчаливый протест.       — Иди. — Яньли с трудом отделилась от младшего, напоследок пригладив челку. — Еще кое-что. — Ваньинь всё же заставил себя отстранится. — Вы не должны говорить, что видели меня. Чем дольше родители будут думать куда я направился, тем лучше. Да и не хочу, чтобы матушка понапрасну вас обвиняла.