Нелёгкая жизнь социально неловких

      — Ну я и сказал, чтобы он не насиловал инструмент. Нормальное что ли сыграть сложно? Ну а он взял, и как забабахал Лунную сонату Бетховена — я прям там на месте выпал. Это было как в каком-нибудь диснеевском мультике про принцесс, когда персонажи в рандомный момент времени вспоминают, что обладают идеальным голосом и высшим музыкальным образованием. Но диснеевские мульты это же мюзиклы, так? Бетховен, конечно, не совсем для мюзиклов… Хотя вот вопрос, конечно, обязательно ли должны быть в песне слова, чтобы считаться мюзиклом? У нас же сейчас постоянно песни, пляски и так далее и тому подобное. Но обязательно ли это? Можно ли в таком случае назвать всю эту композиторскую тусовку позапрошлого века первыми мюзиклами? Ну типа. Собираются, значит, Моцарт там, Бах, Бетховен… И как начинают фигачить чёткое музло — прям мюзикл в реальной жизни. Тут в комнату врываются какие-нибудь супер утонченные дамы и такие: «О, Иоганн Себастьян, не хотите ли вы спеть со мной дуэтом?»       — Погоди, — Минхо поднимает руку, призывая Джисона прервать поток своего сознания, вытаскивает ложку мороженого из рта и с сомнением уточняет, — разве Иоганн Себастьян не Бах? А Бетховен… Он этот, Людвиг ван, нет?       Джисон замирает настолько карикатурно, насколько это возможно только в мультиках: с круглыми глазами и зависшей в воздухе ложкой с мороженым. Пару мгновений на загрузку, и ладонь доморощенного специалиста области музыки встречается со лбом.       — Точняк, Людвиг ван.       И как ни в чём не бывало продолжает свои рассуждения на тему музыкальной терминологии. Минхо удовлетворенно кивает и внимательно слушает дальше. Мимо проходит официантка и с сомнением косится на двоих посетителей кафе с мороженым.       Такие разговоры у них начали происходить каждую встречу. И с каждой встречей градус адекватности в них понижался прямо пропорционально увеличению количества встреч. Однако ни Минхо, ни Джисона это ни капельки не смущало. Джисон так вообще чуть ли не светился от счастья из-за того, что его в кои-то веки не посылают в дальнее пешее после каждых таких его «рассуждений на тему». Он даже в блоге об этом написал, хотя с появлением имени Минхо в списке подписчиков старался свести количество постов о своём новом знакомом к минимуму. Джисон вообще на блог немного подзабил, о чём Минхо не уставал напоминать раздосадованный и несколько взбешенный Хёнджин, виня своего друга чуть ли не в похищении любимого блогера.       А Минхо что? Минхо как в первый же день решает, что из J.One собеседник потрясающий, так до сих пор придерживается этой позиции. И угрызений совести по поводу «похищения» не испытывает. Да, темы их разговоров не всегда были конструктивными (вернее сказать, они всегда такими не были). Да, сторонний слушатель вероятнее всего усомнится в психическом здоровье беседующих. Ну и что? Главное, что с каждой их встречей глаза Джисона горят всё ярче, зрительные контакты становятся всё дольше, а время для Минхо — всё незаметнее.       — Откуда вообще ты взял это своё «социовертнось»? — спрашивает как-то Джисон в одну из их первых встреч, когда ещё не до конца перешел тонкую грань между «бояться ляпнуть чего не того» и «молоть абсолютно всё без фильтра и разбора». — Типа как «социо» от социофобии, и «вертность» от интровертности?       — Ты очень умный ребёнок. — Усмехается Минхо, выкидывая оба пакетика чая. Они опять сидят у Джисона.       Джисон любит чай крепкий настолько, что без первобытного ужаса в это жерло беспросветной тьмы взглянуть невозможно. Что достаточно удивительно, если вспомнить, какую углеводную бомбу он заказывает каждый раз в кафе, именуя это чудо гордым названием «кофе». Никакой согласованности во вкусах.       Сам же Минхо может использовать напиток Джисона (а назвать эту жижу чаем у него язык не поворачивается) в качестве заварки. И он даже делал так пару раз, вызывая у этого чайно-кофейного извращенца едва ли не истерические приступы хохота в первую очередь не из-за самого процесса заварки, а из-за лица заваривающего. Посему Минхо принял решения использовать для заварки всё-таки пакетики (дабы ненароком не пройти по статье «непреднамеренное убийство»). Просто ему хватало секунд пять, а Джисону можно было пакетик в принципе не вынимать.       К слову Минхо всё-таки выяснил природу появления всех порезов и пластырей на руках Джисона. С мыслями, что он так и думал (и с огромным облегчением где-то глубоко в душе), Минхо ухахатывался от историй Джисона про все его попытки в кулинарию. При всех своих увлечениях и, вообще говоря, вполне себе правильно растущих руках (с нужной длиной, координацией и местом произрастания), это чудо без детского травматизма не могло заварить себе даже рамен. Крошечный шрам от ожога на правой руке тому подтверждение. Минхо сразу же вспомнил, как Джисон уронил нож в первый визит новоиспеченного друга в гости, и всё сразу встало на свои места.       Поэтому да, чай им заваривал именно Минхо.       — А почему не наоборот? Ну, «интро» и «фобия».       — Интрофобия?       Минхо разворачивается к столу с двумя кружками чая в руках как раз вовремя, чтобы застать сморщенное лицо Джисона. Тот как будто прожевал целый лимон без возможности сделать хотя бы один глоток чая. Хотя вряд ли его разбавленный Веном поможет спастись от кислости.       — Не, фигню выдал. Стремно звучит. Как какая-то болезнь.       — Так это и получается…       — Не важно! «Интро» как от слова «внутри», так?       — Так.       — Получается, что интрофоб как будто боится своих внутренностей.       — Или внутреннего мира, — резонно замечает Минхо. Но вариант с внутренностями ему нравится больше. Джисону, судя по дальнейшему разговору, тоже.       — Иу. Стремно.       — Стремно.       — Человек, который боится своего кишечника.       Они одновременно отпивают чай, а затем тянутся к миске с печеньем. Конечно же, кинематографично сталкиваясь руками. Это происходит почти всегда. И всегда заканчивается одинаково — алеющие щёки, убегающий взгляд Джисона и легкая улыбка Минхо. И никаких разговоров. Очевидно, Джисон просто напросто стесняется говорить об этом. Минхо, может, тоже стесняется. Но для себя он решает думать, что ему просто нравится наблюдать за краснеющим Джисоном.       — Или лёгких. Такой знаешь: «Я дышу. О Боже, я дышу лёгкими». И так каждую секунду, — Минхо, игнорируя их мимолетное касание, имитирует ужасный испуг после глубокого вздоха. У Джисона, едва сделавшего второй глоток, чай идет носом.       Он долго кашляет, на глазах наворачиваются слезы от смеха и лёгкой степени удушья. Минхо, одновременно борясь и с волнением за этого недотепу, и с желанием заржать во весь голос, останавливается где-то посередине, аккуратно поглаживая трясущуюся спину и давя в себе смешки.       — Как можно бояться своих внутренностей? — хрипит Джисон, едва вернув себе способность дышать. — Это же каждый день ловить паничку. Вот ты стоишь утром перед зеркалом, умываешься. А потом поднимаешь голову и такой: «Етить, глаз стремный».       — Или лежишь на подушке, начинаешь слышать стук сердца, и всё.       — И стука больше не слышишь, — хрюкает Джисон.       А потом они оба начинают хохотать так, что слышно даже соседям.       Которые, к слову, не самые милые люди.       Один раз Минхо удаётся лицезреть фееричное взаимодействие этих людей с Джисоном, и, надо сказать, та встреча заканчивается сразу несколькими открытиями. Во-первых, соседи семьи Хан — те ещё засранцы. Во-вторых, Джисон, оказывается, умеет быть устрашающим. Очень устрашающим. От последнего открытия хрупкое сердечко Минхо решает взять перерыв в своей нелегкой рабочей рутине и уезжает в санаторий — восстанавливать силы, спокойствие и стабильный кровоток.       — Хан Джисон, — окликает их недовольный голос, когда Минхо с Джисоном возвращаются из магазина с пакетом всяких вредностей к просмотру фильма. Сегодня они решили не выпендриваться и по классике пересмотреть Сумерки. Быть может, будь они хоть чуточку такими же быстрыми, как семейство Калленов, им бы удалось избежать такой пренеприятнейший диалог.       Едва заслышав голос, Джисон закатывает глаза настолько сильно, что Минхо на мгновение выпадает из реальности. Он ещё ни разу не видел раздражение своего социовертного друга. Испуг, радость, грусть, задумчивость — это да. Но не злость.       — Добрый вечер, госпожа Пак, — нехотя отзывается Джисон, отворачиваясь от двери и натягивая дежурную улыбку. Минхо передергивает — выглядит этот оскал жутковато.       — Был бы добрее, если бы не вы со своим шумным ремонтом.       Пребывая в вежливом недоумении, Минхо переводит вопросительный взгляд на не столь вежливо офигивающего Джисона. Тот раскрыл рот, как будто собирался возмутиться, но речевой аппарат внезапно подвел, и из предположительной говорилки не вылетело ни одного слова.       И понять Джисона можно. Потому что, никакого ремонта их семья не делает. Однако эта дамочка настолько уверена в своих словах, что даже Джисон судя по ступору засомневался. А может, всё же делают?.. Начали вот, минут десять назад, пока отходили в магазин за продуктами. Ну да, вообще логично, его родители же на работе, и чтобы самим себе шумом не мешать, затеяли ремонт, пока их нет дома. Железная логика без капли изъяна.       — Но у нас нет ремонта, — всё-таки возражает Джисон. Но делает это настолько неуверенно, что даже Минхо сомневается. А они, как бы, только что были в квартире. Вот и госпожу Пак это возражение не впечатляет.       — Совесть то имейте! — восклицает она, взмахнув руками.       Джисон отшатывается назад, врезаясь в грудь позади себя. Он пытается тут же отстраниться и начать извиняться (как и каждый раз до этого в подобных случаях), но Минхо удерживает его на месте, слегка приобняв за плечи. Что-то подсказывает, что Джисону вот-вот понадобится поддержка. И моральная, и физическая. И как же Минхо оказывается прав.       — Если не у вас, то у кого? — продолжает госпожа Пак. И после этих слов в Джисоне со звуком лопающейся лампочки разбивается остаток терпения.       — Ну да, — едко усмехается он, — в этом же доме на пятнадцать этажей только мы с вами живем.       