Nightmares

      Мои ноги так устали, я больше не могу идти. Словно это путешествие длится уже целую вечность. Я бреду вдоль своего сознания, раздробленный и сломленный, в надежде найти ответы на свои вопросы: что случилось? Где я нахожусь? Как мне выбраться отсюда? Почему мне так больно?       Оглядываясь по сторонам, я вижу лишь унылое, серое место, в котором, кажется, не существует понятия звука. Я вижу темные следы на стенах, что напоминали деготь, проводя вдоль них рукой и чувствуя себя ещё хуже, чем до этого, словно эти следы принадлежали кому-то, кто боролся за свою жизнь. Это кровь? Что здесь произошло?       Я иду все дальше и дальше, даже не замечая, как в жутком помещении становится все темнее и темнее и как мне становится все тяжелее идти. Я не знал почему вообще передвигал ногами и шел куда-то, я не мог контролировать свои действия. Словно, кто-то шептал мне, куда нужно идти. Для чего — не понятно, но я шел, пока не оказался во тьме, что сильно меня пугала. В голове снова мелькают вопросы, страх. Я оглядываюсь и больше не вижу серых стен и черных пятен, что ещё больше тревожит. То место хотя бы выглядело безопаснее, а здесь, где нет ни света, ни хоть каких-то преград, становится ужасно страшно.       Я ощущаю, как вместе со страхом меня наполняет теснота. Словно, в этом месте все же были стены и они медленно сдвигались. Кислород кончался и я начал паниковать, оглядываясь вокруг, быстро и рьяно, выискивая хоть что-то, за что можно было зацепиться, чтобы только не умереть. Из горла вырывается крик и я начинаю неистово махать руками, чтобы только дотронуться до этих стен и попытаться отодвинуть их от себя. Мне тесно, мне страшно, мне нечем дышать. Вокруг ничего нет, нет никаких стен. Это все я!       Мне тесно внутри своего тела, а не этой комнате. Моя кожа плотно стискивает кости и мышцы внутри меня, перекрывая доступ к воздуху. Она зудит, словно, выходя из серой комнаты, меня перетянули плотной тканью, да так, что ребра потрескались, а остальные кости раздробило. Из меня вырывается рык и я начинаю чувствовать себя некомфортно. До зуда под мышцами, словно у меня чесались органы.

Эта кожа не моя! Она не моя!

      Я завопил, голыми руками разрывая свою одежду, раскидывая ошмётки, что исчезали в пустоте, пытаясь дышать, пытаясь избавить себя от оболочки. Я не знал, кто или что посадили меня в этот кокон, но я буду бороться! Ногтями я впиваюсь в свои плечи, лопатки, нащупывая кости, позвонки, надавливая так сильно, что пошла кровь. Вместе с этой кровью в меня, будто, проникал свежий воздух и я задышал.       Я весь мокрый от пота, мои сухожилия отказываются работать, но я желаю большего, я хочу дышать, хочу содрать с себя все! Плотно хватаясь за куски кожи, которой меня обернули, я потянул ее, со странным, непривычным звуком, разорвав на части, открывая вид на мясо, на свой внутренний мир. С каждым снятым слоем я чувствовал себя свежее, но мне было так больно. Руки трясутся, подо мной уже образовалась лужа, но я не сдамся.       Хватаясь ногтями за лицо, я начал яростно чесать его, пока хрупкая кожа не слезла, позволяя алой жидкости с громким всплеском политься на землю. Я был свободен. Я снова прозрел и стал собой… Пол подо мной проваливается и я лечу вниз. Я вижу лицо, на которое капает кровь, сначала медленно, а потом все сильнее и сильнее. Эта кровь моя? О нет, что я наделал! Протягиваю руки и вижу твое лицо, пытаясь помочь, пытаясь стереть все, но я делаю только хуже, потому что мои руки тоже перепачканы. Я чувствую свои слезы, я слышу мольбы из своих уст; я глажу твои волосы, что ещё больше пачкаются и извиняюсь. Извиняюсь так много, что с каждым словом эхо становится все сильнее, превращаясь в звон. Твоя кожа начинает отпадать. На твоём лице агония и ты кричишь. Кричишь так, что все остальные звуки затихают, а я не могу даже отвернуться. Я могу только смотреть. На тебя.

