macroglossum stellatarum

Впервые это происходит, когда она навещает Оньянкопона, временно вынужденного находиться под своеобразным «домашним арестом». — Ты в порядке, Ханджи? — обеспокоенно спрашивает тот, пока её выворачивает за ближайшим кустом глицинии. Прекрасное растение с летучими фитонцидами, экстракт которых не так давно начали использовать для лекарства от туберкулёза. Ханджи знает многое о ядовитых и лечебных свойствах тех или иных растений. По юности получала букеты от Майка и других ухажёров, но никогда не понимала, в чём их ценность. Леви никогда не дарил ей цветов. Леви загонял для неё титанов наживую и вручал свои ножи для пыток Саннеса. — Лучше всех, — в ответ хрипит Ханджи и показывает большой палец вверх, восстанавливая дыхание. Из травы на неё грустно смотрит скудная лужица желчи и чая – всё, что было в желудке за сегодняшний день. От новости о том, что «добровольцев» взяли под стражу, она не могла впихнуть в себя ни крошки, да и, будучи на ногах чуть ли не с самого рассвета, не имела возможности даже присесть до того, как пришла к Оньянкопону. Обычно о таких базовых вещах, как приёмы пищи, процедуры гигиены и сон, ей напоминали Моблит или Леви. Ни того, ни другого сейчас рядом нет – ну, по разным обстоятельствам, конечно... — Не обращай внимание, нервы, — машет рукой, возвращаясь. — Пойдём, у нас ещё много дел. Нервы. Недосып. Переутомление. Синяки под глазами, излишняя бледность, отсутствие аппетита, тошнота, ночные срывы на хлеб со сливовым вареньем и молоком – потому что казалось, будто если она не съест именно это сейчас, то наступит не то, что «Гул Земли», а Геенна Огненная разверзнется, или как там говорил Оньянкопон, когда однажды рассказывал им с Армином об одной из ветвей материковой религии всю ночь напролёт?.. Ханджи списывает всё на стресс. Ей некогда думать о том, что с ней что-то не так, в то время как вокруг происходит тотальнейший пиздец – точнее, он и происходил, и будет происходить потом в ещё большей степени, если сейчас не начать делать хотя бы что-то. «Хотя бы что-то» – в принципе, отличное описание её рода деятельности на данный момент. «Хотя бы что-то» – весь возможный максимум, при котором, и то, разрывает на несколько частей. Кто вообще будет думать о недосыпе, недоедании, недомогании (а также всех остальных собственных недо-) и о какой-то там тошноте, когда на носу несколько потенциальных варинатов войн и уничтожений? Точно не Командующая Разведкорпуса. Эрвин на её месте точно думал бы в первую очередь о благополучии человечества, а не о том, что у него в организме происходят какие-то непонятные приколы. И, несмотря на то, что внутренняя учёная с глубокими познаниями в медицине бьёт тревогу, Ханджи мысленно засовывает это в глубокий ящик с небрежной надписью «на потом». Когда это «потом» наступит и наступит ли вообще – вопрос хороший. Ответа у неё, увы, пока что нет.

***

Второй раз случается, когда Флок, сукин сын, натравливает кадетов-новобранцев на Шадиса – сразу после этого, уходя на негнущихся ногах за остальными йегеристами, Ханджи останавливается у ближайшего угла здания. Осознать произошедшее тяжело, в голове попросту не укладывается, как до всего этого дошло. И это блядски больно – морально, по большей степени, но физически тоже становится ощутимо хреново. Сначала ей кажется, будто она сейчас потеряет сознание, потому что перед глазами начинают плыть цветные пятна, но потом тошнота подкатывает к горлу так резко, что один из её «провожатых» едва ли успевает брезгливо отступить, дабы не испачкать себе ботинки, стоя слишком близко. Ханджи плевать в тот момент, что скажет этот мудозвон – что конкретно этот, что любой другой из сопляков-йегеристов, включая Флока. Она рвёт до лопающихся на щеках капилляров, после жадно втягивая воздух носом. Впрочем, невелика потеря – овсянку на завтрак Ханджи никогда не любила. Незрячий глаз, точнее, пустая глазница, под повязкой пульсирует, несмотря на то, что рана уже несколько лет как затянулась. Такое иногда бывает, особенно при перенапряжении, и это даже помогает отвлечься от горечи после увиденного. Охлаждает голову, потому что ещё с пару минут назад гнев и ярость клокотали внутри. Найти возможность и перерезать Флоку горло его же клинком от УПМ – не так уж и сложно, даже в наручниках, когда ты в отчаянии. Когда твоего бывшего Командующего и, по совместительству, первого мужчину, вызывавшего в юности учащённое сердцебиение, так сильно отмудохали у тебя на глазах. Ей бы хватило манёвренности, ловкости – опыта, в конце концов! Но это, вероятно, было бы последнее, что она сделала, а тратить свою жизнь на одного лишь рыжего неблагодарного засранца Ханджи не хочется. По крайней мере, точно не сейчас. А вот когда она видит едва ли живого Леви… Тех самых манёвренности и ловкости хватает лишь на то, чтобы с горем пополам вытащить их обоих из-под носа йегеристов, а после отстрелять тех, кто был «на хвосте». Тех, кто был под её командованием ранее, под её ответственностью, тех, кого она могла потрепать по волосам за успешное выполнение задания, кого могла подколоть по любому поводу – ведь молодёжь часто смущается от той или иной мелочи. Совсем же зелёные пацаны ещё, которыми так легко манипулировать и которым так легко внушить любую идею, играя на чистом юношеском максимализме, что и сделал Флок… хотел ли Эрен именно этого? Ханджи очень сомневается, что вся свистопляска с йегеристами – то, какую цель преследовал их отчаянный идиот. Но, в любом случае, что бы Эрен там ни хотел, расхлёбывать последствия приходится им. И последствия эти будут ещё куда масштабнее, чем переворот сраных йегеристов.