Минхо ошалело заглядывает в потемневшее лицо Джисона. Чтобы убедиться, что там всё ещё он. С этим низким угрожающим тоном, горящими праведным гневом глазами и крепко сжатыми губами. Ага, реально Джисон. Тот, который минут восемь назад почти умолял Минхо найти консультанта в магазине, и спросить о наличии своих любимых сухариков, которые он сам не мог найти на полке. Тот, который после покупки шепотом поблагодарил кассу самообслуживания. Тот, который знал количество ступенек на каждом лестничном пролете в подъезде, потому что каждый раз их пересчитывал (чтобы, как Джисон сам объяснил, не думать слишком много, пока мозг ничем не занят во время спуска по лестнице).       И, черт возьми, Минхо будет гореть в Аду за эти мысли… Но злой Джисон — очень горячий Джисон. Следующая достойная путевки в Ад мысль была о том, как ещё чуть позже можно было бы разозлить Джисона. Ну так. Исключительно в исследовательских целях.       — Госпожа Пак, вы умеете считать? — почти искренне интересуется Джисон. — Давайте вместе подумаем. Вы живете на шестом этаже. На каждом — по четыре квартиры, и ваша — не крайняя. То есть у вас, уважаемая госпожа Пак, есть двое соседей на вашем этаже, один сосед сверху на седьмом и один снизу на пятом. Мы, к слову, живем на восьмом, и всё, что объединяет наши квартиры, это общий стояк для батарей. Для батарей в гостиной. Мы действительно делали ремонт на, внимание, кухне. Пол года назад. И даже тогда вас бы, госпожа Пак, шум нашего ремонта никак затронуть не мог.       — Вы не выносили мусор после своего ремонта! — взвизгивает возмущенная до глубины души госпожа Пак, прижимая руки к груди так, как будто Джисон её сейчас ударит. Минхо даже не может её за это осуждать — выглядит Джисон действительно как человек, который сейчас вполне методично кого-то зарежет.       — И какое же мусор имеет отношение к шуму?       — Строительный мусор долбил по мусоропроводу так, что у моего мужа неделями болела голова!       Брови Джисона скрываются за чёлкой. Он часто часто моргает и слегка мотает головой, будто сам не может поверить, что принимает участие в таком тупом разговоре.       — Так может мы поэтому долго и не выносили мусор, чтобы за раз отнести всё на помойку, минуя мусоропровод?       — Хочешь сказать, что это не вы шумите? — госпожа Пак вновь вскидывает руки.       На этот раз Джисон не дергается. Возможно дело в степени злости. А может — в непрекращающихся легких поглаживаниях по спине.       — Да, хочу, представляете.       — Хам! Научись пользоваться манерами, Хан Джисон!       — Сразу после того, как вы научитесь пользоваться мозгом, госпожа Пак. Хорошего вечера.       Джисон салютует задохнувшейся от возмущения женщине, хватает потерявшего дар речи Минхо за руку и заводит их обоих в квартиру, тут же закрывая дверь.       — А на каком уроке социовертности мы будем разбирать этот перформанс? — едва сдерживая смешки, интересуется Минхо, забирая из крепко сжатого кулака Джисона пакет с продуктами. Он чуть дольше обычного задерживает свою руку на руке Джисона, убеждая себя, что таким образом пытается хоть немного расслабить друга.       — Он идет после урока на тему «Как избежать наказания за убийство».       — Не, тогда лучше как раз до. Чтобы в хронологическом порядке было.       Джисон, наконец, поднимает взгляд на Минхо. И молчит. Он глубоко дышит, не отводит взгляд, и постепенно вся злость выветривается. Губы разжимаются, из глаз уходит яростный блеск, уступая место хрупкому спокойствию. А после и задорным смешинкам. Минхо улыбается в ответ.       И лишь немного задыхается, когда Джисон переплетает свои уже расслабленные пальцы с его — неожиданно напрягшимися.       — Ну да, ты прав, лучше до.       Пока Джисон отходит позвонить маме и рассказать, что у них, похоже, сегодня появились враги среди соседей, Минхо рассыпает чипсы по пиалкам, выделяет отдельное почётное место добытым с боем любимым сухарикам Джисона и думает о том, что у него появилась новая зависимость. Первая — от светящегося счастьем Джисона. А вторая — от его теплых и сухих рук. Интересно, Джисон оценит шутку про личный сорт героина, или пока рановато?       На их очередных посиделках с кино и вредной едой Минхо случайно замечает в комнате Джисона гитару. Тот, как оказалось потом, каждый раз прятал инструмент в шкаф, дабы по какой-то необъяснимой науке причине не палить Минхо свои таланты. А в этот раз забыл. Немой сцене, разыгравшейся после неожиданной находки в комнате Джисона, позавидовал бы сам Чарли Чаплин. Один участник — застывший с инструментом в руках, словно действие поставили на паузу, другой — скинувший пару тонов кожи аккурат под классическую цветокоррекцию немого кино.       А потом Джисон даёт Минхо незапланированный урок социовертности.       — Так, погоди. — Джисон глубоко вздыхает и на выдохе роняет голову на корпус гитары. — Нет, я не могу.       — Хочешь, отвернусь? — предлагает Минхо без особой надежды. Раз десятый, наверно.       