приятных снов

             По ночам Субин влюблялся.       В молодого человека, что спасал его в кошмарах, в прекрасную сирену с его лицом и в блестящем золотом одеянии, в фею с робкой улыбкой и россыпью родинок на коже за воротом безразмерной кофты. Субин не знал его имени — то зловеще шелестели бесформенные одеяла и подушки, то клокотало ночное море и перебивало чужие слова, то пение птиц и слепящее глаза солнце не давали Субину сосредоточиться на голосе.       Наверное, тот голос был слишком мягким и нежным. Чуть выше его собственного, с небольшим акцентом — у знакомого незнакомца из снов были необычные, но такие гармоничные черты. Субин прежде не видел никого с такими чертами.       А потому просыпался Субин с чувством двояким: с облегчением от очередного сна, где прекрасный ангел одаривал его своим присутствием, но и с лёгким разочарованием: то был лишь очередной сон.       Очередной день на работе за письменным столом, без особых происшествий, дорога домой в час-пик, короткий разговор с родителями и просмотр чего-то, чтобы скоротать свободное время перед сном. Ничего такого. Нет, Субин был не против такого графика: предсказуемость работы в офисе обеспечивала стабильность, родители делились с Субином новостями о племяннице, милейшей Арин, и иногда спрашивали сына о браке. Не до того, улыбался Субин в трубку телефона; я женат на работе, отшучивался он.       Как объяснить одержимость молодым человеком из сновидений Субин, разумеется, не знал.       Возможно, в бегстве от рутины его сознание придумало сказку. В которую Субин влюбился.       И по ночам Субин желал. Желал встретить этого человека вновь, желал услышать его голос и наконец дать имя тому, кто многократно посещал его мысли. Желал — дотронуться до его кожи, покрытой лёгким блеском, что мерцал на солнце или под полной луной и заставлял Субина засматриваться на чужие щёки, плечи и шею чаще, чем он готов был признать.       Во снах Субин практически ощущал солёный запах моря, или же свежий и сладковатый — от чистых простыней и наволочек, или древесный — на лесных, залитых солнцем, полянах. Вечерняя прохлада, ночная тишь или полуденный жар — всё это заставляло Субина трепетать и выискивать глазами незнакомца, что находил его сам и либо укрывал пледом, либо тянул Субина за такой же белоснежный рукав мягкой пижамы, либо подзывал жестом к сверкающему водоёму и ждал, пока боязливый Субин опустит босые ступни в прозрачную воду.       Улыбка незнакомца всегда была согревающей. Может, наивно было доверять этой улыбке, этому созданию, и Субин просто был ослеплён его красотой, и не видел нечеловеческого блеска в светлых глазах, не придавал значения отсутствию касаний кожа к коже, а что до самой кожи, такой блестящей и гладкой — Субин списывал это на сон.       Ещё бы он не думал об этом сне так часто…       Он в очередной раз задремал прямо в кресле. Дремал бы и дольше, да только что-то щёлкнуло на кухне. Субин жил один, и потому звук вернул его в реальность.       Кухня пустовала.       Неровно составленные тарелки наконец упали в раковину, и Субин махнул на это рукой. Пора было лечь в кровать. Ему ничего не успело присниться, и Субин с лёгкой тоской подумал о тех красочных, ни на что не похожих сказочных снах.       «Хочу увидеть тебя», — прошептал он в подушку, несколько наивно, отчаянно. В тишине квартиры вряд ли кто-то осудил бы его за такой порыв. — Меня? — раздалось над ухом, вкрадчиво и отчего-то знакомо.       Субин зажмурился, но постель незнакомо прогнулась под весом кого-то ещё, и уже это заставило Субина насторожиться.       Он развернулся.       Первое, что Субин почувствовал — не ужас, не испуг, не волнение, а всего лишь облегчение. Пусть и волнение овладело им чуть позже, а все слова закончились.       Незнакомец сидел рядом с ним, на его кровати, ближе к изголовью. И сиял. Буквально, но, Субину хотелось верить, и образно тоже: на его губах играла загадочная улыбка. Знакомая. Милая. Та, что так нравилась Субину. — Я тебе нравлюсь? — сладко прошептал незнакомец.       