***

— И тут я проснулся. — Ебать, чел, вот это у тебя сны конечно. Как ты вообще спишь? — удивлённо спросил Ларри, у которого я сейчас сидел, пересказывая тот ужас, что я видел в своем кошмаре. Парень выглядел обеспокоенным, даже выбираясь из удобной позиции в кресло мешке, нагнувшись ко мне ближе, чтобы выразить сочувствие. Я лишь вздыхаю, крепче обнимая свои колени и уводя взгляд. Мне все ещё очень трудно об этом говорить, но что я мог сделать, когда Ларри напал на меня с вопросами прямо с порога, заметив мои уставшие глаза и тут же выпытывая причину. — Вот именно, что я как будто и не сплю. Я просыпаюсь в страхе посреди ночи, а потом боюсь засыпать обратно, чтобы только не увидеть все это снова, — я вытер глаз через глазницу протеза, ощущая, что они ужасно опухли. Ну да, я ведь весь остаток ночи проплакал. Когда в моих снах фигурирует Ларри, мне становится ещё тяжелее успокоиться. Да и вообще, когда я вижу дорогих мне людей, я перестаю мыслить здраво и в силах только тихо рыдать в подушку. — Ну и стрем, чел… Мне правда жаль, — он медленно встаёт и усаживается рядом, кладя свою ладонь мне на плечо, чтобы приободрить. Я улыбаюсь, чувствуя себя спокойнее. — Даже не смотря на то, что происходит, мне все равно кажется, что это все наяву. Просыпаясь, я даже чувствую боль в тех местах, в которых я ее себе причинил, — у меня совсем развязался язык. Рядом с ним мне трудно держать себя в руках и перестать рассказывать. Я вообще не планировал, что Джонсон будет знать о моих кошмарах и что они мне снятся даже чаще, чем нормальные сны. Хотя, я даже и не помню, снились ли они мне когда-то до инцидента с мамой и моим лицом.       Ларри замолчал на некоторое время, словно, не знал, что он может сказать, чтобы меня утешить. Я не винил его в этом, потому что и сам ужасно испугался бы, если бы мне такое рассказали. Что он может сделать? Да ничего и мне никто с этим не поможет. Даже мой психотерапевт трудно переносит мои сны, а таблетки делают только хуже. Это слишком для меня. Может, мне стоит просто… — Знаешь, а у меня есть одна мыслишка! — вдруг оживился Джонсон, кажется, зная решение на все проблемы. — Когда-то Тодд мне рассказывал о том, насколько реальность влияет на наши сны. Это очевидно, что чем больше хуйни ты пережил, тем чаще и страшнее у тебя будут кошмары. Но также он рассказал как с этим бороться. Короче, — он заулыбался, поднимаясь с места. — Наше качество снов очень зависит от настроения и, чтобы сделать сон ярче, нужно испытать как можно больше радостных эмоций, чтобы отогнать все это дерьмо. Конечно, оно имеет и обратный эффект, потому что любые сильные эмоции, даже положительные, могут приводить к кошмарам, но эй! У нас есть восемьдесят процентов успеха, чувак! — он говорил об этом так воодушевленно и уверенно, что я даже сперва не узнал Ларри, чей словарный запас состоял из слов «типа», «чел», «мужик», «короче» и «вот дерьмо». Тодд на него очень хорошо влияет. — И… Что ты предлагаешь? — Как что? Я хочу принести в твой день как можно больше положительных эмоций, чтобы ты и думать не мог о всех этих твоих ужасах, что скажешь? — он нагнулся ко мне, вдруг хватая подмышками и одним рывком подымая меня на ноги, заставляя вскрикнуть от испуга, но потом тихо засмеяться. Мне даже нравилось, когда я становился, будто, невесомым в его руках, подлетая до небес и на секунду чувствуя себя птицей, что не была скована клеткой собственного сознания. — Ларри, ты сумасшедший, — я смеюсь, с неловкостью поднимая голову и смотря в его большие, щенячьи карие глаза, что под светом ламп сияли гораздо ярче. Хотелось бы мне утонуть в них. — Вот видишь, ты уже получаешь положительные эмоции! Со мной тебе не соскучиться, уж поверь, — Джонсон и сам широко улыбался, вальяжно заправляя прядь темных волос за ухо, словно леди. Моя улыбка после этого жеста стала такой же широкой и я понемногу стал забывать о том, что ночью я совсем не мог спать. Сейчас это не важно, так как я проведу целый день с Ларри!       