Шутовские затеи и богословские темы

Тяжёлая дверь открываться поначалу не хотела. Шуту дважды потребовалось толкнуться плечом, чтобы резное дерево заскрипело не презрительно, а приглашающе — проходи, мол, в обитель знаний. В библиотеке было сумрачно, но храмовая величественная жуть под кожу не забиралась — совиное эхо не бродило по стеллажам, на светлом, ногами вытертом дощатом полу там-сям мелькали витражные цветные зайчики, забегавшие от солнечных лучей ясного августовского денька. — Это ты? Проходи. И дверь закрой — нечего рукописи трепать на сквозняке. Шут толкнул дверь назад — та крайне непочтительно ляпнула на свое место. Аббат вздрогнул, поднял голову от манускрипта. Он сидел за длинным, заваленным пергаментами столом у самого окна — сутулый, сухой, со строгим, холодным лицом. На этом неподвижном лице жили, казалось, только глаза — темные, горящие, как будто пытающиеся говорить с миром вне упрямо сжатого рта. Аббат молча кивнул Шуту — располагайся. На другом конце стола был уже поставлен ему стул, расчищено место. Сегодня Шут будет помогать вашвашеству малевать миниатюры, всякие там зеленушечки-завитушечки в духовных книгах. Накозипорить как будто и не должен — третьего дня неплохо так подкрасил Барину забор у дома, нарисовал всяких реп да лютиков, красиво вышло. Барин увидел, повосторгался, руками повсплескивал– и тотчас определил Шута Дражайшей Церкви в помощники. Как, куда да зачем — Шуту все больше казалось, что Барин, лихо меняя ему работенки, попросту ищет тому призвание по жизни, хотя чем тебе Шут, скажи на милость — не призвание? Впрочем, обещали дать и обед, и ужин, ещё и с забавным Аббатом в учителях — можно и повазюкать кисточкой денёк. — Где в какой книге чего рисовать, вашвашество? — беспечно поинтересовался Шут, шумно усаживаясь на свой стул. Аббат в ответ легонько хмыкнул. — В книгах рисовать можно только после нескольких лет непрерывного обучения, тем паче людям глубоко набожным. Барин за тебя попросил…я его оскорблять отказом не стал, но малевать здесь тебя учить некому, а дела настоящие давать — опасливо. Возьми лучше пергамент, нарисуй чего душа пожелает, покажи таланты — мы после подумаем, что с тобой делать. «Таланты покажи… Коли я покажу свои таланты, ты тотчас в обморок упадешь, сухостой алтарный». Шут пожал плечами и со скукой взялся за перо. Рисоваться толком не рисовалось, зато можно было вволю поглазеть на увлечённого своей нудной повседневностью Аббата. Тот все что-то вычитывал, а вычитавши — выписывал, длинными волосами своими то и дело прохаживаясь по столу, по рукописям; нетерпеливыми руками он закладывал пряди за уши, чтобы через пару мгновений те вновь мешали ему читать да писать. Темная аббатова сутана на плечах висела мешком, видна была только шея — бледная, но крепкая, жилистая. — А что у вас под рясой, вашвашество? — от нечего делать спросил Шут, когда вдоволь навертелся с пером, намалевав по итогу один только блудливый орган с волосатыми яйцами и гусиными крыльями. Он ожидал возмущений или смущений — на то вопрос и задавал — но, к его удивлению, Аббат лишь коротко поглядел в его сторону с неким будто даже разочарованием. — Ничего такого, юный Шут, нет под моей рясой, чего бы не было у тебя самого, — равнодушно бросил он, вновь углубляясь в пергаменты. Парень слегка нахмурился, дёрнул себя за рукав пёстрой рубахи. Надо бы что-то повеселее придумать… — Это, получается, у вас тоже рисунки на срамных местах есть? А на каких, коли не секрет? — невинно поинтересовался он. Аббат, кажется, из последних сил сдержался, чтобы не возвести очи к небу. — Нет рисунков, — торопливо ответил он, — Веришь или нет, но не появилось рисунков, юный Шут — с прошлой пятницы не появилось, когда ты этот самый вопрос мне задавал, высаживая цветы у часовни. Повторяешься. Показалось ли Шуту — или Аббат и впрямь на последних словах слегка ухмыльнулся? Парень скуксился, вновь взялся за пергамент, принявшись без особого усердия калякать на нем женское лоно с чередой паучьих лапок. — А как думаете, вашвашество… — завел он наугад, не зная даже толком, что сказать, но Аббат сам ему помог — дерганым движением кисти прервал разглагольствования. — А никак. Все равно ведь срам спросишь. — Ничего не срам! — делано возмутился Шут, — Ничего не срам! Хотел вот спросить....