***

Третий раз случается, когда Леви ещё в отключке. Одежду нужно просушить, и, избавившись от слежки, теперь хотя бы реально развести огонь. Ханджи хватает лишь почуять запах горелых веток – и она едва ли успевает отбежать чуть в сторону. Не блевать же прям в костёр… И вот тогда… тогда накрывает осознанием. Её последние месячные были за пару недель до визита в Марли. Ханджи откладывает эту мысль на потом. Сейчас есть первоочерёдные задачи, следует сосредоточиться на них, несмотря на то, что больше всего хочется просто залезть к Леви под плащ и уснуть, желательно вечным сном. Сколько она не спала нормально? Слишком долго, но, опять же, недосып – херня, особенно по сравнению с дышащим через раз сильнейшим бойцом человечества рядом. Холодно даже возле огня, с влажных волос стекают капли воды. Делая Леви искусственное дыхание, Ханджи чувствовала, что губы ледяные у них обоих, только у Аккермана они были ещё и с привкусом крови. Не то чтобы непривычно – в иных обстоятельствах, целуясь с этим упрямцем и ощущая металлический вкус на языке, Ханджи лишь усмехалась. Леви – тот ещё чистюля, но это не мешало им зажиматься на адреналине после товарищеского спарринга или даже во время вылазок за стены. — Я, конечно, соскучилась за этот месяц, но не думала, что наша первая встреча будет такой, — бормочет Ханджи, зашивая ему лицо. Разговоры, даже если собеседник без сознания (или если собеседника вообще нет), на самом деле, очень классная штука. Нанаба когда-то крутила у виска, слыша, как она говорит сама с собой, дразнила, мол, с ума сходит. Похоже, оказалась права. — По плану у меня было, по крайней мере, встретить тебя с грязной головой и крепким чёрным чаем. Всё просто, схема проверенная: Леви затаскивал её в ванную и отмывал до скрипа, Ханджи затаскивала его в постель и… ну, мягко говоря, выжимала все соки. Тоже до скрипа – кровати, как минимум. А иногда и не только. Не то чтобы Леви был когда-то против, справедливости ради. Разве что в их ранние чуть за двадцать, когда эти специфические отношения между ними лишь зарождались… хотя, это и сопротивлением-то было не назвать – так, заигрывания двух любителей острых ощущений в брачный период, взаимное «дёрганье за косички», заканчивающееся, обычно, либо дракой и выговором от Эрвина, либо достаточно диким сексом. Иногда – чаще всего – оба варианта. Они не виделись больше месяца, с тех пор как прибыли из Марли и Леви, по её же распоряжению, уехал в лес сторожить Зика. На самом деле, Ханджи не скучала, по крайней мере в стандартном понимании этого слова, потому что у неё попросту не было на это времени. Они взрослые люди, каких-то серьёзных рамок отношений никогда не оговаривали, да и ни к чему это. В их мире привязываться нельзя, в Разведкорпусе – тем более. Вероятность прожить год-другой – чистое везение, не говоря уже о том, как больно терять того, кого впустишь в своё сердце. Очевидно, теперь уже поздно. Бок о бок десять лет – даже не деля постель, волей-неволей, а привяжешься, к тому же, если это твой человек. Ханджи не знает наверняка, что такое любовь, потому что то клишированное волшебное и сказочное чувство – вот вообще не про неё. Будучи учёной-рационалисткой с аналитическим складом ума, она не верила в чушь, по типу «бабочек в животе» – ни в подростковом возрасте, когда принято всё гиперболизировать и романтизировать, ни в более зрелом. Сейчас Ханджи, как взрослая женщина, всё своё сердце посвятившая изучению титанов и питающая самую неистовую страсть к лишнему часику, проведённому в лаборатории, понимает одну важную вешь: она не выдержит, если потеряет Леви. Истерика вместе с нервным срывом медленно, но верно подкрадываются к ней вот уже который месяц. Буквально ходят по пятам, норовя вылезти наружу не только в виде бессонницы и ночных кошмаров. Ханджи прекрасно знает, что допускать их нельзя. Следует рубить любую слабость на корню, душить в себе все свои страхи в зародыше и продолжать нести бремя ответственности. Эрвин поручил ей справляться, и она справится – не потому, что у неё, как у Леви, зудит изнутри клятва, данная предыдущему Командующему Разведкорпуса, а потому, что не может себе позволить опустить руки и сдаться. Руки, к слову, дрожат, лишь когда она заканчивает с последним стежком. Удивительно, но вышло даже довольно ровно, несмотря на тускловатое освещение скачущих по чужому бледному лицу отблесков костра. — Я не справлюсь сама, — внезапно вырывается хрипловатый шёпот. Ханджи смотрит в огонь с горькой усмешкой и качает головой. — Ты нужен мне, противный коротышка, всем нам нужен. Без тебя эти оболтусы совсем распоясаются, я не умею быть с ними так строга, как ты. Зато может стрелять других своих бывших подопечных, как выпущенных для охоты зайчат. Сквозь слёзы, ломая себя и с каждым выстрелом, при отдаче ружья, по-новой расцарапывая кровавые ошмётки в собственной груди. Последнее – метафорически, конечно, но лучше бы физически. Ханджи бы отдала свою жизнь за каждого желторотого кадета, за того же блядского Флока, не раздумывая, если бы они не превратились в помешанных ублюдков, пытающихся помочь Эрену устроить массовый мировой геноцид. И если бы не пытались прикончить Леви. Леви и ребята из сто четвёртого… стали для неё настоящей семьёй. Между всеми ними проходит незримая связь, прочные невидимые канаты, в которые сплелись их судьбы в силу обстоятельств и схожести ценностей. Когда-то Конни, видимо, на автомате сказал ей «хорошо, мам», и это было до того нелепо, что Ханджи даже расхохоталась, но ничего против не имела. В конце концов, думала, эти «сопляки», как говорит Леви, – единственные дети, которых ей суждено иметь. И теперь, в то время как всех их окружает ещё большая смертельная опасность, чем ранее… Какая идиотская ирония. Шесть недель. Ханджи не озвучивает главного, когда говорит вслух, погружаясь в свои мысли об этом, пока верхняя одежда сушится над костром. Под мокрой рубашкой и утягивающими бинтами блядски болят замёрзшие соски. Грудь в целом ноет, и только сейчас, сопоставив все симптомы, Ханджи ощущает себя настоящей идиоткой. Как можно, будучи учёной, не замечать собственную беременность почти два месяца?! Шесть недель, если считать с последнего раза. Они спали в ночь перед операцией в Марли – эдакое молчаливое прощание в смятых простынях и переплетении тел, как и каждый раз перед какой-нибудь опасной миссией, перед каждым заданием. Что-то вроде традиции. Леви всегда уходит до рассвета, будь то её комната или его. Те редкие разы, когда они просыпались вместе, происходили, обычно, после попоек. Напоить Леви – крайне сложно, этот коротышка практически никогда не пьянеет, но, почему-то, исправно остаётся с ней, если Ханджи, подвыпив, тащит его в постель. Возможно лишь для того, чтобы поиздеваться с утра, а, возможно, чтобы помочь прийти в себя и позаботиться... Хрен его знает. Ханджи думает о том, что хотела бы проснуться с Леви в одной кровати и никуда не спешить с утра, но очень сомневается, что когда-нибудь сможет позволить себе подобную роскошь. Быть может, в старости? А будет ли у них эта старость? Даже сама мысль вызывает у неё смешок. Она беременна. Касаясь одной рукой живота, второй Ханджи рассеянно подбрасывает палки в огонь. Те потрескивают так умиротворённо, уютно даже, наверняка не подозревая, какой вокруг творится хаос. Шесть недель. У эмбриона начинает развиваться нервная система и головной мозг. Формируются конечности. Этого не должно было случиться. Ханджи практически уверена, что стерильна после всех регулярных противозачаточных инъекций – того требовала служба в Разведкорпусе и любой военной силовой структуре, даже если ты работаешь только в лаборатории, как было у неё некоторое время в юности. Каким образом это возможно? Фертильность должна была не то, что к нулю снизиться, а вообще в минус уйти, блять. У Аккерманов и сперматозоиды какие-то сверхъестественные, с приколом, что ли?! С другой стороны… со многими рутинными делами у Ханджи всегда были, есть и, очевидно, будут проблемы. И если о сне, питании и гигиене ей, в особенности с тех пор, как погиб Моблит, в своей грубоватой манере заботы напоминал Леви, то об инъекциях… Да, хорошо, возможно, Ханджи сама провтыкала. К тому же, с тех пор, как она стала Командующей Разведкорпуса, никто не требовал от неё личных отчётов и медосмотров. Но, серьёзно, почему именно сейчас? Ребёнок… да какой ребёнок, набор клеток. Всего лишь набор клеток, их с Леви генов. Конечно, вероятность того, что после всего стресса, всех рисков и пренебрежения собственным здоровьем, этот набор клеток разовьётся дальше пары месяцев – крайне низкая. Ханджи стоит готовиться к замиранию и выкидышу в любой момент, если она действительно беременна, и это не какой-нибудь гормональный сбой на фоне всего происходящего ужаса. Нет смысла думать о чём-то ещё, ни о каком ребёнке и речи быть не может, как и о разговоре об этом с Леви. Это рационально. Это обычная логика, помноженная на познания в области биологии и медицины, это прагматично и разумно. …Интересно, у них мог бы быть мальчик или девочка? Похож на Леви или на неё? Такой низкий и угрюмый, с глазами, словно грозовые тучи, или любопытный и энергичный, с каштановыми волосами? А, может, микс того и другого? Какой ребёнок получился бы? Если беременность не прервать (на что возможности, пока что, и нет), то вероятность того, что она выносит и родит – и так мизерная, не говоря уже о том, что ждёт ребёнка дальше, учитывая грядущие события, йегеристов, титанов, Марли, Эрена и Зика, Гул… Что делать? Что теперь делать? Ханджи сама не замечает, как рассуждает об этом всём вслух, но не касаясь темы собственной беременности. Даже озвучивать это страшно – по-детски кажется, что проблема разрешится, если о ней молчать. Словно спрятаться под одеяло от большого и страшного монстра… Спрятаться… Ханджи внезапно вспоминает даже слова Саннеса за решёткой. О них тоже говорит, держать одной рукой за голову и сжимая волосы сквозь пальцы. — Может, нам просто остаться жить здесь вдвоём? А… Леви? — выдыхает опустошённо в итоге. Но это, естественно, не выход из ситуации – Леви, позже, говорит ей то же самое.