Обычно я стеснялся оставаться у него надолго и делить с его семьёй их еду, однако я всегда хотел остаться подольше, хотел поболтать с ним, послушать его нелепые шутки или просто посидеть рядом, пока он занят. Ларри был невообразимым и я не мог поверить, что такой классный человек был моим другом. Я даже закрывал глаза на его лексикон, на его судимости за взлом и кражи, потому что Джонсон правда хороший человек. Он просто любит приключения на свою задницу и никогда не упускает возможности вляпаться в какое-то дерьмо. — Ладно, давай начнем наш охуенный, весёлый день. Сначала я хотел бы потанцевать с тобой, — он ехидно улыбнулся, а я вдруг скривил лицо, отходя от патлатого на шаг. — Знаю, что ты этого не любишь, но в этом все веселье! Я тоже ужасно танцую, давай, чувак!       Ларри подошёл к магнитофону, включая диск, который там стоял. Это была громкая, энергечная песня в стиле Ларри, то есть в стиле металл. Я снова засмеялся, но вдруг напрягся, когда этот маньяк стал подходить ко мне ближе, выставляя руки, словно медведь. Если он меня схватит, то мне ни за что не отвертеться от него! Я пячусь назад, прекрасно зная, что если я не отойду в сторону, то мне не поздоровится. У него нереально сильная хватка, я даже при желании не смогу вырваться. — Салли-Кромсали-и-и… Тебе не убежать от меня, — ехидно проговаривает Джонсон, надвигаясь ко мне все увереннее и увереннее. Я продолжаю отходить назад, но вдруг врезаюсь в полку с книгами, комиксами и художественными принадлежностями. Бежать некуда. Зверь уже близко!       Я быстро моргаю, а Ларри даже не думает останавливаться, наконец-то хватая меня и крепко обнимая за талию, прижимая к себе. — Господи, Ларри, я ни за что не буду танцевать! Пожалуйста, придумай что-нибудь другое! — я уже начинаю хныкать от беспомощности, но этого монстра не остановят никакие мольбы. — Нет, Фишер, ты будешь делать то, что скажет твой господин Ларри, — жутким, но до смешного комичным голосом, проговорил он, всё-таки пробивая меня на смех, заставляя сдаться и перестать так яро брыкаться. Мои руки повисли вдоль его тела, а на лице друга появилась улыбка. — Ладно, начнем наш урок, мистер Фишер. Ставь свои ноги на мои, я тебя поведу.       Я послушно сделал так, как он попросил, чувствуя себя очень уютно в руках лучшего друга, который так бережно обнимал меня. В его объятиях было так тепло и хорошо, что я невольно захотел спать, но быстро привел себя в чувства, так как Джонсон уже взял меня за руку, вторую ладонь оставляя на моем теле. Свою же руку я положил на его плечо, потому что некуда было больше, и ответно сжал его ладонь в своей. Окей, это было приятно, но ужасно неловко, однако мой патлатый друг, как будто, вообще не ощущал стеснения, со мной наперевес пройдя в центр его большой комнаты, стараясь не наступить на всякий мусор, что тут валялся.       Гитарное соло разрывало динамики, заставляя меня чуть покачивать головой в такт. Если честно, я бы лучше просто вертел головой в стороны, как мы обычно делали, пока бы шея не начала болеть, но у моего друга были другие планы. Он переставляет ногу в сторону, из-за чего и моя нога тоже двигается за ним. Однако, в этой позиции было трудно не упасть, поэтому я прижался к другу чуть плотнее. — Я этому учился ещё в началке. Мама сказала, что это будет полезно для выпускного и всяких школьных вечеринок, но бля, меня даже никто не позвал и все девчонки, которых звал я, тоже отказывали. Вот и спрашивается: нахуя я угробил два года своей жизни на этих ебливых танцах, — злобно вздыхает Джонсон, переставляя и другую ногу, описывая квадрат на одном месте, пока я, подняв на него голову, с усмешкой выслушивал его душевную тираду. — Ну почему угробил? Вот, ты сейчас танцуешь со мной, очень даже пригодились твои навыки, — засмеялся я, чуть приободрив лучшего друга, на что он также подхватил мой смех, крепче стискивая руку на моей талии. — Да, но ты не девчонка и это даже не выпускной! Пропал мой «талант», — он драматично скорчил грустную гримасу, пока я продолжал веселиться с его глупой игры, как вдруг я ощутил, будто падаю, резко впиваясь кулаками в футболку Ларри, боясь стукнуться головой о землю. Не хочу потом череп по кусочкам собирать. Но, благо, это не моя неуклюжесть. Это Ларри решил выебнуться и аккуратно наклонил меня, как это делают в фильмах, например, или в телешоу про танцы (я слишком часто грешил промывкой мозгов через просмотр телевизора с Гизмо. Без него я не мог начать свой выходной).       