Субин, обычно вдумчивый, не склонный к спонтанности, только кивнул. Он слышал, слышал голос, и ничто не мешало восприятию, ни волны, ни шорохи, ни что-либо ещё. Субина немного вело: он был так очарован, так… — Чшшш, — мягко пожурил его незнакомец, прикладывая палец к губам Субина. Как будто это остановило бы мысли. Одного касания было мало, так мало. И Субин поддался эмоциям.       И укусил.       Незнакомец охнул. До сих пор окутанный золотистым свечением, он вмиг сосредоточился на Субине, и блеск потемнел до тёмно-розового, более таинственного. Опасного.       Чужие пальцы сомкнулись на его запястьях, и Субин ощутил тяжесть чужого тела на своём: незнакомец навис над ним. От него пахло чем-то тягучим и сладким, почти пьянящим, и причудливые украшения на его ушах и пальцах переливались в полумраке. Субин на его фоне был одет в свободную футболку и мягкие шорты, но разница эта не смущала его, хотя могла. — Скажи мне своё имя, — прохрипел Субин, до сих пор не в силах пошевелить пальцами. — Сперва ты назовёшь своё.       Он не спрашивал, а утверждал. И Субин… принял это. Позабыв, что это опрометчиво, небезопасно, наивно вот так сообщать своё имя. Не раз читал об этом в статьях и сборниках легенд разных культур. Он интуитивно помнил о нечеловеческой натуре незнакомца, что оказался в его скромной обители посреди ночи, появившись из воздуха, из его воображения, из снов, однако… — Чхве Субин, — прошептал он. Его дыхание сбилось, а щёки обожгло румянцем от того, с какой жадностью незнакомец смотрел на него, перехватив его запястья и наклонившись так, что Субин чувствовал жар от его шеи. — Ну же, сладость. — Сладость, — вторил тот с неприкрытым интересом, с восхищением; сладко, так сладко. — Какой ты милый, Чхве Субин.       Он склонился близко, так близко, что ещё чуть-чуть — и они соприкоснулись бы губами. Губы Субина были чуть сухими, он опять забыл о бальзаме, но зато у прекрасного незнакомца губы выглядели не менее прекрасно: они блестели, точно смазанные сиропом. Улыбка, блеск, собственное имя с этих губ — всё это вскружило Субину голову. «Поцелуй меня», — пронеслось в голове Субина, такой пустой и одновременно полной мыслей о том, как ему нравилось происходящее и затягивало глубже в пленящую фантазию.       Незнакомец улыбнулся так широко, чуть засмеялся, найдя ситуацию весёлой. Коснулся лица Субина подушечками пальцев, провёл с лёгким нажимом от скулы до подбородка и почти, почти дотронулся до лба Субина своим. — Теперь ты мой, Чхве Субин, — ласково отметил незнакомец, и тело Субина прошила дрожь. — Приятных снов.       И растворился, оставив после себя звенящий блеск в воздухе и опустошение в сердце Субина.       О нет, пронеслось в его голове. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Незнакомец — оставшийся таковым, между прочим — не мог так просто исчезнуть! Или всё-таки мог?       Внутри Субина вспыхнула обида. На ночного гостя, на самого себя за то, что понадеялся, за то, что даже несмотря на это он жаждал ещё одной встречи. Жаждал прикоснуться к чужой коже, оттянуть в сторону блестящее одеяние, похожее на рубашку, и глубоко вдохнуть дурманящий аромат у шеи. Жаждал услышать чужой судорожный вдох—       Он сел на постели, одновременно сердитый и заведённый. Его глаза слипались, а волосы растрепались от долгого лежания на подушке.       Сладкая сказка и его привычная реальность прежде не смешивались: это Субин был гостем, а не наоборот.       В очередную ночь он был так влюблён в сладкий мираж, в того, кого не существовало в реальности. Однако на развороченной постели и на его запястьях виднелись золотистые и розовые блёстки, а сердце колотилось так, что пришлось встать за стаканом воды и успокоительным.       В эту ночь ему больше не спалось.       Субин безуспешно метался на кровати, и знакомая сказочная картинка никак не приходила ему в голову: опустевший лабиринт из подушек и мерцающих огней казался устрашающим, по серому побережью с отвесными скалами он ходил совсем один и замерзал на холодном ветру, а среди сочной зелёной листвы и пахучих тропических цветов как будто таилось что-то ещё, что следило за каждым шагом Субина.       