Со стороны могло показаться, что Джисон нарочно ломается, как будто желая вынудить другого человека себя поуговаривать. Как бывает в фильмах или книгах, а-ля посмотрите, какой я очаровательный стесняшка-скромняшка-очаровашка, а ну-ка попроси меня ещё немного. Но Минхо точно знал, что эта история — не про Джисона. Джисон не ломается. Его ломало. Натурально, почти до слышимого хруста. Как бурлили и лопались в нём миллионы пузырьков сомнений, внутренних голосов и страхов, Минхо слышал так же отчётливо, как и видел.       И от этого становилось так же не метафорически больно. Потому что кому-кому, а Джисону точно не нужно стесняться. Точно не Минхо. Тем более не Минхо.       Но Минхо и так часто потакает внутренним демонам Джисона. Взять хотя бы тот случай с сухариками. Конечно, проще было подойти и спросить у работника магазина самому, чем пытаться уговорить сделать это Джисона. Но с каждым днем противиться этим глазам становилось всё труднее, а Минхо всё яснее осознавал, почему психологи не работают со своими родственниками и близкими людьми.       Конечно, вырывать человека из зоны комфорта и его персональной пучины загонов — больше вредно, чем полезно. Но начать с чего-то же нужно. Минхо мог бы попробовать провернуть ту штуку из интернета, когда люди учатся преодолевать страх сцены путем публичных выступлений, скажем, в метро. Но единственное, что преодолеет Джисон после такого «лечения», так это верхнее пороговое значение совместимого с жизнью пульса.       — Может ты лучше уйдешь в другую комнату? — с кривой улыбкой предложил Джисон однозначно точно понимая, что не прокатит. Так дети обычно уточняют у родителей, а точно ли им нельзя всю ночь смотреть мультики. Вдруг, за последние минут пять каноны воспитания успели поменяться.       — А может, вообще из квартиры уйти?       — Было бы славно.       — Джисон, — Минхо скрипит табуреткой и делает пару полупрыжков в сторону друга, — это же я, мы знакомы уже… сколько? Месяца два? Ты же знаешь, что я тебя не засмею, или что-то в этом роде.       Джисон страдальчески стонет и бросает на Минхо взгляд из-под чёлки. А потом опять прячется в гитарном корпусе.       — В этом то и дело, мы знакомы! И ты не скажешь ничего плохого. Я знаю это, и это самое ужасное.       — Я опять не догоняю…       — Смотри, — голова подлетает вверх, компьютерный стул, на котором сидит горе-гитарист, подъезжает ближе, подтягиваемый к Минхо трясущимися носками, которые продолжали ходить ходуном даже после сотого напоминания не трясти ногой, — ты же можешь мне соврать.       — Ну. Все могут соврать?       — Это да. Но ты соврешь гарантировано.       Минхо дует нижнюю губу и обиженно зыркает на Джисона.       — Звучит обидненько.       — Да нет! — Джисон вскидывает руки и хлопает ими себя по лицу. Он откидывается на спинку стула, едва не роняя гитару, и ладонями оттягивает щёки вниз настолько, что нижние веки глаз ползут следом. — Ты это можешь делать неосознанно. Твой мозг, зная, что мы друзья, и не желая меня обидеть, будет априори воспринимать всё, что я делаю, чуть позитивнее, чем если бы всё то же самое делал кто-то тебе незнакомый, понимаешь? Я гуглил эту фигню. Так у родителей часто происходит, когда дети дарят им свои говнооткрытки на праздники.       — Хочешь сказать, что из-за этого ты никогда не дарил своим родителям говнооткрытки?       — Дарил. Вплоть до года, когда посмотрел тот ролик про психологию на ютубе.       — На месте твоих родителей, я бы запретил тебе доступ в интернет лет до сорока.       Как итог, заговорить зубы Минхо у Джисона не получается. И ему приходится спеть песню. Песню собственного сочинения. Все две минуты этого перформанса Джисон гипнотизирует взглядом левую руку на гитарном грифе, хотя его навыки позволяют не смотреть во время зажатия аккордов. Именно поэтому он не видит офигевшее лицо Минхо, его отвалившуюся челюсть и нарисовавшиеся вопреки всем законам биологии сердечки в глазах.       Потом Минхо заставляет Джисона найти и показать детские говнооткрытки. Челюсть падает второй раз, когда выясняется, что уровень говнооткрыток двенадцатилетнего Джисона процентов на сорок семь превышает уровень двадцатилетнего Минхо, если бы тот задался целью нарисовать говнооткрытку.       Словом, после того дня Минхо выносит ещё один ценный урок социовертности. Первое, если ты предпочитаешь стены родного дома ежедневным прогулкам, ты может быть и будешь несколько диковат в вопросах общения с живыми людьми, но твои умения, их количество и уровень развития превзойдут любого другого человека на порядок. Второе, социоверту тяжелее открыться близкому проверенному человеку, чем полному незнакомцу. По причине слишком большого количества мыслей и взятия на себя труда додумывать за других. В этом, впрочем, кроется корень и других проблем социовертов.       И третье, Джисон просто до одурения очарователен, когда поёт. Хотя это мало имеет отношение к вопросу исследования, но Минхо всё равно причисляет этот факт к списку ценных открытий. Позже Хёнджин делится экспертной информацией и сообщает, что Джисон, оказывается, как-то выкладывал свои песни в блог. Но после их знакомства с Минхо, вот так неожиданность, все аудио куда-то сами собой удалились. Магия, да и только.       