Я кинул свой взгляд в его глаза и заметил эту ехидную улыбку, ощущая как его длинные локоны щекочут мою шею. Я смутился, но мне было приятно, что он держит меня, а не просто решил приколоться и уронить на пол. Я и сам заражаюсь тупой улыбкой, неловко смеясь от того, как интимно это выглядело. Он, кажется, просто держал меня, но мы были так близко.       Мы застыли в этой позе всего на секунду, когда Ларри потянул меня обратно и снова прижал к себе. В эту минуту меня уже не волновали мои кошмары, мои мысли и даже то, что музыка, под которую мы танцевали, совсем не подходила под типичный вальсовый марш, что мы вышагивали, а точнее Ларри, ноги которого сами вели меня за ним. Мы выдерживаем молчание какое-то время, просто глупо танцуя, когда вдруг Джонсон заговорил снова: — А ты говорил, что плохо танцуешь. Да у тебя охуенно получается! — Если бы ты не вел меня за собой, я бы даже шагу не сделал, — возразил я, чувствуя как мое лицо горит от смущения. Боже, что он делает со мной? Почему я себя так чувствую? Мне становилось дурно, но в хорошем смысле и теперь я, кажется, даже полюбил танцы. Мне хотелось продолжить, но теперь уже стоя на земле, а не на ногах Ларри. Мне тоже хотелось двигаться и вытворять все эти штуки, что он вытворял со мной.       Сойдя с его обуви и встав на ковер, я взглянул вниз, чтобы не наступить на его штанину и попробовать самому. Патлатый не прерывал меня, просто наблюдая, когда я сделал первый шаг. В такт мне, Ларри отклоняется назад, ступая и наши ноги начинают медленно двигаться в такт друг другу. Мы чувствовали себя так уверенно, не боясь отдавить кому-либо пальцы, вычерчивая квадрат и цепляясь так крепко, боясь отпустить и сбиться с ритма, что мы придумали себе сами. Это было волшебно, словно во сне. — Нихуя себе, Сал! Да ты прирожденный танцор, — усмехается Ларри, отпуская мое тело, но держа за руку, призывая покрутиться, как это иногда делают. Я уверенно улыбнулся, но эта уверенность быстро спала, когда я попытался сделать новый шаг, оступаясь и начиная падать. Боже, я такой неуклюжий!       С громким визгом я спотыкаюсь о собственные ноги, готовясь встретить лицом твердый пол, но Ларри, не позволяя мне упасть, с силой тянет меня на себя, заставляя врезаться в его грудь, обвивая меня руками. — Осторожнее, — с усмешкой процедил он, чуть отстраняясь, а я лишь краснею, наконец-то отпуская его и начиная неловко чесать затылок. — Нет, Ларри, у меня и вправду две ноги левые, — с досадой, тихо проговорил я, отступая, но чувствуя себя гораздо бодрее и лучше. Рядом с Джонсоном я мог хоть горы свернуть. — Ладно, ты прав, на сегодня танцев достаточно, — он размял плечи, тоже немного устав от монотонных движений и крепких поддержек, решая, что на сегодня мы могли закончить и приступить к чему-нибудь другому. — Если ты думаешь, что на этом моя увеселительная программа закончилась, то ты ошибаешься. У меня есть ещё несколько вариантов для тебя. — Я тебе удивляюсь. Тебе правда не в тягость со мной возиться? — Конечно нет, Сал, ты же мой самый лучший друг! Да я и сам не против хорошо провести время. Мы с тобой в последнее время нечасто видимся и я бы хотел всеми силами исправить это, — искренне признался Джонсон, снова вгоняя меня в краску. Ларри всегда отличался особой честностью и откровенностью. Он мне никогда не врал и я всегда мог на него положиться. Даже сейчас, вкладывая в его теплые руки свой хрупкий разум, я не сомневался в том, что он сбережёт его и, может, даже укрепит, не позволяя так легко разбиться. Я не могу перестать улыбаться, пальцами поглаживая манжет своего свитера и осознавая, что я хочу провести все выходные с ним, вместо того, чтобы запереться в своей комнате и играть на гитаре целыми днями, размышляя о том, что же я такого сделал, что вселенная меня так возненавидела.

