Rescued

      Какаши лежит, свернувшись в клубок, мутным взглядом таращится на рассыпанные по темному полотнищу звезды.       Давно взошедшая над горизонтом луна освещает квартиру голубоватым огнём. В спальне по-осеннему прохладно, ветер приносит с собой запах дорожной пыли и лесной сырости. Свежее постельное белье, пропитанное уличным морозом, приятно ощущается на коже.       Наруто тихо сопит рядом, повернувшись к нему спиной и забрав себе больше половины одеяла, так что Хатаке приходится довольствоваться лишь краешком ткани, слегка прикрывающим плечо. От ледяного ветра, бушующего снаружи, это, конечно, не спасает, но забирать одеяло у сонного Наруто, который укутался в него, словно в огромный кокон, вовсе не хочется.       Вороны кружат над крышами домов, жуткие крики эхом разносятся по улицам деревни, долетая до каждого открытого окна.       Кошмары, не оставляющие его ни на одну ночь, заставляют отказываться от сна в угоду расшатанным нервам. Стоит только попробовать заснуть — в удушающей темноте тотчас рождаются образы прошлого, предстают перед ним, словно наяву, чтобы в очередной раз напомнить о количестве совершенных ошибок. Больные, угасшие глаза умерших смотрят на него, и их окровавленные рты сливаются в едином крике, который затопляет измученное сознание, оставляя после себя одну единственную мысль:        «Все это — твоя вина»       Из самой души рвется наружу смертельное отчаяние, приходящее всякий раз, стоит только вспомнить о событиях Четвертой Мировой войны и о той страшной правде, открывшейся на поле боя. И весь парадокс здесь заключается в одном: не вспоминать об этом не выходит. Не получается, когда шрам, с раннего детства рассекающий лицо, почему-то ноет снова и с удвоенной силой, а левый глаз, казалось, навсегда потерявший способность видеть, снова смотрит на мир так же уверенно, как и правый.       Обито, решивший уничтожить все, что когда то было дорого им обоим, ради воссоединения с той, кого собственноручно убил Какаши. Какаши, давший много лет назад умирающему другу клятву: защищать Рин. Он убил ее, как убивал уже десятки тысяч раз. Разорвал грудную клетку, пробив легкие чидори. Рука прошла насквозь, утонув в крови той, кого он должен был спасти. Не смог. В который раз.       Он не смог сберечь своих товарищей, своего учителя. Не смог и своих будущих учеников. Ведь, как оказалось, это Обито, окончательно запутавшийся, потерявший себя после смерти Рин, призвал Девятихвостого, убившего родителей Наруто.       Нападение Лиса впоследствие было повешено на плечи клана Учиха, что стало отправной точкой для конфликта сильнейшего рода ниндзя и правительства с последующей ликвидацией его членов. Всех, кроме одного. Того, кто погрязнет во тьме, и будет спасен лишь благодаря усилиям самого Наруто. Они оба пережили многое. Терпели, стиснув зубы, незаслуженные страдания, начиная с самого раннего возраста.       И не так давно разбившаяся на тысячи осколков маска, скрывающая лицо «Мадары», дала Какаши понять, что эту мучительную боль детям суждено было пережить из-за его ошибки.       В ночной тишине, нарушаемой лишь завываниями ветра, раздается недовольное бормотание. Наруто вертится из стороны в сторону, еще сильнее запутываясь в одеяле. В конце концов, он все таки забирает у Какаши и тот небольшой кусок, прикрывающий его плечо, оставляя мужчину лежать у открытого окна без какой-либо защиты. Но Хатаке, кажется, этого и не замечает.       Удзумаки поворачивается к нему лицом, наконец переставая возиться. Какаши неосознанно придвигается ближе, вслушиваясь в мерное, глубокое дыхание. Наруто забавно морщит нос, а его веки слегка подрагивают. Наверное, ему снится сон — один из тех, которые он сумбурно рассказывает по утрам, когда только-только открывает глаза.       