***

В четвёртый раз Ханджи удаётся подавить первый рвотный позыв. Они проводят ночь у костра вновь – на этот раз в куда большей и разношёрстной компании. Прибавляются Оньянкопон с Еленой, Армин, Микаса, Жан и Конни, марлийский генерал Магат на пару с титаншей-Рикшей, Райнер, Энни, дети – Фалько, Габи… Похлёбка и мясо просятся обратно. Ханджи зеленеет, медленно отходя в сторону деревьев. Обидно – приготовила ведь так, блин, вкусно, ещё и мясо перевела!.. — Эй, — глуховато окликает её Леви из повозки. Он периодически вырубается и приходит в сознание, серый глаз подёрнут мутной пеленой, но брови сведены к переносице. — Далеко собралась? Хреново выглядишь, — несмотря на не самую вежливую формулировку, звучит слабо и с нескрываемым беспокойством в ворчливом голосе. Ханджи усмехается, облизывает пересохшие губы. Кажется, если откроет рот – тут же проблюётся, однако, благо, этого не происходит. Хреново выглядит, значит? Кто бы говорил. — А мимо тебя и муха не пролетит, да? — Ты себя, скорее, с кобылой сравнивай. Такая же громкая и длинноногая. Впервые за титан знает сколько времени из её груди вырывается искренний смешок. — Мог бы просто сказать, что тебе нравятся мои ноги. Леви смотрит осуждающе и молчит. Конечно, её ноги ему нравятся, Ханджи прекрасно об этом осведомлена. Нравятся любые – чистые и гладкие, распаренные после горячей ванной и душистого мыла; вымазанные в грязи и крови, небритые посреди недельной вылазки или процесса погружения в очередной эксперимент в лаборатории с головой; в синяках, влажные и потные после тренировки, со шрамами и мозолями на бёдрах от лошадинного седла. Когда-то ещё по молодости она слышала от ровесниц-кадеток о том, как те пекутся о собственной внешней выхоленности ради внимания мужчин, и совершенно их не понимала. У Леви никогда не было проблем с тем, в «презентабельном», по меркам большинства, она виде или нет. Ханджи и саму это не заботит. Её длиные ноги абсолютно в его вкусе, и, тем не менее, сейчас речь не о том. — Ханджи. — Меня тошнит, — выпаливает она достаточно резко и шумно дышит. — Ничего сверхъесте-... — комок скручивается в области желудка и подскакивает к горлу. Приходится зажимать рот ладонью, пока Ханджи отбегает за дерево. В висках пульсирует с каждым спазмом. Благо, остальные готовятся ко сну, и её недомогание остаётся замеченным лишь Леви. А лучше бы кем угодно, кроме него. Этот засранец слишком наблюдательный и проницательный. После облегчения желудка Ханджи чувствует внезапное нападения голода и возвращается обратно к котлу, где ещё осталось рагу с похлёбкой. Наворачивает две порции, как не в себя, и только после этого удовлетворённо выдыхает. Время уже позднее, ребята улеглись, лишь дежурные Жан и Армин бодрствуют, а ещё, кажется, не спит генерал Магат. Ханджи испытывает лёгкую досаду, когда понимает, что Рикша тоже частично дремлет – ей не терпится расспросить титаншу о многом, связанном с особенностями этого вида. «Перевозчик», так его ещё называют… — Четырёхглазая, ты слишком громко пускаешь слюни по очередному титану. Ложись спать. С тихим хмыканьем, Ханджи взбирается к Леви в повозку. Места на двоих здесь хватает сполна, а уходить спать отдельно в, возможно, последнюю ночь их жизни, учитывая завтрашнее мероприятие по наёбке йегеристов, не особо хочется. — Ревнуешь? — спрашивает она, укладываясь рядом и усмехаясь уголком губ. Снимает очки, откладывает, как и всегда, поблизости с собой. — Даже не собирался. Этим огромным уродцам я точно проигрываю по меркам твоих извращённых вкусов. Разговор между ними теперь идёт уже тише, едва ли не шёпотом. Всё же, завтра долгий и тяжёлый день, каждому хочется если не уснуть, то остаться наедине со своими мыслями. — А у меня два типажа: огромные уродцы и крохотулечные ворчливые деды. Леви смотрит на неё скептично и невпечатлённо. Во взгляде, хоть и мягком, так и читается «идиотка». А потом протягивает покалеченную перевязанную руку с оставшимися тремя пальцами и убирает чёлку, лезущую ей в глаза. Такой бережный интимный жест, что сердце пропускает удар. — Если завтра выживем, можешь шутить свои дерьмовые шутки, — он указывает на собственный глаз под бинтами. — Про вилку в глаз или в жопу раз? — веселится Ханджи. — Теперь очевидно, что ты, как и я, тоже выбрал вилку! Леви фыркает. — Итого у нас на двоих есть одна пара глаз, — тем не менее, он даже частично поддерживает эту нелепость. — А ты до сих пор зовёшь меня четырёхглазой. На душе, почему-то, совершенно спокойно. Никаких тревог, переживаний или страха – бояться Ханджи разучилась уже очень давно, Леви не зря рычит, что у неё отсутствует инстинкт самосохранения, а она поправляет его каждый раз, ведь у людей нет инстинктов. Лишь рефлексы. «Хуексы» – иногда бубнит он в ответ. Рукой Ханджи плавно перехватывает чужую. Старается не задевать раны, оглаживает запястье и огрубевшие костяшки. — Я буду скучать по этим пальцам. Они были хороши, — хмыкает с лёгким намёком на игривость. Леви, на удивление, зыркает здоровым глазом так, будто услышал перед собой вызов. — И оставшимися справлюсь. Это вызывает очередной хрипловатый смешок. От прежнего заливистого хохота с повизгиваниями и похрюкиваниями уже давно ничего не осталось, но даже не утраченной способности улыбаться Ханджи рада. Получается это только рядом с Леви, что, в общем-то, ожидаемо. Они единственные остались друг у друга с тех пор, когда ещё умели дурачиться и получать от жизни нечто большее, чем постоянный стресс и ожидание конца. Ночной лес едва слышно шумит, неподалёку протекает река и, если прислушаться, можно услышать плеск переливающейся с каменных порожков воды. Треск костра, совсем тихие, неразборчивые переговаривания Армина и Жана, гулкое дыхание титанши-Рикши. Эти звуки практически убаюкивают. Что ждёт их завтра? Очередные риски и выборы, которые нужно делать. Леви однажды сказал, что о правильности этих выборов не узнаешь, пока не столкнёшься с результатом. А делали ли они когда-нибудь вообще эти самые правильные выборы, учитывая, какой результат сейчас имеют? Имели ли смерти их товарищей смысл? Майк, Нанаба, Марлен, Дирк, Клаус, старый спецотряд Леви, Моблит, Нифа, Абель, Кейджи, Эрвин… и множество-множество других. Ханджи помнит каждого и каждую, с кем была знакома лично, и кто в итоге пал. Ко всем потерям со временем получается относиться легче. Единственная потеря, которую Ханджи вряд ли переживёт, это… — Твоя болтовня в лесу… это то, чего ты хочешь? Она не сразу понимает, что Леви имеет в виду, но затем вспоминает. Вновь становится неловко за эту минуту слабости, но ему Ханджи может довериться. Может показаться в таком состоянии – в любом состоянии, – и знает – не услышит никакого осуждения. Это, впрочем, абсолютно взаимно. — Я просто... была не в себе. Думала, ты окочуришься там, прямо у меня на руках, и уже не различала, что несу, так что-… — Ханджи, — прерывает он, заглядывая в глаза… глаз, точнее. — Ты хочешь этого? — повторяет уже настойчивее, давая понять, что ждёт ответа. Хочет ли она выжить и состариться с ним где-нибудь в домике на опушке леса? Провести остаток жизни бок о бок, деля быт и заботясь друг о друге, задаваясь вопросом, чем заняться на выходных, в свободное от какой-нибудь исследовательской деятельности время? Это вообще абсурд, если смотреть реалистично, но… никто ведь не может запретить мечтать, верно?.. — Леви… — Ханджи и сама не контролирует, как шёпот срывается с её губ, но, выдохнув, кивает: — Хочу. Что-то в груди неконтролируемо дрожит, словно натянутая струна. Может быть, это именно та умирающая последней надежда, за которую стоит цепляться до конца. — Хорошо. Тогда вам с Армином нужно будет напрячь свои гениальные мозги и продумать варианты, при которых мы все не подохнем в ближайшее время, — Леви хмыкает, пододвигается ближе и касается рукой её талии. Притягивает ближе к себе с лёгкостью, даже полудохлый – такой сильный, титан подери, засранец. — Готовка у тебя сносная, с уборкой… — скептически хмурится, — …сам разберусь. Если выберемся из этой задницы живыми, я не против терпеть твоё безумство на постоянной основе, очкастая. Сердцебиение чуть ускоряется. Ханджи внезапно чувствует себя влюблённой соплячкой, какой никогда не была. Оно ли? То самое антинаучное чувство, обусловленное всё теми же химическими процессами?.. В любом случае, это самое романтичное, что Леви ей когда-либо говорил.