***

      Время было около девяти вечера. За все время, что я пробыл у Ларри, мы не выходили из его комнаты, занимались всяким. Он научил меня гадать на картах и использовать обманные маневры, мы учились вскрывать замки с помощью скрепок и заколок, а так же устроили турнир по видеоиграм, где я его уделал, в этот раз, в сухую. Я был слишком хорош, чтобы меня можно было победить.       Сейчас же Ларри решил занять меня рисованием, пусть и знал, что у меня ужасно получается. Он верил в меня и сказал, что я могу делать все, что только захочу, предложив для начала нарисовать вазу, что стояла в конце его комнаты на тумбочке. Эту вазу они с Эш сделали когда-то в художественном классе. Она, на самом деле, была довольно стремной. Было ощущение, что сначала они сделали нормальную вазу, а потом начали над ней издеваться, сплющивая и растягивая снова, уничтожая ее черты и превращая в монстра. Но, не смотря на это, она мне очень нравилась. Было в ней что-то такое, что меня зацепило. В нее была вложена душа, позитивные эмоции, которые друзья получили, когда лепили ее. Даже раскрашена она была необычно: вся в полосах, подтеках, пятнах.       На ней было столько разных цветов, что глаза разбегались, но Ларри говорил, что прикол был не в том, чтобы нарисовать каждую кляксу идеально, а в том, чтобы передать свое ощущение от этой вазы, эмоции, которые ты испытываешь. Он даже рассказал мне, что они с Эшли рисовали ее как интересное упражнение и у каждого получилось очень по-разному. В рисунке Ларри было больше динамики, цвета так и рвались наружу, желая выплеснуться из холста и выйти в настоящий мир, а вот у Эш работа вышла спокойной и размеренной, а ее кляксы выглядели так продуманно, словно в каждом мазке она пыталась рассказать историю. Это даже вдохновляло и я взялся за работу, следуя совету Ларри не передавать на картину действительность, а просто позволить воображению вести меня вперёд.       Он дал мне весь арсенал, все свои краски и сказал, что я могу потратить их все, если только захочу. Главное, чтобы я наслаждался этим и был свободен в своем выборе. Мне было приятно, что он доверял мне свои личные вещи, потому что по рассказам той же Эшли, Ларри сцеплялся со всеми, кто трогал его кисти, краски или другие материалы для рисования, даже один раз чуть не поругался с Эш за то, что она испачкала его любимую баночку для воды. От этого я ощущал себя почти что избранным, ведь Джонсон совсем не волновался о том, что я сделаю с его вещами.       А пока я рисовал, неспеша двигая рукой и выводя узоры, Ларри сидел на стуле рядом, скрючившись, закинув ногу на ногу и рисуя что-то в своем скетчбуке, тоже решая немного помолчать и отвлечься. Из динамиков довольно тихо играли «Sanity's Fall» и я погрузился в свои мысли. Ваза у меня получалась, кажется, даже уродливее, чем в жизни, но я старался не унывать, добавляя цвет и отдавая предпочтение голубому и красному. Не знаю почему меня так потянуло на эти два цвета, но, накладывая их на холст, я ощущал себя увереннее, будто бы зная, что нужно делать. Изредка мы переговаривались с Джонсоном, обсуждая насущные проблемы и шутя глупые шутки, что придавало нашим посиделкам особенную, домашнюю атмосферу. Лиза должна вернуться поздно, так что мы были в своем распоряжении аж до поздней ночи. — Совсем из головы вылетело спросить: а что ты рисуешь? — я отвлекся от холста, сложив кисть на край мольберта, после чего взглянул на Ларри, что был похож на старого деда или на улитку, сидя так странно, что это вызывало у меня смех. Его блокнот был развернут ко мне так, что я не мог увидеть, так что я даже понятия не имел, что там может быть. Ларри нечасто показывал мне свои зарисовки, а