Вероятно, скорее всего, всё это было в сновидениях и раньше, и он просто не оглядывался по сторонам, очарованный тем, чей голос он не слышал и чьё имя не знал.       И, стоило ему попытаться пересечь этот шаткий мост между реальностью и сказкой…       Он остался один.       Добрый день.       Вам что-то подсказать?       Спасибо, всего доброго.       Привет.       Всё нормально.       Нет, всё как всегда.       Работа.       Спасибо.       Пока-пока.       Добрый день.       Вам что-то подсказать?       Спасибо, всего доброго.       Привет.       Всё нормально.       Нет, всё как всегда.       Работа.       Спасибо.       Пока-пока.       Добрый день.       Вам что-то подсказать? — Чхве Субин?       Спа…       Чхве Субин?       Субин приподнял голову. Он уснул за письменным столом, у себя дома. Вновь один. За окном уже стемнело. Должно быть, он очень утомился за прошедшие недели, и даже сны его представляли собой нечто сумбурное и не такое обнадёживающее, как раньше. Он скучал по тому, кто пожелал ему спокойной ночи и именно с тех пор они перестали быть таковыми. Субин решил, что это было платой за сон более насыщенный, ощутимый, осязаемый — то, как цепко тёплые пальцы удерживали его, то, какой плотной была ткань на чужих брюках, то, каким пугающе нежным звучало напутствие «теперь ты мой, Чхве Субин».       Разумеется, отдавать своё имя было чревато. Хотя бы тем, что Субина больше не посещали сны красочные и волшебные.       И он решил добавить волшебства самому.       В один из дней он не выдержал однообразия будней и записался в салон, чтобы выйти из него с осветлёнными волосами. Пока он не узнавал себя в отражении, но то был вопрос времени.       В другой день он задержался у бутика с винтажными нарядами и зашёл туда без особых надежд. Однако и там его взгляд зацепился за нечто светлое и блестящее, напомнившее ему о сказке с внимательным взглядом и непослушной причёской, с мягкими губами и родинками на сияющей коже. Казалось, Субин чувствовал близость к нему, облачаясь во что-то нетривиальное и облегающее, непохожее на его повседневный свободный стиль.       И именно в день, когда он примерил новую водолазку, расшитую бисером, его отражение в напольном зеркале вдруг пошло рябью.       У Субина волосы больше не были иссиня-чёрными, а лицо не было таким…       Он приоткрыл рот от удивления и, кажется, сделал шаг назад, но отражение ответило миролюбивой улыбкой и осталось на месте. — Чхве Субин, — поздоровалось оно и с плохо скрываемым интересом оглядело Субина настолько, насколько позволяли размеры зеркала. То есть, с ног до головы. — Пойдём со мной.       Субин замотал головой. — Нет-нет, ты не можешь… Ты не… Ты даже не назвал своё имя, почему… — он не успел договорить, как его обвили руки и прижали к себе.       Незнакомец был высоким.       И тёплым.       Осязаемым. — Хюнин Кай, — прошептал незнакомец — Кай — и погладил Субина по волосам. — Прости. Ты ещё не был готов.       Мысли в голове Субина скакали одна к другой и смешивались во что-то пёстрое, с блеском гирлянд и солнечных зайчиков, россыпью подушек и мокрым песком под ногами, колыханием штор на ветру и шёпотом, что манил Субина куда-то в неизвестность.       И он, признаться, был согласен шагнуть в темноту, ведомый этим голосом, голосом Хюнина Кая, он теперь знал. — Ты так и не поцеловал меня, — напомнил Субин и скривился от того, насколько обиженным прозвучал его собственный голос. Не то чтобы он так много думал об этом. Он не считал дни и недели, правда.       Кай рассмеялся. Немного дурашливо, звонко, и Субин не мог отвести глаз, видя, чувствуя его в своих объятиях. — Хорошо. Будь по-твоему.       Его взгляд сосредоточился на губах Субина, и он, полуприкрыв глаза, подался навстречу.       От Кая пахло всё так же пьяняще: морем, тропическими фруктами, сахарным сиропом и чем-то ещё, что вызывало у Субина дрожь и кружило его голову. Целовать Кая было… волнительно. Сладко.       