Сборник драбблов.

«Мне 17 и 6 лет я виню себя в смерти своей матери. Пишу этот пост с левого аккаунта. Не буду упоминать имена тех, кто промелькнёт в моём тексте, дабы отец не понял, что я писала это. Жили на свете два счастливых человека. Мой отец и моя мать. Мама забеременела мною. Папа счастлив, мама счастлива. Прошло девять месяцев, мама рожает и умирает. Я осталась жива. И после этого началось моё выживание. Будучи маленькой, я очень редко видела дома папу. За мной присматривала женщина. Была она няней. Играла со мной, ухаживала и делала всё, чтобы со мной всё было в порядке. Но мне не хватало папы. Няню я отвергала и вела себя по-свински. Когда же у папы наступали выходные, он практически не обращал на меня внимания. Проверял живая ли я, а затем снова уходил на кухню, либо же в гостиную. Я не понимала, почему мой собственный папа не хотел на меня смотреть. А если он даже и на меня смотрел, то в его взгляде я не видела теплоты. Его глаза были пустыми, полны обиды, злобы и презрения. Мелкая я, смотря в его глаза, боялась их и хотела громко реветь. Единственное тепло, которое я получала от папы – уменьшительно-ласкательные прозвища. Он словно боялся моего имени и старательно избегал его. Но мне нравилось, как он называл меня милой. Мне нравилось, как он называл меня дорогой. Знал, что мне это льстит, поэтому с помощью словесной ласки от меня избавлялся. Отец со мной не играл в игрушки. Я подобрала тогда одну игрушку для меня, а другую для него. Себе я взяла маленького зайца, а ему медведя. До медведя он ни разу не дотронулся. – Папуль, пойдём играть, – говорила я с улыбкой, стоя в дверях. – Милая, давай в другой раз, – бубнил пьяно, держа в руке пустой стакан. Он не поднимал голову. В тупую смотрел в пол и думал о своём. Папа больше походил на зомби. В будни он пил, в выходные он пил. Ему не нужен был праздник, чтобы напиться. У него была один вечный повод: скорбь. Папа не рассказывал мне о матери ничего. Я не знала, чем она занималась, какой у неё был характер. Не знала, как они познакомились и сколько вообще были вместе. Знаю только её внешность. Отец часто рассматривает её фотографии. Смотрит и плачет. В его кабинете фотографии матери. В гостиной. На кухне. В его спальне. В бумажнике. И под чехлом. У меня в комнате нет фотографии мамы. Я намеренно убрала их. Когда я смотрю на свою маму, во мне просыпается странная ненависть, которую я не могу ни с чем сравнить. Я не знаю маму, но ненавижу её. Потому что, будь у папы выбор, он бы оставил в живых маму. Она ему дороже, а я просто оболочка, за которой он обязан присматривать чисто из-за долга перед матерью. Я всё детство скакала вокруг отца. Узнав, что он увлекается мотоциклами, я просила его покупать мне игрушечные мотики, чтобы он понял, мол, я тоже в теме. Но ему было всё равно. Молча покупал игрушечные мотоциклы, никак не комментируя. Мне казалось, что от моих разговоров и вопросов про мотоциклы его глаза сильнее мрачнели. Иногда я даже думала, а может он просто хотел себе мальчика, а не девочку? Тогда я записалась на бокс, узнавала у мальчиков со школы, о чём они разговаривают со своими отцами. Мне отвечали: "Про машины, игры, рыбалку, тренировки и школу". Я всё спрашивала и спрашивала у папы про одно, другое, это, то. А что это такое? А как это? А почему? Он отвечал отстранённо, кратко и сухо. Не хотел со мной разговаривать и отправлял меня в комнату. На спектаклях я наблюдала за ребятами, которые, стоя на сцене, махали своим отцам и широко улыбались. Я смотрела за девочками, что прыгали со сцены, быстро топая к ним. Они, в свою очередь, подымали с пола дочерей и крепко обнимали. Я слышала громкие слова этих мужчин: "Дочь, я тебя люблю". Переводя внимание с них на ряды, где сидели родители, я искала своего папу. В моей голове играли разные сцены: я не могу найти его, но в один момент тот приподнимается и тепло машет мне рукой. От таких сцен во мне просыпалась надежда, но, в конечном итоге, его в рядах не было. После спектакля, стоя в стороне, я со слезами и соплями смотрела на счастливых семей. Завидовала, волосы рвать на себе была готова, когда высматривала довольных девчонок, которых на руках держал папа, а рядом стояла мама. – Папа, почему ты не пришёл