***

Пятый раз Ханджи может списать на внезапно появившуюся под конец плаванья морскую болезнь, избегая возможных вопросов и лишних беспокойств. Не то чтобы у кого-то они возникают, учитывая происходящее в целом, но, всё же. Ещё один день ушёл на разборки с йегеристами. Прошлая ночь оказалась последней не для всех, но сегодняшняя, вполне возможно, станет ею. Из потерь их отряда самоубийц – марлийский генерал Тео Магат, пожертвовавший собой для того, чтобы они могли отплыть на корабле вместе с летающей лодкой и Азумабито. Вывернув желудок за борт, Ханджи приводит себя в порядок и уходит в рулевую рубку, где провела ранее уже несколько долгих часов. Корабль только пришвартовался к берегу Одии, поэтому управляющий экипаж рубку покидает, дабы отоспаться. Ханджи же, вместе с Киёми Азумабито, Леви, Армином и Пик, миниатюрной девчушкой-носительницей «Перевозчика», только закончила допрашивать Елену о дальнейших возможных планах братьев-Йегеров, и теперь, зная о нужном направлении, разворачивает на столе в рубке карту. Прижимает норовящие свернуться углы кружками, которые взяла из камбуза, одалживает у хизурцев, управляющих судном, блокнот, инструменты для черчения схем, и вооружается настольной лампой. Они у азиатов немного иные, и Ханджи с присущим ей любопытством увлекается механизмом, тратя на изучение около двадцати минут. «Залипла», как, зачастую, выражается Леви, когда застаёт её за чем-то подобным. Вскоре к ней ненадолго присоединяется Оньянкопон, затем Армин, выглядящий немножко так, будто его только что огрели по башке чем-то тяжёлым. Что делают остальные ребята, Ханджи понятия не имеет, но надеется, что им хватит мозгов отдохнуть перед предстоящим завтра, пока ещё есть такая возможность. Неизвестно, когда она представится потом, и представится ли вообще… У Армина залегают тёмные круги под глазами, впрочем, наверняка зеркалящие её собственные. Он тоже давно не спал нормально – Ханджи готова поспорить. Иногда ей кажется, что в нём больше от Эрвина, чем может показаться на первый взгляд, но, чаще всего, Ханджи приходит к выводу, что это, скорее, они с Армином слеплены из одного теста. Когда-то Леви буркнул «яблоко от яблоньки», став невольным зрителем их многочасового совместного изучения книги об интернациональных традициях и обычаях, которую они нашли на одном из прибывших из Марли судов. Армин действительно искренне разделяет любопытство Ханджи, и исследовать что-то вместе с ним – одно удовольствие. Интересно, её настоящий, кровный ребёнок, тянулся бы к знаниям точно так же? Тоже был бы помешан на изучении чего-то нового? Ханджи уверена, что никогда не узнает. Она посылает Армина отдохнуть, настаивает, отдавая приказ Командующей – в последнее время, пользуется подобным всё реже. Разведкорпуса ведь, уже, как такового нет… но Армин слушается по струночке, даже не отпирается, хотя и видно, что ему очень хочется. Но поспать офицеру Арлерту, всё же, нужно. Им всем понадобятся его мозги в более свежем состоянии. Тем не менее, ближе к ночи, когда Ханджи выползает на палубу, дабы глотнуть свежего воздуха (добровольно-принудительно, по настоятельной рекомендации Оньянкопона, чувствуя себя на месте собственного подчинённого), она видит Армина вновь. Тот, кажется, растолковал её слова об отдыхе немного иначе. Что ж. Возможно, следует подавать упрямой мелочи пример получше… сама же всегда пренебрегает собой. Но у Ханджи хотя бы есть аргументация! Она старается недостаточно и должна стараться ещё сильнее, учитывая, какой глобальный пиздец настиг их всех. Возможно, именно из-за этого Эрен превратился… в то, во что превратился. Ведь у неё не было для него ответов. Не было надежды на будущее или компромиссов, Ханджи не знала ситуацию до конца и не знает до сих пор, не имеет понятия, что у Эрена в голове. Но она никогда не забудет его яростное «борись, борись», повторённое дважды. Никогда не забудет крепкую хватку за собственную рубашку и горящий смесью концентрированных гнева с отчаянием взгляд серо-зелёных глаз. Почему он перестал им доверять? В какой момент это произошло? Если бы Командующим Разведкорпуса до сих пор был Эрвин… Эрен бы так же решил держать всё при себе? Эрвин бы наверняка… — Ханджи-сан, — голос Армина внезапно вырывает из пучины мыслей. Тот тоже замечает её и немного мнётся. Явно хочет что-то сказать. — Что такое, Армин? Хочешь перечислить мне список причин, почему ты всё ещё не сопишь в обе дырки в своей каюте? — весело хмыкает она. — Никак нет, просто капитан... он и слушать меня не желает, я говорил, что ему следует поберечь себя, но… А, вот оно что. — Где он сейчас? — Пошёл в душевую, — сконфуженно бормочет Армин. Похоже, пытался сделать всё, что в его силах, но разве таким образом возможно остановить хотя бы кого-то из этих упрямых Аккерманов? — Сказал, что если я пойду за ним, то утопит меня в тазе с мыльной водой. Ханджи настолько живо проигрывает эту сцену и сварливую реплику Леви в голове, что не сдерживает смешка и прыскает. Ну конечно же, первым делом, как более-менее оправился и встал на ноги, этот маниакальный чистюля направился вымыться. — Вот как. Не переживай, если у него из-за этого разойдутся швы, я сама его утоплю, — бодро обещает она, похлопывая Армина по плечу. — Иди отдыхать, а с Леви я разберусь. В душевой сыро и влажно, пар окутывает тесное помещение, будто от распоротого титана или, как минимум, мини-Колоссика – удивительно, что здесь есть горячая вода, но, учитывая, что это корабль Азумабито… от них можно ожидать. Вряд ли члены делегации предпочитают не мыться несколько дней, пока плывут из одной дипломатической точки в другую, а технологии у них уж точно позволяют подобные удобства. Ханджи прикрывает за собой дверь и усмехается зрелищу: Леви сидит на какой-то низкой то ли скамейке, то ли табуретке, и угрюмо подставляет спину горячим струям. Недовольство практически осязаемо – нормально намылиться или протереться он одной рукой не может, а мочить лишний раз другую, перевязанную, только недавно переставшую кровоточить, не хочет. Не то чтобы это критично, учитывая то, как быстро у него она затягивается… но лучше не рисковать. — И правда, даже мыло раздобыл, — Ханджи посмеивается, проходя ближе к одной из разделённых перегородками без дверей кабинке. — Помнишь анекдот про мальчика, которому титаны откусили ноги? — Тц. Умолкни, очкастая. — А я напомню! — она продолжает, невзирая на закатывание собеседником единственного глаза. — Сидит мальчик с откусанными титаном ногами на стуле, рядом стоит папа, ест конфету. Мальчик хнычет: «папа, я тоже хочу конфетку!», а папа ему: «нет ножек – нет конфеток», — и таки всхрюкивает, смеясь. В смехе этом