Какаши смотрит на него — такого умиротворенного, спокойного и уязвимого — и все понять не может, как получилось, что солнечный мальчишка с душою нараспашку, влюбился в того, у кого сердце уже десятки раз было разбито, склеено и снова разбито в еще более мелкую крошку так, что к моменту их встречи склеивать там оставалось уже нечего — осколки превратились в горку стеклянной пыли. Того, кто принес в его жизнь столько потерь и боли, а сейчас даже не способен признаться в этом, рассказать о своем прошлом, выложив все карты на стол перед любимым человеком.       Не способен, потому что боится.       Боится, что Наруто поменяет свое отношение, что разочаруется и не захочет иметь с ним ничего общего. Ведь все действия Какаши в прошлом шли вразрез с аксиомами, которые он же раз за разом повторял своему ученику.       Ведь это Наруто, а не он, смог спасти всех своих товарищей по команде — Сакуру, Саске и самого Какаши — от верной гибели, воплотив в жизнь мировоззрение Сакумо. Это Наруто уберег мир от последствий, которые повлекла за собой фатальная ошибка Хатаке. В конце концов, это Наруто никогда не отказывался от своих обещаний и доводил начатое до конца, даже если на это нужно было положить жизнь, в отличие от Какаши, который не смог сдержать ни одного данного слова.       И он был рад, действительно рад, что Наруто не постигла его горькая участь. Никому бы мужчина не пожелал повторить пройденный им путь. Но с другой стороны, именно эти обстоятельства буквально сковывали в словах, не позволяя открыться из-за страха показаться неидеальным, неправильным, недостойным уважения и любви такого человека, как Наруто. И как бы последний не пытался доказать обратное, глубинные убеждения, поселившиеся в душе еще в юном возрасте, раз за разом напоминали Какаши, что подобный ему отброс не заслуживает любви ни одного человека в мире, и все было решено уже в тот момент, когда он впервые с ними согласился.       Какаши не знает, почему он снова не в силах справиться с собственной болью. Не понимает, в какой момент по его щеке скатывается одинокая скупая слеза. Она скользит по коже всего мгновение, впитывается в ткань маски, неприятно обжигая солью искусанные губы. Он прикрывает глаза, сдерживая дрожь, и отчаянно пытается заснуть, надеясь забыться в беспросветной тьме, не окрашенной сновидениями.        Тяжелые веки, смоченные влагой, опускаются — перед глазами разгорается небольшой костер, освещающий по периметру лишь несколько метров земли. Дальше — ничего, кромешная пустота, а по левую руку восседает тот, чей силуэт он не забыл даже спустя столько лет.       — Отец…       Голос Какаши хрипит, не в силах звучать четче. Папа кивает ему, улыбается сочувствующе, словно в самом деле видит в подернутых туманом зрачках весь ужас состояния, в котором сейчас находится его сын.       Невольно в памяти всплывают те слова, которые еще совсем маленький Хатаке говорил о своем отце, не стыдясь, давясь желчной злобой казалось бы за то, что тот пошел против сложившихся общественных устоев. На деле, за то, что оставил одного.       Он никогда бы и не подумал взглянуть на поступки дорогого человека с другой стороны. Принятие, признание и уважение Сакумо — все это расцвело и дало плоды в его душе лишь благодаря Обито, и не будь Учихи рядом, Какаши бы до конца жизни гнил в ненависти к родному отцу, так и не сумев понять всю тяжесть собственного заблуждения.       И снова боль, и снова вина за недостойные поступки прошлого влекут к себе, будто в свои года Какаши все еще остается нелепым, глупым ребенком, не способным справиться с нависшими над ним трудностями. Будто он снова неразумное дитя, нуждающееся только в чертовой жалости.       Сакумо молча покидает свое место, садится к нему вплотную, желая отдать сыну необходимое тепло, защиту и поддержку, — все то, что успел когда-то задолжать. Рука отца мягко ложится на трясущееся плечо, сам он смотрит в черные глаза пронзительно, безотрывно, заглядывая в те участки подсознания, путь к которым, кажется, неизвестен ни одному живущему на земле человеку.       