скетчбуки — тем более, поэтому я был не в курсе. — Да так… Захотелось тебя нарисовать, — буднично ответил он, поставив меня в ступор. Но я не подал виду, продолжая: — Ха, это наверняка довольно просто, учитывая, что у меня одно и то же выражение лица, — я решил пошутить, посмеявшись, но Джонсона, судя по его лицу, эта шутка не впечатлила и вместо смеха он просто серьезно взглянул на меня. Я вмиг напрягся. — Это не так. Конечно, я согласен, что твоя маска никак не меняется, только ракурс, но я рисую не ее, — Джонсон меняет позу, садясь прямо, но чуть горбясь, засовывая карандаш себе за ухо. — Возможно, ты не замечал и тебе об этом ещё никто не говорил, но у тебя очень выразительные глаза. Как бы ты себя не чувствовал — твой взгляд может рассказать об этом за тебя. Также твой язык тела. Твои движения тоже иногда выдают твое настроение.       Я опешил, вылупившись на Ларри, словно он только что спизданул что-то странное (хотя так оно и было), пытаясь осмыслить все то, что он мне только что выдал. У меня? Выразительные глаза? Это же бред какой-то. Как можно понимать эмоции человека, никогда не видев его лица. — Я тебе не верю. Не возможно просто взять и угадать эмоцию через взгляд. Ты просто стебешься, — я скрестил руки на груди, возмущенный его суждением, но, вместо того, чтобы начать яро размахивать руками и доказывать свою точку зрения, Ларри просто открыл скетчбук и показал мне то, что он рисовал. Это был мой портрет. Я был повернут в профиль, в моих руках была кисть и я заметил, что мой протез был прорисован не очень явно. Да, тут были штрихи, но бо́льший акцент был, и впрямь, на глазах. Они казались такими живыми, задумчивыми, я видел каждую ресницу, каждый блик. Руки тоже были прорисованы достаточно детально. Было ощущение, что он просто перенес фото на лист бумаги.       Я даже невольно застыдился того, что вообще возразил его мнению, напрягаясь. Он действительно знал о чем говорил. Однако, его взгляд не выражал злости или недовольства тем, что я не разделил его точку зрения, поскольку, он, будто знал, что я буду против этого. Он слишком хорошо меня знал. Посмотрев ещё пару минут, я, борясь с желанием полистать ещё и посмотреть дальше, отдал ему блокнот и почесал затылок от неловкости. Я часто так делал, когда чувствовал себя неуверенно. — Пойми, Сал, ты просто не понимаешь как я тебя вижу со стороны. Твои эмоции для меня абсолютно понятны и мне даже не нужно видеть твое лицо. Это та привычка, которой я научился за то время, что тебя знаю, — он говорил серьезно, а я прикусил губу, уводя взгляд и, подтверждая свои слова, Ларри вдруг выдал: — Сейчас ты стыдишься. Может, даже кусаешь губу. Ты постоянно бегаешь глазами, когда волнуешься и тебе трудно держать со мной зрительный контакт, — Джонсон усмехнулся, уверенный, а я был побежден. — Ладно, твоя взяла, прости, что сомневался, просто, я никогда не общался с кем-то, кто скрывает свое лицо, как я… — Да ладно тебе, чувак, тебе не нужно передо мной оправдываться, я же все понимаю, — он снова похлопал меня по плечу и отложил блокнот на столик с красками, поднимаясь со стула. — Окей, а теперь посмотрим, что ты у нас сотворил… Ого…       Как только его взгляд коснулся моего холста, он и сам потерял дар речи, словно, я нарисовал совсем не то, что он ожидал, резко замолчав и внимательно разглядывая каждый мазок. Джонсон часто моргает, наклоняясь и смотря поближе. Я вдруг снова испугался, что он так смотрит, потому что это оказалось хуже, чем он представлял. Конечно, я же совсем не художник, как он, я ничего не умею и все, что я делаю, идёт через жопу, но вдруг Ларри заговорил, чем поставил меня в ещё бо́льший ступор, чем до этого: — Нихуя