проскальзывают отголоски той самой старой-доброй шебутной Ханджи Зоэ. — У тебя отвратительное чувство юмора, чтобы ты знала. И, несмотря на это, в уголке губ Леви Ханджи подмечает короткую усмешку. Понятное дело, что не из-за самой шутки, а, скорее, от того, насколько эта шутка тупая. Ну и, может быть, из-за её собственного дурачества. — У тебя – ещё хуже, — Ханджи подмигивает ему, хотя, учитывая наличие всего одного глаза, скорее, просто моргает. Вместе с тем, пока говорит, успевает раздеться. Вешает рубашку и брюки с бельём на крючок у противоположной от кабинок стены, туда же отставляет ботинки. Очки запотевают, потому их тоже приходится оставить. Затем – разматывает бинты, которыми перевязывает для удобства грудь. Последним делом снимает повязку с глаза. Там – светло-розовый шрам и изуродованное веко, под ним – пустая глазница. Выглядит не особо страшно, на самом деле, как для тех, кто привык видеть вещи и похуже, но, в целом, лучше скрывать под повязкой. Тем не менее, при Леви Ханджи может позволить себе быть и без неё. При Леви Ханджи может позволить себе снять всё, включая незримые маски и оковы. — Надо же, — говорит он медленно, не сводя с неё взгляда. Серым глазом скользит по ногам, животу, груди. Останавливается на губах. — Даже не пришлось вырубать тебя, чтобы засунуть в воду. На самом деле, не так уж часто Леви её вырубал. Дело в том, что Ханджи в какой-то момент понравилось быть вымытой ним, потому она просто… позволила происходить этому и дальше. Не без брыкания и попыток сбежать, чтобы дать ему себя поймать, играя в своеобразную игру, конечно. — Я тоже не думала, что придёт мой черёд мыть тебя, коротышка, — Ханджи подходит ближе и тоже становится под воду. Горячо, приятно… плечи постепенно расслабляются, и только сейчас получается осознать, насколько они были напряжены. Насколько она была напряжена. — Разве что… совсем в старости. На сколько ты там меня старше, на год? Станешь старым пердуном, неспособным вымыться самостоятельно, на год быстрее. Леви, кажется, слушает вполуха и лишь хмыкает, всё ещё сидя. Здоровой рукой касается низа живота, отчего Ханджи невольно напрягает пресс. Мышцы слегка очерчиваются, но внизу живот всё равно мягкий. Жировая прослойка, которую имеет в этом месте любая, даже самая худая женщина, защищает матку – это биологический факт. Ханджи всегда была женщиной лишь биологически. Никогда не вписывалась ни в какие социальные феминные рамки общества, никогда не думала о себе в роли леди, жены, матери, домохозяйки. Она и по сей день видит своё призвание в науке, в исследованиях и экспериментах. А ещё она беременна. Каким-то ебучим чудом, по-другому и не скажешь. — Ты – что сейчас засранка, что в старости будешь, — таки отвечает ей Леви с лёгкой хрипотцой в голосе. Они встречаются взглядом – и Ханджи не выдерживает. Наклоняется первая, осторожно касается его губ своими, совершенно не так, как обычно, когда они долго не остаются наедине. Это не всплеск страсти и не буря эмоций, это – ощущение, когда возвращаешься домой. Нечто правильное, что-то, что даёт понять: сейчас всё на своих местах. Так, как должно быть. Леви придерживает её щеку травмированной рукой, ведёт по скуле оставшимися пальцами, заправляя прядь волос за ухо, пока его губы двигаются уже увереннее. Совершенно не так, как у человека, у которого перехреначена добрая половина лица. Своими губами Ханджи чувствует жёстковатые швы и чуть отстраняется, когда его язык оглаживает кончик собственного, а здоровая рука сжимает бедро. — Для старичка-полудохлика ты какой-то слишком активный, — смешливо фыркает она. Аккермановская выносливость и регенерация, очевидно, работают на совершенно других уровнях. Не таких, как у шифтеров, конечно, но, тем не менее… заживает на Леви всё как на собаке, восстанавливается он куда быстрее обычного человека, и теперь, чуть оклемался – уже совершает красноречивые поползновения. Будто ему семнадцать, ну честно. Мужчина – есть мужчина, даже легендарный Леви Аккерман, сильнейший боец человечества. Это забавляет и умиляет одновременно. А поползновения кричат собою одно: «я скучал». — Я не видел тебя больше месяца, — тихо подтверждает это вслух сам Леви. Раньше бы не сказал. С возрастом его строптивость и гордость сглаживаются, и сейчас, когда им обоим за тридцать, а за плечами столько всего пережитого, выражать чувства и говорить честно друг с другом напрямую становится легче. Ханджи мягко смотрит на него сверху вниз, а в груди растекается море нежности. Они ведь почти потеряли друг друга, а завтра, возможно, потеряют окончательно. Умрут оба или кто-то один – вероятность слишком высока. Рассчитывать на счастливый финал попросту глупо, если, опять же, подходить к этому вопросу с рациональной точки зрения. Очередная «последняя ночь»? Скорее всего. До рассвета, по крайней мере, у них есть время. Леви поднимается на ноги, чтобы вымыться вдвоём было удобнее. Стоит на ногах уже крепко – расходился, видимо, пока сама Ханджи зависала в рубке. Разница в росте, как всегда, ощутима, но в приятном смысле. Есть что-то… эдакое в том, чтобы смотреть на желанного мужчину сверху вниз и знать, что его это абсолютно никак не уязвляет и не делает менее сексуальным. Очень даже наоборот, вообще-то. Душистое мыло, которое Леви отыскал хрен знает где на этом судне, пенится и пахнет просто отлично. Ханджи растирает его по чужому крепкому телу достаточно ловко, затем по своему. Когда Леви притягивает её ближе к себе, под потоки воды, она чувствует бедром его возбуждение, отчего не сдерживает смешка. Кто бы мог подумать. Ну, пациент точно идёт на поправку, что тут ещё сказать? — У тебя точно какой-то фетиш на помывку. — Скорее на сумасшедших засранок, — абсолютно никакого смущения в этих словах. Он целует её вновь, уже самостоятельно, более напористо, видимо, плюя на швы на губах. Ханджи же немного смягчает чужой напор, потому что сама эти швы накладывала, и делать это опять из-за порывистого поцелуя у неё желания нет. — Леви, — коротко предупреждающе шипит. — Полегче. Сбавь обороты. Угрюмое лицо его, будто у ребёнка, у которого отобрали конфету, сопровождается удивительным послушанием. Ханджи вновь умиляет и согревает изнутри сам факт того, что даже в таких обстоятельствах, даже в таком состоянии он её хочет. Это, впрочем, абсолютно взаимно. Будь Леви сейчас в форме – взял бы её навесу у стены и, как всегда, жаловался бы на «чересчур длинные ноги», Ханджи уверена, но сама настаивает вернуться обратно на табуретку. Не то чтобы это как-то останавливает Леви, потому что он тут же тянет Ханджи к себе и усаживает на бёдра. Здоровая рука скользит по талии, придерживает за бедро, а покалеченная