Возвращаясь к кафе с мороженым и их высокоинтеллектуальным беседам, Минхо делает ещё один неутешительный вывод. Джисон начал открываться ему, перестал зажиматься и ежесекундно продумывать свои слова. Это хорошо. Джисон не начал делать того же самого с другими людьми. Это плохо.       Хотя, конечно, с чего бы ему?       Весь Джисонов запал, весь его неиссякаемый источник безумных тем для обсуждения временами пересыхал, словно тонкий родник в засуху. Камни неуверенности и страхов заваливали источник, не позволяя просочиться даже капле воды. Они могли сидеть в кафе и спокойно дискутировать о взаимосвязи спроса на поваренные книги и роста популярности японского аниме, но стоило к столику подойти официанту, как Джисон сдувался. Минхо это не нравилось. Минхо вообще не нравилось, когда в глазах Джисона потухал огонек интереса, когда он весь сам гас, словно слабая свечка на сквозняке.       Именно поэтому, в рамках своего дипломного исследования (и немного в личных интересах), Минхо разрабатывает инструкцию о взаимодействии с социовертом. Вдохновлено, поспособствованно и проверено надежным представителем данного вида.       Пункт первый. Не прикасайтесь к социоверту без веских на то причин или без их прямого дозволения. Непредвиденные касания вызывают испуг, а он, в свою очередь, влечет за собой блокировку всех социально важных функций социоверта, таких как говорение, смотрение в глаза, ровное дыхание и стабильное потоотделение.       Примечание: влияние социовертности на физическое состояние находится в процессе изучения.       Пункт второй. Избегайте громких и резких звуков, которые могут повлечь за собой испуг (особые приметы: вздрагивание, хватание за сердце, нецензурная брань). Последствия испуга: смотреть пункт первый.       Пункт третий. Не пытайтесь заставить социоверта говорить о том, о чём он говорить не хочет. Покажите, что вы готовы ждать — чаще всего, социоверт и сам хочет рассказать всё то, что варится в его черепной коробке, но ему нужно время и достаточная степень смелости (развивается путем увеличения проводимого вместе времени). Если же вы имели неосторожность влезть в голову социоверта хирургическим вмешательством (давление, выпытывание, манипуляции, допрос), вы лишь спровоцируете отдаление социоверта и сведение на нет всего предыдущего прогресса.       Пункт четвертый. Не пытайтесь убедить социоверта в том, что он не такой ужасный, каким сам себя считает. Вам не поверят. А частое повторение одного и того же влечет за собой приедание и, как следствие, ещё большее уменьшение степени доверия. Особенность социоверта стоит показывать действиями.       Примечание: не все социоверты замечают действия. Некоторые из них отличаются особой толстокожестью и тугодумием. План действий в таких особых случаях находится в разработке.       Пункт пятый. Не привязывайтесь к социоверту, если не готовы потратить достаточное количество времени и сил на разгребание всех завалов мыслей в голове социоверта и вытравление всех тараканов. Если же вы всё-таки привязались к социоверту, не вздумайте давать заднюю. В случае успеха вы получите прекрасного друга (а иногда и нечто большее). В случае же неудачи вы лишь плотнее закроете ящик, в котором социоверт прячется от окружающего мира.       Примечание: если вы не просто привязываетесь к социоверту, но и влюбляетесь в него, действовать нужно с ещё большей осторожностью. Подробные инструкции: в разработке.

* * *

      Джисон едва ли не складывается пополам, пытаясь хоть немного заглушить смех. В конце концов, они в общественном месте. И не важно, что в полюбившемся им парке вновь кроме них двоих и голодных уток бродит полторы калеки, а рядом идет довольный своей шуткой Минхо — в случае чего он ни за что не оставит Джисона одного посреди толпы людей.       Которой, слава Богу, вокруг не наблюдается. Зато наблюдаются редкие прохожие. Вообще, Джисон не настолько дикий, чтобы дёргаться от каждого человека в радиусе пяти метров. Он вполне себе может спокойно пройти по институтским коридорам (которые сами по себе не шире тех же пяти метров), даже во время перемены, когда людей там пруд пруди.       Но иногда на него нападают эти дурацкие приступы социофобии. Он даже как-то описывал подобное в своём блоге, после чего получил много хороших слов поддержки, но легче от этого стало ровно минут на десять, пока Джисон читал комментарии в своей комнате. Без людей.       Так вот, приступы. Джисон, как бы не пытался, не мог отследить, с чем они были связаны, чем провоцировались и после чего прекращались. Начиналось это всегда внезапно. Он мог идти по улице и слушать музыку. Веселую и жизнерадостную, жёсткую и мощную, меланхоличную и лиричную — не важно. В голове просто внезапно возникала мысль. Она могла промелькнуть, словно причудившийся в темноте всполох света — исчезает так же стремительно, как и появляется. Вот только после подобной вспышки в глазах ещё долго стоят круги от света. Так было и от мысли. За ней, словно зацепившийся за носок мамин длинный волос, тянулись и другие. И так по кругу, по бесконечной протоптанной колее, крутились-крутились-крутились… Как белка в игровом пластиковом колесе — без смысла и цели. И без остановки. Пока обессилевшая белка не вываливается из колеса, которое продолжает крутиться по инерции.       