себе, Салли, да это ебучий шедевр! Почему ты не говорил мне, что мыслишь как великий художник? — он повернулся ко мне с широченной улыбкой, гордый тем, что я сотворил, хотя на холсте было изображено больше месиво из цветов, чем что-то внятное, но, кажется, Джонсону это и понравилось. — Как будто ты просто притворялся, что не умеешь рисовать, чтобы потом меня удивить. Это был твой, план, да? — Что? Боже, Ларри, нет. Мне приятно, что тебе кажется это таким крутым, но я правда просто последовал твоему совету и нарисовал то, что чувствую, — я нервно почесал предплечье, пряча от него глаза. Я и так не могу оправиться от смущения, а тут он смущает меня ещё больше своим этим щенячьим восхищением. Я просто не могу быть собой рядом с ним. Будто бы я превращаюсь в другого человека. Такого честного, что не боится своих эмоций. Я был почти нагим перед ним, будто без протеза: смотрел ему в глаза, широко улыбался, как будто он видит это, хотя, кажется, я не забывал его надеть, когда выходил. Для пущей убедительности я даже притронулся к лицу. Протез все ещё был на мне и я ощутил, что мне тяжело дышать. С ним это было ужасно трудно. В таком случае, что со мной творится? — Черт… Но это правда восхитительно! Давно не видел столько эмоций на одной картине. Сал, можно я ее себе оставлю, пожалуйста? — он сложил руки в умоляюще жесте, а я просто не мог отказать этому взгляду. — Конечно. Все равно мне негде его будет хранить. Пусть останется у тебя. — Спасибо, чел! — он приобнял меня за плечи и снял с мольберта холст, бережно отставив его к стене, чтобы никто не споткнулся об него и не испортил. Мне было так приятно, что через слой краски он мог увидеть меня, опять же, будто я открыл перед ним свое истинное лицо.       Пока я улыбался и радовался тому, что мой день проходит как нельзя хорошо, я вдруг услышал скрип входной двери, а потом нежное и дружелюбное: «Ларри, я дома!» Это была Лиза. Но стоп, если она уже дома, то который сейчас час? Я метнул свой взгляд на часы, что стояли около постели Ларри. Уже без двадцати полночь! Сколько я тут сидел?       Паника охватила меня, а что, если отец узнает? Он не очень любил, когда я сильно задерживался, не предупредив его об этом, уже боясь, что мне придется снова выслушивать его тирады о том, что я всегда обязан держать его в курсе, ведь мало ли со мной что-нибудь случится. Конечно, было приятно, что он не забывал о моем существовании и даже заботился, пусть и в своей манере, однако получать нагоняй совсем не хотелось. — Черт, Ларри, мне нужно бежать домой! Отец меня порвет, если узнает, что меня все ещё нет дома! — я подорвался с места, в попыхах проверяя, не забыл ли я ничего, но тут вдруг Джонсон хватает меня за запястье, пытаясь остановить мою панику, чуть улыбаясь. — Расслабься, чувак. Может, ты сегодня останешься ночевать? Я могу побыть твоим ловцом снов, так как наши упражнения могут возыметь отрицательный эффект, если ты будешь так метаться. Да и, если тебе хуйня приснится, я буду рядом и тебе будет не так тревожно, — предложил он и, на самом деле, эта мысль показалась мне дельной. Мне так часто было страшно и одиноко после того, как я подрывался один, в своей комнате, что последнее, о чем я мог желать в такие моменты, так это о Ларри рядом со мной. Я снова прикусил губу, сомневаясь и думая, но тут вдруг в комнату зашла Лиза, чтобы поздороваться. — Ой, приветик Сал! Не знала, что ты у нас остаёшься. — Привет, Лиза… Ну, я собирался уже уходить, мой отец ещё не знает, что я здесь, — возразил я, перебирая свои пальцы, но женщина лишь устало улыбнулась и сказала: — Ни слова больше, я позвоню твоему папе. Я думаю, что он будет совсем не против, — Лиза потрепала меня по голове, после чего чмокнула в лоб сына, на что он смешно скривился. — Только пожалуйста, не шумите сильно, завтра я тоже выхожу на работу с самого утра. Все, не буду мешать, еда в холодильнике, — она обняла нас обоих и удалилась. В который раз я убеждаюсь в том, что Лиза была невероятной женщиной. Она даже чем-то напоминала мне мою маму, по крайней мере такой, какой я ее помню.       