Какаши помнит этот взгляд. Помнит и эту атмосферу, царящую вокруг, и этот угасающий костер, тлеющий у самых ног и совершенно не согревающий своим пламенем. Все это не так давно было началом его собственного конца.       Он попал сюда после того, как умер, и тогда казалось, что все самое страшное наконец осталось позади, и теперь ему предстоит последняя дорога, ведущая туда, куда так отчаянно рвалась израненная душа — к друзьям, к учителю и к семье. Они не виделись уже так давно, и последние десять лет Какаши жил лишь надеждой на скорую встречу — пусть даже эта встреча могла случиться только на том свете.       Тогда он еще не знал, что «на том свете» его никто не ждал, и, возможно, это было слишком эгоистичное, даже глупое желание, но в тот день ему вовсе не хотелось воскресать.       — Какаши, неужели ты так и не смог простить себя? — Сакумо не перестает улыбаться, задумчиво смотря на неестественно-яркое пламя, — зачем ты пришел сюда снова?       Но сейчас он не умер, а душа отца уже давно находится там, откуда не возвращаются никогда, и живому не суждено больше встретиться с ним, как не суждено встретиться и с Обито, и с Рин, и с Минато-сенсеем. Все это — сон. Не больше, чем очередная издевка воспаленного мозга, который раз за разом ловит его на удочку, не позволяя окончательно отпустить болезненные воспоминания. Старые раны не успевают затянуться, когда поверх уже наносятся новые, и каждая — будто бы глубже предыдущих.       — Я не знаю, папа…       Сакумо не реагирует, когда Какаши обессилено падает на его колени.       — Тебе тяжело оставаться в том мире, не так ли?       Спина мелко-мелко дрожит, пальцы судорожно сжимаются в кулаки, а ткань чужих штанов скоро становится насквозь мокрой от слез, сдерживать которые больше не представляется возможным.       — Какаши, то, что ты ощущаешь сейчас, рано или поздно потушит твой внутренний огонь, — отец будто не слышит его, говоря ровно, монотонно, а его глаза без движения смотрят в одну точку, словно сквозь бездну нависшей над ними тьмы.       Никакого притворства больше не нужно. Все, что происходит сейчас, происходит не по-настоящему. И льющиеся из его глаз слезы, и крепкая рука, лежащая на его горячей макушке — все искусственно, а значит он впервые может позволить себе быть честным. Хотя бы во сне.       — Позволь мне на короткий миг побыть твоим отцом. Ты ведь прекрасно знаешь, кто способен спасти тебя из твоего личного кошмара.       В реальности Какаши наверняка не плачет, наверняка не шепчет срывающимся голосом:       — Пап…а, я хочу умереть…. Снова… Пожалуйста…       Наверняка не ведет себя, как маленьких беззащитный мальчик в руках у потерянного родителя. Это именно то, чего он боялся всю свою сознательную жизнь — быть слабым.       — Но он не сможет сделать этого, если ты и дальше будешь трусливо прятаться, опасаясь разоблачения.       В реальности рядом никого нет.       — Я знаю это. Я знаю о тебе многое, чего не знаешь и ты сам, сынок, — его улыбка в свете костра кажется до жути пугающей.       — Ты… ведь… ты всего лишь сон… Что ты обо мне знаешь? — говорит Какаши, и ему чудится, что каждое слово сейчас в буквальном смысле приближает его к Страшном Суду.       — Все. Я ведь всего лишь сон. Меня уже давно нет рядом. Все, что я говорю, ты хочешь сказать себе сам.       Все вокруг будто медленно погружается в вязкое, липкое болото. Костер затухает, и на его месте остается лишь горка тлеющих углей, распространяющая тяжелый запах гари.       — И решать, что делать со сказанным, тоже тебе.       