Джисон ненавидел такие моменты. Ненавидел мысли. И себя он тоже, в такие моменты и за такие мысли, ненавидел. Возможно именно в этом и заключалась причина мыслей.       Он так устал ненавидеть себя. Так устал от мыслей. Джисон просто хотел, чтобы всё это наконец прекратилось. Не в плане жизни, или способности думать. А просто это. Чем бы это загадочное это не было.       Иногда, насмотревшись этих заумных психологических роликов на ютубе, Джисон вставал перед зеркалом и смотрел в глаза своему отражению. Отражение смотрело в ответ и едва ли не задавало вопрос: «Что тебе мешает быть как все? Быть нормальным? Ты же смотришь в глаза мне, так в чём твоя проблема? Почему ты не можешь смотреть в глаза другим? Они тебя побьют, покусают, убьют? Минхо же не убивает. Минхо в глаза ты же смотришь. Едва ли дольше восьми секунд, но смотришь».       И Джисон ещё ни разу не сумел ответить на все эти вопросы. Умные люди с ютуба советовали сказать в отражение самому себе что-то по типу: «Я тебя люблю», или «У тебя всё получится». Но Джисону это всё казалось полным бредом и каким-то завуалированным способом развить что-то вроде раздвоения личности. Просто смешно даже думать о таком. Даже отражение считало идею полным отстоем, регулярно закатывая глаза на каждое появление Джисона в зеркале.       Поэтому Джисон молчал, но продолжал упрямо смотреть отражению в глаза. Может так он поймёт? Может, вглядываясь в собственное отзеркаленное лицо до его недалекого мозга, наконец, дойдёт, что же с ним не так? Почему он не может принять себя? Почему, умом понимая все свои плюсы, всю свою красоту как внешнюю, так и внутреннюю, он ещё ни разу не сумел поверить собственным глазам и собственному мозгу? Почему зеркало упорно отражало лишь изъяны?       Отражение в зеркале было очень даже ничего. Его можно было без натяжки назвать симпатичным, умным и талантливым. А вот у Джисона всё обстояло не так хорошо: щёки слишком круглые, ещё и на контрасте с тощим телом, чересчур женственной талией, косолапыми ногами и сбегающими от окружающих глазами. Таланты, может, и есть, но из-за обилия интересов каждый из них развит едва ли на приемлемый уровень. Что в понимании Джисона было «приемлемым уровнем», он и сам толком не знал, но определенно точно не дотягивал. Ума тоже кот наплакал — было бы иначе, может, и учился бы лучше.       Да и вообще от Джисона одни проблемы. Его, конечно, любят родители, им дорожит Феликс и, похоже, Минхо. У него славная аудитория в его блоге. Но им всем точно было бы лучше и спокойнее без него. С чего он так решил, а главное, где подтверждения такому суждению, Джисон не знал.       Джисон пинает никому не мешающий камень на тропинке. Одни проблемы от этого зеркала, что за дурацкие советы раздают психологи из ютуба…       — О чём задумался? — интересуется Минхо, опять воспользовавшись этим своим минховским шестым чувством. Реагирует на любое появление загонов.       — О зеркалах.       — Чего?       — Ты знал, — Джисон натягивает на лицу маску чрезмерной заинтересованности в теме, попутно расчехляя все свои познания о зеркалах. Кажется несколько месяцев назад он смотрел такую документалку, — что раньше зеркала делали с использованием серебра? Из-за этого во время особо солнечных дней отражения людей могли как бы сохраняться в зеркале. Типа как фотография. Поэтому, когда человек смотрит в старые зеркала, он может увидеть очень размытое отражение из прошлого и принять его за призрака. Думаю, отсюда и пошли все жуткие байки про зеркала.       Минхо добрую минуту сверлит затылок чуть оторвавшегося вперед Джисона (он готов поклясться, что чувствует этот взгляд на себе, как будто кто-то решил нагреть ему голову через лупу), а потом с сомнением тянет:       — Ты правда об этом думал, или находу сочинил?       Ну всё, приплыли, Джисон разучился врать. Не то чтобы он когда-то умел это делать… Но вот с родителями переводить тему и уходить от вопросов подобным образом обычно получалось.       — Ну вообще-то, я правда думал о зеркалах. Косвенно.       — Джисон. — Минхо всё ещё стоит за спиной, от чего лица его не видно. Зато руки, аккуратно опустившиеся на вздрогнувшую от неожиданности спину Джисона, тоже не видно, но вполне себе хорошо ощущаются. — Что тебя волнует?       Ветер к вечеру поднимается всё сильнее, раскачивая деревья и заставляя стволы поскрипывать от непривычных движений. Может, в скрипе сердца Джисона тоже ветер виноват? Не просто же так он слышит этот протестующий набат в ушах? Сердцам не пристало раскачиваться на ветру.       — Давай на лавочке посидим?       