Ларри спародировал победную мелодию, плюхаясь на кровать с разбегу, стягивая с ног обувь. Из-за того, что мы, бывало, бродили между нашими квартирами целый день, мы не снимали обувь, а потому, когда оказалось, что и целую ночь мы проведем вместе, Джонсон расслабился и избавился от обуви и носков. Я сделал то же самое. — Ладно, твоя взяла. Но спать-то я где буду? — сев рядом с ним, но все равно держа дистанцию, спросил я, наконец-то снимая с волос резинки, позволяя голове немного отдохнуть от прически, что держала ее в напряжении. Положив их на тумбочку, я зарылся руками в волосы, разминая кожу. — Со мной. В смысле в кровати. Места хватит, я во сне несильно ворочаюсь. Другой матрас есть у мамы, но она уже спать пошла. Надеюсь, тебя это не смущает, — он сделал наигранно соблазнительное лицо, после чего наклонился ко мне, словно подкатывая. Вот же дурак. — Нет, чего мне стыдиться, — я засмеялся и после моих слов мы потихоньку собирались укладываться спать. Из шкафа Джонсон достал ещё одно одеяло, более тонкое, которым он обычно укрывался летом, чтобы у меня было хоть какое-то личное пространство. После этого мы почистили зубы, а точнее почистили их по очереди. Джонсон даже откопал для меня новую щётку в ящичке под раковиной.       Я умыл лицо, достал ненастоящий глаз. Перед этим, конечно, пришлось ещё минут десять уговаривать Ларри, чтобы он вышел, потому что тот ужасно хотел посмотреть на то, как я достаю глаз. Он считал, что это будет круто, все просил, даже умолял, но у него не вышло и с усилием я выгнал его. Он иногда слишком любопытный. Спасибо хоть под протез не просит заглянуть, иначе я бы точно обиделся.       Закончив с водными процедурами, я одолжил у Джонсона одну из его чистых футболок, так как ничего своего у меня с собой не было и мы легли в кровать, поделив одну подушку на двоих. Протез я оставил на себе, так как, в отличие от Джонсона, я ворочался уж слишком часто и мог случайно напугать его посреди ночи, чего я совсем не хотел, однако, я встретил сопротивление. — Ты что, в маске спать будешь? Совсем сдурел, это же неудобно! — вдруг нашелся Ларри, хмуро смотря на меня. — Не вижу никакой проблемы. Ну и что, что неудобно, зато у тебя не будет кошмаров тоже, — я решил пошутить, но Джонсон, кажется, несильно оценил прикол, а потому только скрестил руки на груди, вскидывая брови. Мы молчали какое-то время, смотря друг на друга, как вдруг Ларри, кажется, придумав отличное решение, подал голос снова: — Давай так: я буду спать лицом к стене и обещаю не поворачиваться на тебя. Ты можешь спать спиной ко мне. А утром, если я вдруг проснусь раньше, я обещаю, что даже не взгляну на тебя. Идёт?       Выслушав его, мне показалось, что это может быть хорошим решением для нашей ситуации, а потому, немного подумав, я со вздохом согласился. У меня не было причин не верить Ларри. Он мой самый лучший друг и он никогда мне не врал.       Негласно мы отвернулись друг от друга и я, стараясь не паниковать, аккуратно снял протез, прикрывая лицо волосами, на всякий случай, кладя маску на пол и медленно укладываясь. Ларри был прав — так было гораздо удобнее, а его подушка казалась такой мягкой, что я даже не заметил, как уснул, наконец-то не боясь того, что мои кошмары подкрадутся ко мне и разорвут меня вклочья.