Наруто трясет его, крепко сжав предплечья, а испуганные голубые глаза в панике мечутся по залитому слезами лицу. Сенсей не реагирует, продолжая шептать еле слышные мольбы, и от каждой произнесенной им фразы Удзумаки и самого начинает колотить, словно в лихорадке. Он кричит, с каждым словом повышая голос:       — Проснитесь, ну же. Давайте, пожалуйста, откройте глаза…       И уже в самом деле собирается отвесить пару пощечин, когда Какаши внезапно подрывается со своего места и испуганно оглядывается по сторонам, тяжело дыша.       Он не сразу осознает, где находится. Пару секунд все вокруг кажется поглощенным в вязкий, густой туман. Перед глазами плывет, а голос Удзумаки звучит, будто слова доходят к нему через толщу воды. Стряхнуть наваждение удается лишь спустя время. Мужчина резким движением смахивает с лица застывшую влагу, стягивающую кожу и раздражающую шрам. В голове мысли постепенно встают на свои места.       Сон. Всего лишь очередной кошмар.       Какаши медленно поворачивает голову, смотря на удивленного Наруто через сгорбленное плечо. Тот молчит, вопросительно уставившись на сенсея, а прерывистое дыхание демонстрирует нескрываемое волнение.       — Прости, — тихо шепчет неокрепшим после длительного молчания голосом, — я разбудил тебя?       Наруто реагирует не сразу, пару секунд обрабатывая смысл услышенного. А когда, наконец, понимает, о чем идет речь, распахивает глаза в еще большем удивлении, не сразу находясь, что сказать.       — Да о чем вы?! — мужчина вздрагивает, когда Удзумаки рывком пододвигается к нему, вмиг сокращая и без того небольшое расстояние, — вы ревели во сне, говорили, что хотите умереть, звали кого-то… Причем тут вообще я, даттебайо! Что вам приснилось?       Какаши чувствует, как теплые руки заботливо обвивают его талию, сцепляясь за спиной. Наруто неловко прижимается к груди, продолжая недовольно бубнить что-то, лишь бы не оставлять мужчину в давящей тишине. Светлые волосы щекочут лицо, а чужое тепло приятно контрастирует с прохладой, царящей в спальне, даря ощущение уюта.       Он обнимает Наруто в ответ, сильнее притягивая к себе, носом утыкается в взлохмаченную макушку, ощущая привычный, родной запах, который успокаивает окончательно, и вслушивается в его дыхание, пытаясь выровнять свое собственное. Вдох-выдох. Все хорошо. Сейчас все хорошо.       — Вы не расскажете, почему плакали? — несмело спрашивает Наруто, оторвавшись от чужой груди, пытаясь заглянуть прямо в глаза — покрасневшие, раздраженные и слегка опухшие, совершенно не свойственные его учителю, — ну то есть, можете не говорить, конечно, но может вам станет легче… Я вот вам свои кошмары всегда рассказываю, мне помогает.       Какаши сильнее стискивает мальчишку в своих руках. Он расскажет. Обязательно все ему объяснит, прямо сейчас, независимо от того, что будет потом. Потому что Удзумаки как никто другой заслуживает знать его настоящего: не легендарного джоунина деревни Листа, который на первое место всегда ставит жизни своих товарищей и этому упорно учит подопечных, а убийцу собственных друзей, виновного в гибели родителей Наруто, тысячи невинных людей, в свершившейся Четвертой Мировой войне.       «Все, что я говорю, ты хочешь сказать себе сам».       Наверное, это всегда было правдой.       — Расскажу, — выдыхает Какаши так, словно одним этим словом подписывает себе смертный приговор, — ложись обратно.       Наруто послушно опускается на свое место, не желая перечить в такой момент, и Какаши заботливо укрывает его одеялом, привычно треплет запутанные волосы и нежно целует в макушку.       В голове тысячи мыслей перебивают друг друга, криком крича о том, что еще совсем не поздно повернуть назад и хотя бы раз в жизни избежать еще не совершенной ошибки.       — Эй, а как же вы? — Наруто отодвигается ближе к краю кровати, — вы ведь замерзнете. Итак почти всю ночь валялись тут без одеяла. Серьезно, Какаши-сенсей, сколько раз уже говорил, чтобы будили, если я во сне его у вас отбираю… И он впервые не идет у них на поводу.