Они вместе находят самую далекую от пешеходных дорожек скамейку — она прячется в кустах разросшегося шиповника, с которого уже попадали листья, но из-за густоты веток уединенное место едва ли видно. Идущий впереди Джисон добирается до лавки на мгновение быстрее, чтобы стряхнуть с неё листья и в случае чего подложить кофту. У Минхо слишком хорошая кожанка для подобного использования.       После строгих протестов и упрямых возражений Минхо всё же позволяет Джисону использовать толстовку в качестве сидения. Но с условием. С условием, от которого тело Джисона покрывается мурашками (нет, ему вовсе не стало холодно без кофты), а лицо — краской.       — Удобно? — ехидничает Минхо, крепче прижимая к себе напряженного как натянутый нерв Джисона и плотнее запахивая на них обоих разом свою кожаную куртку.       «Он же специально это делает, — думает Джисон, активно осуждая себя за искреннее наслаждение ситуацией, — в отместку за то, что я снял кофту».       Какое-то время они оба сидят молча — укутавшись кожанкой и друг другом. Минхо самовольно закидывает ноги Джисона на свою коленку, игнорируя протесты со стороны, как будто там не человек возмущается, а пищит надоедливый комар. Джисон же в качестве мести берет другую ногу Минхо и водружает её поверх своих — получается такой многослойный бутерброд из ног. Они оба смотрят на это неудобное безобразие и глупо хихикают. Но положения не меняют.       Рука Минхо переползает с плеча на талию, попутно растирая продрогшую спину в одной лишь тонкой футболке. Джисон хотел было предложить пойти в кафе, чтобы не маяться дурью и не мерзнуть, но блуждающая по спине рука по какой-то необъяснимой причине заставляет молчать. Сам же Джисон берет в плен вторую свободную руку Минхо и растирает ледяные как у лягушки пальцы. Когда он подносит ладонь Минхо ко рту, чтобы согреть её тёплым дыханием, тело рядом едва заметно дёргается. Настолько незаметно, что Джисон бы и в самом деле не обратил внимания, если бы они не сидели на лавке как два слипшихся пельменя.       — Всё равно не понимаю, как ты можешь бояться людей. — Бурчит Минхо, не отрывая взгляда от своей руки в руках Джисона.       — А я их и не боюсь.       — Ну да. Вижу.       — Я боюсь не людей. — Уточняет Джисон, хихикая с обиженного тона Минхо.       Плохо ты, Джисон, свои мысли скрываешь. Или это кое-кто другой слишком хорошо их улавливает. Стоило одной такой просочиться в мозг во время прогулки с Минхо, как тот сразу же смекнул, в чём дело. Даже Феликс не всегда их улавливает, а ведь он знает Джисона как облупленного.       — А кого тогда? Гуманоидов под прикрытием?       — Минхо. — Перебивает Джисон, ловя взгляд напротив. — Ты же боишься высоты, так? Ты говорил, когда мы с тобой «Прогулку» смотрели. — Минхо, явно не понимая, к чему Джисон клонит, кивает. — Так вот. Ты боишься высоты? Или ты всё-таки боишься упасть?       Глаза Минхо расширяются от понимания, после чего он начинает хмурится. Похоже, он раньше об этом никогда не задумывался. Джисон продолжает.       — У меня так же. Я не боюсь людей. Я не ненавижу людей. Мне вообще люди нравятся. Я и сам людь так-то…       — Да, Джисон-и, ты именно людь.       — Не смейся, ты понял меня! Я к тому, что сам концепт людей мне очень даже импонирует. В том плане, что люди придумывают столько всего классного! Например аниме, чизкейки… Документалки про глубоководных рыб прикольные тоже люди снимают. Хотя мне было бы интересно посмотреть на документалки рыб про людей. Представь, вот заходишь ты такой в океанариум…       Минхо смеется, в шутку ударяя его по спине.       — Джисон.       — Сорян, отвлёкся. — Джисон подхватывает настроение друга, но довольно быстро сдувается, вспоминая, о чём вообще говорил. — Короче, да, люди мне очень даже нравятся. Они классные. Они делают невероятные вещи. И именно поэтому я их и боюсь.       — Потому что люди делают классные вещи? — неуверенно предполагает Минхо, почему-то переходя на шёпот.       — Потому что я никогда не смогу сделать что-то настолько же классное.       В моменты, когда они замолкают, ветер начинает завывать особенно звучно. Джисон ёжится от пробирающего холода и неосознанно жмётся ближе к Минхо, утыкаясь лицом тому в плечо. И дело вовсе не в том, что от взгляда Минхо хочется спрятаться, совсем нет.       — Ты сейчас прикалываешься? Джисон-и, да ты буквально самый талантливый, самый невероятный человек, которого я когда-либо встречал!       Теперь пришла очередь Джисона несерьезно колотить Минхо. Он пару раз ударяет того в грудь и страдальчески стонет, словно ребенок, который, дабы чего-то не слышать, закрывает уши руками и орёт громкое «А я тебя не слышу».       — Перестань…       — Да почему?!       — Ты же хотел научиться социовертности! — Джисон резко поднимает голову, пытаясь отстраниться, но Минхо прижимает его к себе обратно. Якобы обиженно бурча себе под нос проклятья, Джисон старается сделать вид, что ему совсем не нравится нынешнее положение их тел, а сам только и ёрзает, устраиваясь поудобнее. — Вот так она и работает. Я могу доверить тебе свои наушники, блокнот с текстами моих недопесен, коллекцию комиксов про Человека-Паука, свою жизнь. Да всё на свете! Но я никогда не смогу поверить твоим словам обо мне. Вернее даже… Я никогда не смогу поверить твоим хорошим словам обо мне.       — Почему?.. — шепчет Минхо и вдруг мягко вырывает свою руку из согревающей хватки Джисона. Вырывает и кладет тому на макушку.       У Джисона защипало глаза.       — Да потому что ты мне дорог.       Ну вот, теперь точно приплыли. Минхо молчит, и Джисон готов вырвать собственное сердце и вручить ему хлюпающий кровью орган. На, забирай, от него всё равно слишком много боли. Оно сжимается, колется и периодически перестаёт биться. И всё из-за тебя. Забери и почини. Возьми на себя ответственность.       Вот бы Минхо мог вместе с сердцем починить и мозг Джисона. Вот бы мог вытравить всех тараканов, что устраивают громкие пьянки в его голове по ночам, а потом полдня страдают от похмелья. Вот бы своими нежными руками, что одним своим касанием к спине, а теперь и к макушке, дарил спокойствие не только во время их встреч, но и всегда. Каждый день. Каждую минуту.       Джисон знает, что он эгоистичен. Но что ему ещё остаётся, если только с Минхо он забывает о своих страхах? Если только с Минхо он чувствует себя не как обычный ничем не примечательный Джисон, а как тот самый классный Джисон из зеркала. Который умный, красивый и талантливый. А главное, никому не мешающий. Который нужный.       Может, он правда нужен Минхо? Может, всё, что Минхо говорит о нём, всё-таки правда?       Но все эти дерзкие мысли, все хрупкие ростки надежды пока слишком слабы под напором орды тараканов и завывающего вечернего ветра. К тому же Минхо по прежнему молчит. Поэтому Джисон делает то, что и всегда.       Просто сводит то, что действительно важно, в шутку.       — Вот если ты навешаешь мне неправдоподобной лапши на уши и оставишь одного посреди туманного леса в окружении полуголых оборотней, то это да, это пожалуйста.       Минхо наклоняется и заглядывает в глаза Джисону.       — Ты только что сравнил себя с Беллой, а меня с Эдвардом?..       — …Заметь, не я это сказал, — слишком уж нервно посмеивается Джисон, отводя взгляд. — И ты уж точно не Эдвард. Он слишком рэд флаг, а ты не такой.       — Я польщён, — на лице расплывается довольная улыбка. Джисон хотел бы посмотреть Минхо в глаза, чтобы уловить реакцию того на свои предыдущие слова, но ему слишком страшно эту самую реакцию действительно поймать. — Уж лучше я буду Карлайлом.       — Боже, да ты просто обожаешь его! — восклицает Джисон настолько громко и резко, что аж сам пугается. Минхо хохочет.       — Эй, не осуждай меня! На такого мужчину грех не засмотреться!       — Что, Карлайл даже лучше меня?       Продолжая посмеиваться, Минхо умильно смотрит на надутого Джисона и вдруг опускает руку с макушки друга на щёку. Джисон резко теряет напускную обиду и тупо пялится на приближающееся лицо Минхо.       — Если бы мне пришлось выбирать между тобой и Карлайлом, — Минхо ведет большим пальцем по мягкой щеке Джисона и улыбается. Так тепло-тепло, будто над вечереющим парком внезапно вновь встало солнце. Джисон чувствует, что от этого тепла тает весь колючий лёд страхов и сомнений, затапливая талой водой лёгкие и не давая вздохнуть полной грудью, — я бы выбрал Хана Соло.       Пузырь наваждения лопается под возмущенный восклик Джисона и заливистый смех Минхо.       — Не бей меня, — хохочет Минхо, закрываясь от наигранно злого Джисона. А Джисон почти даже не притворяется. Потому что злиться куда проще, чем признаться самому себе, что он на самом деле так сильно хотел услышать, — Он же тоже Хан!       — Ах так? Давай я тоже между Томасом, Ньютом и Минхо из «Бегущего в лабиринте» выберу Минхо, потому что он тоже Минхо?       — Не знаю, кто все эти люди, но давай.       — Не смотрел? — тут же отвлекается Джисон, — погнали ко мне тогда, посмотрим?       — На ночь глядя?       — Останешься у меня. — вырывается у Джисона раньше, чем его отягощенный вагонами загонов мозг успевает подумать.       А пока Джисон переживает экзистенциальный кризис по поводу того, что, в отличие от того Джисона из прошлого перед первым приходом друга в гости, этот нынешний Джисон совершенно не волнуется от перспективы ночевать вместе, Минхо соглашается.       Уже ночью, после просмотренной первой части и лекции Джисона о том, как же всё на самом деле было в книге, Минхо, лежащий на расстеленном для него матрасе около кровати владельца комнаты, вдруг поднимает руку и находит ею чужую ладонь под одеялом. Джисон вздрагивает от неожиданности, но тут же переплетает их пальцы, как будто подобное между ними происходит каждый день.       — Я бы выбрал тебя. — шепчет Минхо, крепче сжимая руку.       Джисон не решается приподняться с кровати, чтобы посмотреть на друга.       — Чего?       — Если выбирать между тобой и Карлайлом. Я бы выбрал тебя.       И поскольку окна в комнате закрыты, и ветер уж точно не может завывать и раскачивать бедное сердце Джисона, как те деревья в парке, приходится признать, что дело всё-таки не в погоде.       — Я тоже выбрал бы тебя, Минхо.