накрывает грудь и сжимает. Это забавный жест – она заметила, что Леви всегда трогает её грудь и так облегчённо выдыхает, будто это действие дарит ему какой-то… комфорт, что ли? Может быть, так оно и есть, ей, в любом случае, нравится. С губ срывается шумный выдох, когда край чужого бинта задевает сосок. Кожа покрывается мурашками от поцелуев в области шеи. Леви всегда кусается, но практически никогда не оставляет следов… ну, по крайней мере на видимых местах – когда он спускается ниже, втягивая губами кожу под ключицами, мягкую плоть груди, Ханджи довольно мычит и улыбается. В такие моменты, если у них давно не было, она любит позволять ему насытиться собой, потому что Леви, срываясь после воздержания, удивительно жадный. Первое впечатление, зачастую, обманчиво, вот и Ханджи когда-то не думала, что занудный коротышка, которого притащил Эрвин из подземных трущоб, когда-то заставит её так намокать между ног одними своими внезапными горячими поцелуями. Впервые они, кстати, потрахались тоже в душевой, едва не подравшись – уже и не вспомнить, по какой причине, но секс был отменным. Что тогда, что во все последующие разы. Вспомнить только откуда пошли кодовые конюшни Моппеля и Эльгехейнса… Вода всё ещё шумит на фоне слабым напором, пар влажно оседает на коже поверх мурашек, будто окутывает одеялом. Ничего происходящего снаружи не слышно, а если абстрагироваться, то можно секундно уловить ощущение обособленности от всего остального мира. Они оба не в лучшем физическом и моральном состоянии, оба разъёбанные во всех смыслах, но ведут себя как безрассудные подростки. Потому что хочется забыться. Хочется отдать себя друг другу, ведь… вдруг это происходит в последний раз? Придерживаясь одной рукой за чужое плечо, Ханджи сама направляет Леви в себя, сама насаживается и начинает двигаться – достаточно аккуратно, достаточно плавно, чтобы не перенапрячь, но, в то же время, стараясь сделать им обоим приятно. Угол немного не тот, темп тоже, но это сейчас совершенно не заботит, потому что вариантов у них не то чтобы много. Чувствовать его внутри всегда приятно. Лоно слегка пульсирует от резкого проникновения, но это ощущается всё равно замечательно. В такие моменты Ханджи понимает, насколько они дополняют друг друга. И если Леви находит комфорт в сжимании её груди, то сама Ханджи, пожалуй – в этих первых секундах их единения, а также в финальных. В душевой прохладно, но её тело будто бы горит – что снаружи, что изнутри, – когда рука Леви опускается ниже. Большим пальцем он скользит между половых губ и массирует клитор с лёгким нажимом – знает, как она любит. Ханджи никогда не желала оставаться неудовлетворённой, потому совершенно не стеснялась, с энтузиазмом обучая своих партнёров тому, каким образом следует её ласкать, где трогать и стимулировать, в каком темпе. Это озадачивало и отпугивало примерно всех и каждого, кроме самого Леви. Тот поначалу молча усваивал, иногда кивал, хмыкал и делал нужное, а потом начал даже проявлять инициативу – и это было просто восхитительно. Прям как сейчас… — Да, — шепчет Ханджи поощряюще и наклоняется ближе, трётся носом о целую часть чужой щеки, — да, вот так… — Даже одним пальцем могу обойтись. И пусть этот хренов… бородатый говнюк выкусит, — Леви хмыкает, чем вызывает у Ханджи очередной смешок. В самом деле – даже одного пальца ему хватает, чтобы помочь ей дойти до того пика возбуждения, когда и одних движений внутри достаточно, чтобы приблизиться к разрядке. Ханджи сама убирает руку Леви от собственной промежности, вместо этого подаётся ближе, плотнее, наклоняется и двигается, раскачиваясь не вверх-вниз, а больше вперёд-назад. Так всегда приятнее в этой позе. Она чувствует, как Леви обнимает её, как утыкается носом куда-то под линию челюсти, около шеи, и низко порыкивает. В постели сильнейший боец человечества не то чтобы щедр на звуки, но вот такие рычания, шумные выдохи и короткие редкие мычания – явление привычное и подтверждающее чужое наслаждение. Внутренними мышцами Ханджи ощущает пульсацию его члена, затем слышит тихий стон, и не сдерживает улыбки. Леви, заканчивая, на этих финальных сладких секундах, всегда особенно крепко прижимает её к себе, такой уязвимый и искренний – что в действиях, что в голосе. — Ханджи… — доносится хрипловатое мягкое на ухо. Это так приятно, что сердце в груди переворачивается, замирает и тут же продолжает своё биение – уже чаще. Леви чуть дёргает бёдрами по инерции, и Ханджи спешит таки вновь коснуться себя. Всего пара движений подушечками пальцев по клитору, слегка оттягивая его капюшон – и тёплая сладость растекается по всему телу, всем мышцам, заставляя вздрогнуть. Голова после оргазма идёт кругом из-за спёртого влажного воздуха тесного помещения душевых и разгона крови по организму. В ушах Ханджи несколько секунд слышит свой учащённый пульс, в то же время чувствует, как Леви сжимает её бедро до ощутимого синяка, будто боится, что если отпустит, то она исчезнет. Впрочем, Ханджи даже не собирается просить его отпустить. Не сейчас. Но кто знает, как сложатся обстоятельства завтра, на миссии, от которой зависит судьба всего оставшегося человечества?.. А даже если Ханджи когда-нибудь попросит об этом… она не хочет, чтобы Леви её отпускал. Во всех смыслах. Продлить момент получается лишь вновь обмываясь, а после кажется, будто вместе с одеждой они натягивают на себя обратно свои ответственность и долг. Кутаются в отвагу напополам с обречённостью, словно в тёмно-зелёные плащи Разведкорпуса с бело-синими крыльями, расправленными меж лопаток. — Здесь, — коротко хмыкает Леви, когда Ханджи подслеповато озирается в поиске очков, и протягивает их своей трёхпалой рукой. Ханджи отчего-то пробирает на смешок. — У тебя теперь куриная лапка. — Нужно этой «куриной лапкой» проверить хватку на приводе, — он никогда не злится на её шутки всерьёз, и это, как и многие другие вещи между ними, взаимно. — Ну, мою грудь ты нею лапал вполне себе уверенно. Суставы и ладонь, значит, не повреждены. Говоря это, Ханджи думает совсем о другом. Ну конечно же Леви собрался в бой, даже в таком состоянии… впрочем, не ей его останавливать. Сама такая же, хоть и, очевидно, куда трусливее. Уже дважды ему предлагала убегать и скрываться – решимости и смелости в Ханджи, по её собственному мнению, куда меньше, чем у того же Леви… или Эрвина. — Пойдём, — слышит она будто сквозь туман, понимая, что ушла в себя на несколько секунд, — расскажешь мне о своих тысяче и одном сумасшедшем плане насчёт завтра, — Леви кряхтит, оправляя ворот рубашки, и ворчит как старый дед (которым он и является), когда выходит из душевой. — У них на этом дрянном корыте хотя бы есть чай?..