правду ли говорят....что можно делать все то, что не запрещено. Скользкая материя, вашвашество, согласитесь. Аббат глянул на него чуть внимательнее. — Коли не запрещено, то разрешено. Есть свои исключения, как и во всех теоремах, но я считаю, что если нет на то запретов Божьих, то, стало быть, и людских запретов быть не может. С тем я живу. С тем жить желаю другим. Священник макнул перо в чернильницу — по лицу его пробежала тень крайнего довольства собой и своей необычайной свободностью во нравах, какую так редко можно было отыскать в стенах Дражайшей Церкви. Шут усмехнулся, попался карасик. Здесь-то мы и проверим вашвашество на вшивость. Не торопясь, встал он из-за стола и медленно, плавно направился к Аббату. Тот, приметив его движения, удивлённо вскинул голову. Шут обошел весь стол, мягко примостился прямо за аббатовой спиной, слегка наклонился, будто вглядываясь в разложенные манускрипты. Аббату можно было бы по-птичьи выгнуть шею, чтобы заглянуть тому в глаза, но делать этого он не стал — вместо того принял вид, будто смотрит дальше в свои рукописи, как ни в чем не бывало. Шут наклонился сильнее, теперь уже почти задевая подбородком аббатову седоватую макушку. — Так если не запрещено мне рисовать в книгах, то отчего бы и не попробовать? — слаще меда затянул он. — Запрещено тебе, — ответил Аббат тихо. — А вам запрещено, вашвашество? — Мне — нет, я для того учился. — А если я тогда…– Шут положил свою широкую ладонь на прохладную ладонь Аббата, — Вашей рукой, вашим пером рисовать начну? Аббат ладони не вырвал, но весь как будто оцепенел. Спина окаменела — и задышал он тяжелее обычного. — Прекрати. — А что я делаю? — зашептал ему на ухо Шут, — Ничего не делаю, чего нельзя делать. В святых писаниях разве говорится, что один человек не может тронуть за руку другого? Аббат глубоко выдохнул. — Смотря с какими помыслами человек человека за руку берет, — скороговоркой пробормотал он, слабовато пытаясь вытащить пальцы из-под тяжёлой шутовской ладони. Шут припустил аббатовы пальцы через свои — попытки тотчас прекратились. — А какие могут быть у меня помыслы, вашвашество? Смотрите, я всего лишь хочу…вы тут завиточек поставили… А я бы прировнял… Двигая аббатовой рукой, словно кукольной, Шут пытался черкануть пером по свежевыведенным литерам. Получалось как будто даже недурно. Празднуя успехи совместной работы, парень дотронулся сухими губами до шеи священника, мгновенно ощутив, как тот ответом весь задрожал. Аббат бы точно начал вырываться, но дёргаться не мог, не имел права — иначе рукописную страницу украсила бы живописная клякса, часам трудов пришел бы конец. Дрожь тела, мелкая аббатова дрожь вдруг зачем-то передалась и его сердцу — он ощутил, что и сам начинает бояться невесть чего, а единственное, что от страха может спасти — попытка уберечь от напастей человека куда более уязвимого, чем он сам когда-либо был или будет. — Не бойтесь меня, — шепнул он, — Прошу, не бойтесь меня. Зачем вы меня боитесь? — Я тебя не боюсь, — хрипло пробормотал Аббат. Шут ещё раз поцеловал его в шею — на этот раз куда мягче, успокаивающе. — Не боитесь, а дрожите, словно заяц перед сворой собак, — укорил он, проведя свободной рукой по