устал

Серафим стоял за кулисами так, чтобы из зала его не было видно, и во все глаза смотрел на сцену. Ребята раскачивали так, как умели и как делали постоянно — люди срывали голоса, вместе с ними выкрикивая слова песен и снимая в сотни камер любимых артистов. Но Серафиму было плевать на всех, кроме одного человека, который в эту секунду остервенело ударял по струнам и сорванным, хриплым голосом пытался вытянуть последние строчки. Глеб выглядел измученным, осунувшимся и едва ли напоминал себя ещё пару месяцев назад. И сердце Серафима ощутимо сжималось и болело каждый раз, когда софиты освещали чужие синяки под глазами или излишне выступившие скулы. Сегодня был последний концерт в первой связке тура, поэтому втайне от Глеба он приехал на площадку полный решимости выкрасть его и увезти в тишину. Откормить, дать отоспаться и прийти в себя. Он не хотел, чтобы Глеб снова сорвался от невыносимой усталости, и поэтому морщился, вслушиваясь в охрипший, излишне низкий голос. Толпа заревела, не желая отпускать артистов, но Глеб лишь кинул в микрофон короткое «спасибо», сбегая куда подальше. Он больше не мог это терпеть. Пожимая руки кому-то, он даже не задумывался о словах. Кивал, говорил спасибо и наигранно, натянуто улыбался. Хотелось напиться, забыть всё и просто умереть где-то в тихом углу. И поэтому когда Глеб услышал за спиной радостные крики и уловил низкий тембр хорошо знакомого голоса, он не поверил. Наверняка очередные галлюны от недосыпа, утомлённости и вечного алкоголя и наркотиков. — Привет, — раздалось негромкое за спиной, а в отражении зеркала появилось тревожное лицо Серафима. Глеб развернулся и неверящим взглядом уставших, бесконечно-карих глаз посмотрел на друга, хлопая ресницами. Серафим улыбнулся мягко и протянул руку, поправляя чужие мокрые кудряшки. Устал. Вымотался за два часа и несколько недель концертов до этого. Глеб напоминал того котёнка, который клялся обязательно выжить, да вот только силы стремительно заканчивались. И смотреть на это становилось больно физически. — Увези меня отсюда, пожалуйста, — жалобным, тихим голос сказал Глеб, умоляюще поднимая брови. Он не мог здесь больше находится, не мог слышать этот шум. Ещё чуть-чуть и всё, за край. Не выдержит, сорвётся, и всё по новой, в этот бесконечный, смертельный цикл. Серафим смотрел в чужие глаза не отрываясь, чувствуя подступающую тревогу. Глеб сейчас напоминал скорее побитого котёнка, чем сильного, здорового и полного сил молодого человека. Такими темпами и до клуба ебаных двадцати семи недолго. — Надень капюшон и пошли. Попробуем ускользнуть без лишних вопросов. Серафим подхватил чужой рюкзак и пропустил Глеба вперёд, оглядываясь на шумную компанию за их спинами. Провожавший их взглядом Слэм только кивнул понимающе и ловко переключил внимание на себя. Святой человек, честное слово. Серафим выскользнул в длинный коридор и прикрыл за собой дверь неслышно, в несколько широких шагов нагоняя едва идущего Глеба, который укрылся от всего мира в объёмной серой ткани. Только нос и торчал. — Сейчас постараемся максимально тихо, наверняка люди стоят возле входа. Я машину бросил рядом, должны по идее незамеченными уйти. Он говорил это скорее самому себе, едва слышно. Глеб шёл, не поднимая головы и вряд ли даже пытаясь переварить происходящее. И, почувствовав сжавшиеся на предплечье пальцы, отпустил ситуацию окончательно. Серафиму можно доверить свою жизнь без опасений. Всё равно сейчас он не особо ею дорожил, а умереть от рук друга не казалось в эту секунду совсем уж дерьмовой идеей. А Серафим, почувствовав почти обмякшее тело рядом, вздохнул еле слышно и поменял их местами, первым выходя на улицу. Жаль, что сейчас была не зима — можно было бы спрятаться ещё и в объёмных куртках. Но, несмотря на огромную толпу, которая обступила туровый автобус, им удалось всё-таки пройти незамеченными. Никто не знал, что сегодня Серафим был здесь, и тем более не могли представить, что Глеб поедет на вокзал не с командой. Усадив Глеба на переднее сидение, Серафим кинул его рюкзак назад и сел за руль, мимолётно наслаждаясь рычанием мотора. Красиво. А сидящий рядом Глеб, видимо, окончательно ушёл в себя, привалившись к окну плечом и прижимаясь к холодному стеклу виском. Ну ничего, главное, что пристегнулся. Теперь до дома рукой подать. Ночной Питер сегодня сыграл им на руку — без пробок добрались, и даже с запасом успели до развода мостов. И вскоре Серафим припарковался недалеко от собственного подъезда, глуша мотор и поворачиваясь к неподвижному другу. — Глеб? — позвал тихонько, вслушиваясь. Из-под капюшона раздавалось прерывистое, неспокойное сопение и легкие хрипы. Ну конечно, сорвал голос своим вечным ором. Сам Серафим на концертах давно не кричит, бережет похеренные связки. А этому котёнку было плевать, хоть и младше всего на два года. Дурной. И будить ведь жалко. Вздохнув, он осторожно, невесомо почти коснулся его плеча, поглаживая самыми кончиками пальцев. Глеб вздрогнул и резко выпрямился, скидывая чужую руку и бешеным, затравленным взглядом осматриваясь и явно не