***

К шестому разу Ханджи оказывается не готова, потому что процесс работы над летающей лодкой кипит в самом разгаре – они как раз готовятся грузиться и взлетать. Ханджи заверяет Леви, что совсем скоро подружится с Пик. Кто бы мог подумать, что такая разномастная команда позавчерашних заклятых врагов будет сейчас работать… вполне себе слаженно? Эрвин бы одобрил идею якшаться с теми, кто столько лет желал им смерти? Если сегодня они умрут… скажут ли ребята на том свете «вы справились и исполнили свой долг»? Об этом Ханджи частично спрашивает Леви, на что получает слегка ворчливый, как и всегда, ответ и сравнивание с Эрвином. Она хочет что-то сказать, но внезапный приступ тошноты перебивает. Леви, конечно же, замечает изменившееся лицо Ханджи, и хмурится, следует за ней прочь из ангара, в котором готовят летающую лодку. Примерно в этот же момент случаются две вещи: инженер из Хизуру объявляет, что всё готово к отлёту, и Ханджи, выскочив из ангара… врезается во Флока. Спасает её от чужого пистолета лишь сверхскоростная реакция Леви, грубо отшвырнувшего её за плащ в сторону, словно котёнка за шкирку. Эта заминка и шум выстрелов, попавших в стену около двери ангара, привлекают остальных. Так Флок и находит свою смерть, не успевая воплотить свой, по всей видимости, план по порче летающей лодки. Ханджи, видя то, как он умирает у неё на руках, чувствуя липкую кровь и зияющую пустоту в груди, может лишь отстранённо подумать – а ведь если бы не её дурацкий токсикоз… наверняка всё могло бы выйти иначе. Куда хуже. Вероятно, закончилось бы дело смертью не только Флока. Тошнота, впрочем, видимо на стрессе, отступает. Они успевают взлететь, когда земля уже дрожит, выдавая приближение Гула. Из иллюминатора летающей лодки Ханджи наблюдает за огромными Колоссами, топчущими всё на своём пути, и не может оторвать взгляда. В кабине становится внезапно душно – это жар от титанов так достаёт, что ли? — Если сейчас откинешься – учти, просрёшь всё веселье и потом будешь ныть, — говорит ей Леви, сидящий рядом, но в его взгляде ясно угадывается беспокойство. — Ханджи. Ты бледная как поганка. Она хочет ответить, но взгляд мутнеет, а уши закладывает, да и чужие слова слышно будто сквозь толщу воды. Над верхней губой выступает испарина, вокруг рта – белый треугольник, пальцы не слушаются, когда Ханджи пытается развязать свой плащ на шее, но, кажется, Леви помогает. Леви же и подхватывает её, укладывая головой на своих коленях. — Ханджи-сан! — доносится от кого-то из ребят. — Что с ней? — Ханджи ранена?! — Давай сюда, — Леви, судя по всему, забирает у кого-то воду и последнее, что Ханджи чувствует, прежде чем отрубиться – холодный металл горлышка фляжки на своих губах. Впрочем, приходит в себя она довольно скоро – все всё ещё находятся в летающей лодке, мир с ног на голову не перевернулся (по крайней мере, пока что), а Леви буравит её лицо оставшимся глазом до того сосредоточенно и встревоженно, что Ханджи по-дурному прыскает хрипловатым смешком: — А как же сказка про «Спящую Красавицу»? Не додумался? По ещё частично перевязанному бинтами лицу отчётливо пробегает волна облегчения. — Я слышал другую, называется «Идиотка В Отключке». — И там, — говорит Ханджи медленно, всё ещё приходя в себя, — не будили волшебным поцелуем? — Нет. Там будили пинком под зад. Могу продемонстрировать. Их переброс колкостями в духе стариков-женатиков прерывает Жан, пока Райнер протягивает флягу с водой – уже прямо ей в руки. — Ханджи-сан, вы как? — Всё пучком, ребята, — Ханджи пытается ободряюще усмехнуться и приподнимается, но в голове всё ещё, малость, туман. Чувствует в области талии крепкую хватку Леви – тот придерживает, похоже, опасаясь, что она вновь рухнет. — Меня долго не было? — Минут двадцать, — негромко отвечает Пик, сидящая по другую сторону от Леви. С места пилота доносится голос Оньянкопона. — Ханджи уже в норме? — Раз продолжает херню молоть – жить будет, — отвечает ему Леви. Оттуда же к ним выходит Армин и вводит Ханджи в курс дела, после чего они все ещё раз проговаривают детали плана. А потом случается Эрен в их головах. И это последний раз, когда Ханджи слышит его голос.

***

Она думала, что не доживёт до того, чтобы испытать приступ токсикоза в седьмой раз, но организм считает иначе, потому, придя в себя в, похоже, полевом госпитале, Ханджи первым делом просит не воды, а ведро. Ведра, увы, не находится, но испуганная резким пробуждением пациентки медсестра с готовностью протягивает ей миску. Что ж, миска, так миска. Блевать наверняка особо-то и нечем. Медсестра какая-то совсем уж молоденькая, явно неопытная, но Ханджи сейчас не до того, чтобы сюсюкаться с молодняком. Ей откровенно хреново. Спазмы сжимают желудок и диафрагму, трахея сокращается, но едиственное, что выходит в ту самую клятую миску – слюна и немного желчи, подтверждая собственные догадки. Это означает одно: провалялась без сознания она здесь точно больше двадцати минут, как в прошлый раз, в летающей лодке. Последнее, что Ханджи помнит – голос Армина, провозглашающего себя тем, кто убил Эрена, после того как он и Микаса успели добить ебучую многоножку-паразита. Ну и Эрена, по всей видимости, тоже. Ханджи сражалась вместе с Леви бок о бок, и они выиграли молодёжи время. Дальше… большой пробел. В голове вскипают вопросы – один сменяется другим, другой третьим, и так успевает дойти до десятка, когда медсестра шмыгает за шторку-перегородку. Возвращается спустя около минуты, за которую Ханджи успевает по профессиональной привычке объективно и чётко оценить обстановку. Как и думала – полевой госпиталь. Большой ангар, похожий на тот, в котором они недавно разбирались с летающей лодкой, койки выставлены рядами, за ними идут просто лежащие прямо на полу то ли матрасы, то ли спальные мешки. Без очков хрен разберёшь. Запахи и звуки вокруг ей достаточно знакомы. Лекарства, спирт, кровь. Стоны, кашель, всхлипы. Вспоминается собственный родной военный лазарет… Эрен действительно мёртв? Гул окончательно остановлен? Они в Марли? Ребята и Леви живы? Не под стражей?.. Шторка-перегородка вновь открывается, и Ханджи накрывает с головой облегчением. Конни, Жан, Оньянкопон и Леви здесь, смотрят на неё не разбито и затравленно, а просто устало и обеспокоенно. Значит, с остальными тоже должно быть всё в порядке. Хочется надеяться, что больше потерь нет. Об Эрене Ханджи старается сейчас не думать. Уже к вечеру, после долгих объяснений и введения в курс дел, после встречи с Армином и краткого обсуждения дальнейших планов (не краткое пришлось отложить на попозже – Леви угрожал, что вырубит её сам снова, если она не пойдёт отдыхать), Ханджи освобождает койку госпиталя. Перебирается в одну из временно выделенных им, парадизцам, комнату в каких-то казармах, в которой уже обосновался Леви. Делить жильё им далеко не впервой, к тому же, сейчас это безопаснее. Главный враг обезврежен, но в спину каждому и каждой здесь дышит чужое недоверие, а в таких обстоятельствах лучше держаться вместе. За те три дня, которые Ханджи пролежала в отключке, Армин взял всю ответственность на себя. Видимо, её слова перед финальной битвой о том, что в случае собственной смерти звание Командующего Разведкорпусом достаётся Армину Арлерту, очень на него повлияли… и славно. Конечно же, отходить от дел полностью и сгружать всё на плечи Армину и остальным ребятам Ханджи не собирается, но, по крайней мере, сейчас становится легче и спокойнее на душе от осознания, что они все способны о себе позаботиться, даже если её не будет рядом. Ханджи… действительно гордится этими оболтусами. — Значит… Эрен и вправду умер, — говорит она тихо, когда Леви ставит перед ней на стол кружку с чаем. Только что и поесть заставил, хоть кусок в горло и не лез. Эрен умер. Микаса обезглавила его и отправилась хоронить, а Армин решил