густым волосам священника, — Я ничего плохого вам не сделаю, обещаю. Где в святых писаниях сказано, что нельзя поправить волосы человеку? Разве я что-то делаю плохое сейчас? — А разве не делаешь? — заметил вдруг скорбно Аббат. — И что же я делаю? — Глумишься. Как и всегда. Шут прислонился щекой к затылку Аббата, замер, слушая удары невесть чьего сердца, неровными стуками отдававшегося в висках. Кажется, руку Аббат давно мог бы высвободить, но уже сам этого не делал, предпочитая пальцами касаться чужих пальцев, а сутулой спиной жаться к цыплячьей шутовской груди. — Почему вы думаете, что я глумлюсь, вашвашество? — глухо спросил парень, — Не верите, что мне просто так хочется постоять, подержать вас за руку? Без всяких там затей? — Не верю, — выдохнул Аббат. — Ну отчего? Потому что грех? Потому что не может человек такого хотеть по своей воле, а не по бесовской? Аббат слегка помедлил, прежде чем ответить — то ли набирался сил, то ли заранее знал, что именно последует за сказанным. — Потому что тебе, юный Шут, без разницы, что я об этом думаю. Можно ли мне тебя касаться, нельзя ли. Ты захотел — ты сделал все так, как было в угоду тебе. Тебе и в голову не приходит, отчего я тебя сторонюсь, как важно мне быть в ладу с самим собой, как много я для этого делаю ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Ты чувствуешь, как откликается мое тело на твои прикосновения, и считаешь, что в этом — истинный я? Но в зове плоти и десятой части меня нет — похотливую плоть я накажу, укажу ей ее место. А в настоящем моем нутре — с моими страхами, надеждами, верой и сомнениями — тебе нет потребы. Я говорю это, не видя твоего лица, но знаю, что по нему сейчас расползается колючая улыбка — дескать, старый глупый святоша просит у беспечного паренька пощады, потому что сам не может побороть искушения побыть в его объятьях каких-то жалких пять минут. Но искушения свои я поборю. Обязательно поборю. Да вот ты уже и сам отпустил меня, юный Шут, — с горечью закончил он свою отповедь. Шут и впрямь отшатнулся от резких слов, пропитав, кажется, всю рубаху свою тоской, сочащейся из каждого аббатового слова. Но продиралось сквозь чужую тоску ещё какое-то чувство, гадко горячившее ему виски и скулы. Шуту вдруг стало мертвецки обидно. — Посмотрите-как мне в лицо, вашвашество, — где вы тут видите колючую ухмылку? — ехидно бросил он, — Слова-то какие, книжкины слова! Да, впрочем, знаете — воля панская. Отрицайте похоть свою, давите в себе человека — мне-то что, я всего лишь пустоголовый паяц, который только мучить может всяких старых блюстителей морали, которых только по коленке под рясой погладь — семенем зальёт всю исповедальню. Чего бледнеете, вашвашество, неправду говорю? А я так думаю — вас, с вашими недостойными сана мыслишками, за месяц на такой низкий блуд склонить можно, что и не снилось вашим мудрецам. И вот склоню. А если нет — забуду к вам дорогу навсегда, вашвашество. Соглашайтесь вы на спорчик, а? Переломаю вас — либо об вас переломаюсь. Все одно вы удовольствие получите, беспроигрышное вам лото! Аббат молча смотрел на него, разгоряченного, пылкого, яростного. Лицо его из фарфоровой скорбной маски превратилось вдруг в полную злобы и ненависти уродливую гримасу. — Идёт! — крикнул он с отчаяньем, — Месяц тебе на все про все, бесовый сын, а после — чтоб не видел тебя больше никогда! Шут торжествующе ухмыльнулся, взлохматил ладонью светлые вихры. — Молитесь, чтоб на коленях ползти не пришлось, когда месяц истечет. — За тебя помолюсь лучше лишний раз, — прохрипел Аббат. Шут лишь пожал плечами, широко улыбнулся и, не прощаясь, потопал вон из библиотеки, на этот раз легче легкого совладав с массивной дверью. К чему прощаться-то? Завтра увидятся. Отсчёт ведь уже пошел.