понимая, где он. Опять снятся кошмары, значит. — Тише, тише. Почти дома уже, — а Глеб, явно не желая осознавать, каким хером его домом теперь считается квартира Серафима в Петербурге, отстегнулся и выполз из машины. Пока сам Серафим доставал все свои и его вещи, Глеб закурил, выпуская сизый дым в ночное небо. Так и не снял капюшон, прячась от всего. Лишь тлеющий кончик сигареты торчал. Решив не нагружать измученного друга излишними звуками, Серафим лишь аккуратно, бережно потянул его к подъезду, уводя с ночной прохлады в тёмный подъезд, а потом и по лестнице наверх, в квартиру. Там было безопаснее, теплее и совсем тихо из-за нормальных, толстых стёкол. Хорошо, короче говоря. И Глеб выдохнул впервые, расслабляясь и почти стекая по стенке на пол. Стянул капюшон и потерянным, измученным взглядом столкнулся с чужими светло-голубыми глазами. И слова сорвались сами собой. — Сима, я заебался до смерти. И сердце будто встало на секунду, решив, что теперь ему точно работать незачем. Вздохнул лишь тяжело и сел рядом, позволяя привалиться на себя, использовать в качестве тёплой подушки на время. — Знаю, Глеб, знаю. — с языка рвалось ласковое «котёнок», но вряд ли Глеб устал настолько, чтобы проигнорировать такое. Но Серафим лишь почувствовал тяжесть чужой головы на плече и щекочущие шею кудри. Так и сели на пол, оперевшись спинами на входную дверь и молча, неслышно дыша и впитывая эту тишину блаженную. Хорошо. Как дома, только не так одиноко. — Ничего не хочу, — жалобные слова текли сами, вызывая одновременно отвращение к себе и желание заплакать от благодарности за такое молчаливое принятие слабости. Слаб, бежит от самого себя и не справляется. Жалкое зрелище. — Понимаю, котёнок, — не удержался всё-таки. Но слова эти тоскливые больше походили на мяуканье пришедшего на голоса Арсения, который молча сел в углу и наблюдал за ними. Глеб повернулся к нему вполоборота и уткнулся носом куда-то в ключицы, обнимая обеими руками. Давно не чувствовал такого тепла, вот и ощущение было, что дорвался. Пока дают — надо брать, так с самого детства учили. А Серафиму что, Серафиму порой не хватало кого-то кроме кота, чтобы делиться этим теплом и заботой. А тут котёнок такой забитый, фырчит себе что-то и чуть ли не скулит от усталости. Заставить его только лечь поудобнее, и пусть хоть неделю из него вытягивает всё. Серафиму не жалко, он и сам бы с радостью отдал всё, что есть. Не может смотреть на такого убитого друга. — Пойдём хоть уложим тебя. А то уснём тут, а завтра пизда спине. Выпрямился медленно, приобнимая одной рукой чужие плечи. Не уходит никуда, лишь хочет помочь принять положение поудобнее и отдохнуть как следует. А Глеб сегодня больше не хочет решать ничего, поэтому только уцепился пальцами за чужую футболку и потащился, куда ведут. Почувствовал только прохладные простыни и то, что тепло такое нужное пропало. И на глаза навернулись сразу жалкие, неприятные слёзы. Не хочет плакать, не будет. Пусть только не уходит никуда. — Останься, пожалуйста. А Серафим замер возле шкафа, оборачиваясь и глядя в чужие тоскливые глаза. Тот выглядел как человек, который вот-вот сорвётся и доломается, и от такого сердце протестующе сжималось и тянулось поближе. — Хорошо, дай переоденусь только. И правда, сделал всё максимально быстро — скинул футболку, пропитанную собственной тревогой, да свет выключил, погружая всё в блаженную полутьму. Всё-таки летом темнело до ужаса поздно. Подошёл к кровати неслышно и опустился куда-то рядом, через секунду чувствуя, как обхватили его ледяные руки-ноги. Серафим дал устроиться поудобнее и обнял крепко, одной рукой перебирая чужие волосы и слыша едва различимое урчание. Ну точь-в-точь котёнок. А вместе с этим на груди, где лежала голова Глеба, стало подозрительно мокро. И всхлип оглушил, заставляя скинуть только подобравшуюся темноту сна. — Ты чего, котёнок? — не удержался и обнял второй рукой, прижимая к себе крепче и кругами наглаживая вздрагивающую худую спину. — Я устал. Очень сильно. Вздохнув прерывисто, Серафим зажмурился и затолкал собственные слёзы куда подальше. — Теперь дома. Плачь, если хочешь, теперь можно. И Глеб правда удушенно заплакал, едва понятно что-то выпаливая сорванным, хриплым голосом, заставляя Серафима от безысходности кусать губы и пытаться не зареветь вслед. И когда чужие слёзы иссякли, внезапно кудрявая макушка поднялась с груди, а Глеб своими невозможными карими глазами внимательно на него посмотрел. Серафим приподнял бровь, пытаясь осознать такую резкую перемену в настроении. Но Глеб не стал пользоваться словами и внезапно прижался к его губам, робко так, будто впервые. Опешив, Серафим упустил момент, когда Глеб отстранился и попытался выпутаться из объятий. Не понял, что его не отшили, а просто по привычке затупили. И Серафим, целуя в ответ, нежнее и менее отчаянно, думал, что так отдавать с излишком накопленное тепло даже легче. И обнимать, целуя макушку и называя ласковым «котёнок» можно без лишних объяснений. Так даже лучше, думал Серафим, слыша спокойное сопение под боком. Так совсем хорошо.