поручиться за это сам, выставить себя убийцей «главного демона Парадиза» и разгребать все последствия случившегося. Ханджи не думала, что, всё же, будет так больно принимать это. Судя по взгляду Леви, ему тоже далеко не просто. Они потеряли слишком многих товарищей за свою жизнь, но, всё же, когда смерть настигает младших, тех, кто был под твоим «крылом»… такое чувствуется паршивее и больнее всего. — Он уже не был тем Эреном, которого мы знали, — Леви присаживается на стул по другую сторону стола и отпивает из своей чашки. — Не наш упрямый болван управлял тем блядским жуком. Конечно же, Ханджи понимает, что он имеет в виду, потому что, в целом, и сама склонна к такой мысли. Менее тяжело от этого, увы, не становится. Однако, следующие слова Леви нехило так отвлекают от мыслей об Эрене, потому что… ну, касаются иного вопроса. Более насущного. — Ты не просто так блевала направо и налево. Он догадался?.. Нет, вряд ли. Скорее всего, медсестра сообщала о её состоянии. Каково Леви было услышать об этом от чужого человека? А если ещё и при ребятах… Чувство вины из-за скрытой горечи в его голосе подскакивает до максимума. Ханджи внезапно становится стыдно. — Леви… — И говорить мне тоже не хотела не просто так, — он, наконец-то, смотрит на неё. Никакого осуждения, никакой обиды, просто понимание, принятие и та самая горечь. Теперь не только в голосе – во взгляде тоже. — Уже решила всё? Да, решила, и собиралась заняться этим при первой же возможности, если проблема не исчезнет сама по себе. Времени не было, да и, в конце концов, Ханджи могла умереть в любой день, могла получить травму, могла просто из-за стресса… Но медсестра сказала, что «всё в порядке, никаких критичных повреждений, лёгкое сотрясение, внешние гематомы и растяжение запястья». Сказала «ребёнку ничего не угрожает». Живучий, засранец. Весь в папочку. В переносице щиплет, но Ханджи отворачивает голову к окну и не позволяет себе разреветься, потому что слёзы сейчас – глупо и иррационально, а она – не маленькая девочка, не понимающая, как работает этот мир. Жестокий блядский мир, в котором ты не знаешь, выживешь ли завтра сам, не то что… — Нам было не до этого, — выдавливает Ханджи из себя, когда понимает, что молчание затянулось. — Просто… так глупо вышло, Леви! — она вздыхает, в отчаяньи запуская пятерню в растрёпанные волосы. — Я и сама не заметила сначала, дура, а потом… потом уже было поздно. Он слушает, не перебивает. Выражение лица у Леви нечитаемое, сложно разобрать, что сейчас у него на уме, несмотря на то, что их связь иногда доходит до телепатической. — Ты знала… тогда, в лесу, — Ханджи выдыхает, видя, как чужие губы сжимаются в тонкую полосу. — И потому говорила… про то, что нам нужно остаться. И теперь дыхание сбивается. Догоняет осознание – Леви не собирается её винить или упрекать, не собирается говорить, что она глупая. Леви, что… винит себя?.. — Это не важно, — мотает головой Ханджи, — ты был прав и… во мне говорило малодушие. Как и тогда, когда мы были на грани гражданской войны, а я предложила затаиться и… вязать, — издаёт нервный смешок. Голос её звучит хрипло и слегка надрывно, но, благо, без всхлипов, хоть слёзы и собираются в уголке уцелевшего глаза. — Этого не должно было случиться. Я до сих пор не понимаю, каким образом, после стольких лет на инъекциях… Леви не перебивает словесно, но в какой-то момент просто касается руки Ханджи. Такой простой, и в то же время очень мягкий жест, едва ли не становится последней каплей. — Ханджи, — голос звучит спокойно, тоже с лёгкой хрипотцой, — даже не смей пытаться назвать себя трусихой. Иначе я тебе двину. Несмотря на ком в горле и слёзы, с губ её слетает ещё один смешок – уже слабее, не на грани истерики. А затем и признание: — Я не знаю, что делать. Совсем не то время, чтобы даже думать о… — Ханджи неопределённо ведёт плечом, зная, что договаривать не нужно. Леви и так поймёт. Не зря они, зачастую, даже заканчивают предложения друг за другом. Но он, помедлив пару секунд говорит нечто неожиданное. — Может быть, наоборот – как раз самое время, — и добавляет: — Может, вместо того, чтобы дохнуть, как мухи, мы должны жить. Похоже, — Леви коротко усмехается, — этот ребёнок мозгами пошёл в свою чокнутую, но гениальную мать, и решил появиться тогда, когда исчезла вероятность, что его родителей сожрут лупоглазые безмозглые переростки. Понял, что шанс остаться сиротой снизился до минимальной отметки, и теперь заставляет тебя регулярно заблёвывать всё вокруг. Ханджи чувствует, как с каждым его словом ледяной жгут тревоги внутри неё тает, и на месте этого жгута расцветает нечто новое. Тёплое, яркое. Кажется, Ханджи Зоэ понадобилось чуть больше тридцати трёх лет, чтобы понять, что же означает то самое слащавое «бабочки в животе». Хотя сейчас там, вообще-то, место уже занято зарождающимся аккермановским отпрыском, брысь, клятые насекомые… Леви прав. В час отступления смерти мир отчаянно нуждается в новой жизни. А если они одолевали монстров-гигантов, пытающихся их сожрать, то от всего остального защитить своего ребёнка точно смогут, верно? Страшнее титанов только люди, но с людьми им обоим под силу справиться. Во всех смыслах. — Я никогда не думала, что стану матерью, — тихо шепчет Ханджи. — Я… буду паршивой матерью. — А я, очевидно, паршивым отцом. — И у нас всего два глаза на двоих… В комнате повисает пауза, которая лопается смешливым пофыркиванием от них обоих. — Мы справились с целым стадом отвратительных глупых подростков, очкастая, — Леви поднимается с места и пересаживается на край кровати. — Уверен, с одной родной мелочью… хуже точно не будет. Ханджи не может сдержать глупой нежной улыбки, вместе с которой её, наконец, прорывает. — Леви… — шмыгает носом она, таки давая волю слезам, и заползает к нему на кровать. Благо, Леви, похоже, уже был к этому готов, потому что в следующую же секунду подхватывает и притягивает ближе к себе. — Соплями меня своими только не испачкай, — он вздыхает так обречённо, но при этом обнимает её лишь крепче, чем вызывает булькающий смех. — Лицо распухнет, если реветь будешь долго. И вымыть тебя бы надо, в волосах скоро летучие мыши поселятся… когда малышня появится – сам к чистоте приучать буду, с тебя в этом толку как с козла молока… — Ты всё равно меня любишь, — Ханджи снова посмеивается, прерывая чужое монотонное бурчание, сопровождающееся успокаивающими поглаживаниями по спине. Говорит она это бездумно, в шутку, как говорила уже много раз, но чувствует, что Леви замирает. Секунда, две – Ханджи чуть отстраняется, пытаясь понять, что послужило причиной такой реакции. — Леви?.. — Да, — тихо говорит он. — Да? Впервые на лице Леви Аккермана, сильнейшего бойца человечества и сварливого противного коротышки, Ханджи видит… нечто такое новое и открытое. — Люблю. На её же собственном лице, видимо, отражаются все быстро сменяющие друг друга яркие эмоции, а ещё оно горит. Сердце колотится быстро-быстро. Она бы начала тараторить или смеяться с того, насколько Леви бывает, оказывается, милым, но… сама поддаётся моменту. Своими словами Леви застаёт Ханджи врасплох. Почему это… кажется чем-то удивительным? После более чем десяти лет дружбы, близости – физической и моральной, – после всего того, что их связывает, после всего, что они обрели и потеряли… это ведь буквально самые естественные и логичные чувства. Так и есть. Просто больше всего удивляет то, что Леви признал их вслух первый, хоть было и не обязательно. Они всегда понимают друг друга и без каких-либо слов. Ханджи отвечает поцелуем – тянется ближе и касается его губ. Чуть прихватывает их и мягко сминает, выливая в этот поцелуй всю ту нежность, что теплится в груди, всю взаимность и любовь. Чувствует, как Леви охотно отвечает, и растворяется в этом моменте. Может быть, их время жить действительно пришло.