Он тоже подрагивал, и Субин сжал его бока, вызывая у того низкий стон. Аура вокруг Кая вновь стала темнее, но он часто-часто дышал и позволял Субину снова и снова приникать к его губам, касаться и пьянеть от сладости. — Что ты со мной делаешь, — прошептал Субин, отрываясь на секунду, и не мог не заметить, насколько порозовело лицо Кая. — Пойдём… пойдём со мной, — жарко отвечал Кай, подаваясь навстречу касаниям, и Субин не мог не отметить, какой лёгкой и воздушной на нём была белоснежная рубашка в этот день, а свободные брюки, казалось, держались на его поясе силой воли.       Субин жадно проследил за тем, как его крепкая грудь вздымалась на вдохах и выдохах, секундно отмечая своё… беспорядочно бьющееся сердце. И не только.       Он так соскучился. По этой сказке, по теплу во взгляде и касаниях, таких приятных на деле. Соскучился по чувству волнения и трепета, которые заполняли его от одного взгляда на Кая, у которого теперь было имя, который помнил о нём и теперь звал с собой в тишине спальни.       И Субин согласился.       Перехватил чужую ладонь, шагнул в зеркало — оно точно превратилось в блестящую жидкость и позволило Субину оказаться в зазеркалье, где блестели бесчисленные гирлянды, сплетаясь в ворохе одеял и затейливых мохнатых, похожих на шерсть диковинного зверя, украшениях — Субин не задавал вопросов, что это; где вдали что-то сверкало с вкраплениями зелени или же серых прибрежных скал. Кажется, он слышал крики чаек и мелодичный свист где-то в беспросветно-чёрной высоте.       И Кай, прекрасный Кай, с улыбкой оборачивался и опрокидывал Субина на одно из одеял и нависал над ним, чтобы сверкнуть глазами, по-доброму ли — Субин не знал, и заполнить его мысли бесконечной вереницей «Кай-Кай-Кай—», завладеть и его разумом, и сердцем, и телом. Субин плавился под обжигающими касаниями, повторял одно имя с разными эмоциями, но с одинаковым обожанием, одержимостью, и не менее охотно заставлял Кая так же краснеть и подставлять шею, греховно открытую и частично запятнанную самим же Субином, под поцелуи.       Не менее сладкими были встречи у воды, нагретой под солнцем и игриво мерцавшей из-за высокой травы вдоль берега. Вечный знойный полдень затуманивал голову, и Субин, сбрасывая одолженный Каем кардиган ниже колен и такой же светлый, как его волосы, вытягивался во весь рост, зная, что на него смотрят, и только и ждал, пока его обнимут со спины в тени дерева, развернут и опустят на макушку венок, каждый раз новый. При свете дня Кай казался робким, застенчивым и особенно нежным, но озорной блеск в его нечеловеческих глазах и кокетливо соскользнувшие с плеч рукава тяжёлой кофты говорили об обратном.       В этой реальности промежуточными пространством и временем между тёмной, полной подушек на полу, ночью и солнечным цветущим полднем, Субин определил для себя сумрачное побережье. Кай на побережье казался ему хрупким, немного меланхоличным и скорее заботливым, чем озорным. Но и он жадно отвечал на порывы Субина, раскрытый под ним на расшитом мягком пледе, чувствительный и с голосом сирены, которому Субин поддавался без особых усилий, который Субин жаждал слышать ещё и ещё. Ласкал Кая, загорался сам, а после разгорячённых ласк Кай утягивал его к волнам, что принимали Субина, омывали его тело и оставляли после себя запах соли.       Когда-то солью и тропиками пах только Кай, но с каждым проведённым с ним днём Субин обнаруживал, что на его рубашках, брюках и мягкой пижаме, как и на коже и неизменно светлых волосах, задержался этот флёр; что ветер не казался колючим, солнечный лес не давил на него невидимым взором, а в ночи, в любимом пространстве Кая, полном мягких игрушек и зеркал, он больше не запинался о светящиеся огни на полу и всё меньше пугался шёпота. Это был Кай. Всего лишь Кай, его Кай. Он так любил объятия, касания, сказки о прежней жизни Субина, которые тот рассказывал с меньшим количеством деталей — и самого Субина любил тоже, о чём говорил ему на ухо, с мягкой улыбкой, с жалобно нахмуренными бровями и румянцем на лице, с сытым выражением после особого внимания Субина. И звучал, и выглядел сказочно хорошо.       И по ночам Субин влюблялся. Ночи были бесконечными, и внимание Кая — тоже.                            Вы позвонили Чхве Субину. Оставьте своё сообщение после сигнала или перезвоните позже.