на мой спектакль? – спрашивала я, задыхаясь и рыдая. Папа держал меня на руках, легонько покачивая меня в разные стороны. Но он не смотрел в мои глаза. – Папа был занят, – ответил тихо. К 11 годам я бросила бокс и начала заниматься волейболом. Я жужжала все уши отцу, рассказывая ему о своих тренировках. Мне жутко нравился волейбол. Я им горела, он заставлял меня светиться. Я так была переполнена эмоциями после каждой тренировки, что выкладывала свой словесный понос папе. Прыгала с одного места на другое. Активно жестикулировала. Объясняла разные моменты, хотя он даже не подавал признаки непонимания. Наши односторонние диалоги заканчивались тем, что я затыкалась и ждала реакции отца. Он молчал. Я была задним фоном для его погружений в свои мрачные мысли. Не знаю, почему я продолжала трещать ему о своих тренировках, осознавая, что в ответ мне ничего не скажет. Даже бровь не приподнимет, не выпустит хриплый смешок. Тем более, не похвалит. Я словно перечитывала одну и ту же книгу в надежде, что конец поменяется. На соревнованиях я с возбужденными глазами бегала по трибунам. Я надеялась... Надеялась, что где-то сидим мой папа и с гордостью наблюдает со мной. От этих мыслей по моему лицу расплывалась широкая улыбка. Глазки бегали быстро, трибуны заканчивались. Его не было. Выигрывая соревнования, я не чувствовала сладость победы на языке. Может я и бегала по всей площадке за мячом. Сдирала кожу об пол. Кричала бранью из-за пропущенного мяча. Может я мечтала о выигрыше. Но, одержав вверх, я чувствовала себя униженной и слабой. Мне было всё равно с каким счётом мы выиграли, сколько людей за нас болело. Было даже срать на поддерживающие и радостные слова от строгого тренера. Отец мною не гордился – значит я никудышный игрок. С ненавистью и болью в глазах наблюдала за своей командой, которых поддерживали их родные. Девочки поднимали головы, махали маме, бабушке, дедушке. Фиг знает, кто там был ещё. Но у каждой был отец, что смотрел на свою дочь с гордостью. Я специально долго стояла под душем, чтобы все успели свалить с раздевалки. Оказываясь в пустом помещении одна, я громко ревела. – Папа, я выиграла соревнования, – я неловко улыбнулась, ища глазами оживленную реакцию. – Так держать, – или в переводе: "Оставь меня в покое". В один момент, когда мне было также 11 лет, я ссорилась с папой. Я кричала на него с жуткой обидой. Спрашивала его, по какой причине он всё мое детство не играл со мной, избегал меня, игнорировал. Я выплеснула на него всё то, что копилась во мне всё детство. Мне стало странно легко после высказывания. Но всегда есть вещи, о которых лучше не знать. – Это всё твоя вина. Ты виновата в том, что она умерла! – Крикнул отец, отчего я забыла как дышать. Я смотрела на него большими глазами. Я чувствовала этот нож в спину, которого ожидала, но к которому не была готова. Мурашки по спине пробежались по всему телу, а мозг сам не понимал: это правда он сказал или меня глючит? – Я не могу на тебя смотреть, (Моё имя), я не могу смотреть на тебя, не вспомнив её! Я видела в его глазах ненависть. Он смотрел на меня как на врага. Я была ему не дочерью, а убийцей. Я не смогла узнать собственного отца. Мне стало страшно, мне стало до ужаса страшно. Его глаза кричали, что я преступница. Меня кинуло в холодный пот и я задрожала, слушая свои мелькающие мысли. Собственный внутренний мой мир был против меня. Всё встало на сторону отца. Они дружно кричали: "Убийца!". Перед моими глазами мелькнула пикча, на которой красными буквами было написано: "Беги". Не знаю, что это было. Я никогда такого испуга не испытывала. Папа своими словами заставил меня поверить в то, о чем я раньше даже не задумывалась. Тогда я убежала из дома посреди ночи. Бежала хрен пойми куда. По дороге свободно плакала. Я убегала не от папы, а от его слов. Меня не было дома четыре дня. Я ночевала все эти дни у своего друга. Он старше меня на три года. Мне было с ним комфортно и очень весело. Меня странно тянуло к нему. Друг защищал меня от плохишей в нашем городе, дарил лакомства и рвал цветы у соседей, чтобы притащить их мне. Я часто бегала к нему со слезами, а он гладил меня по голове, пропуская пальцы между локон, и нашёптывал ломающимся голосом: "(Моё имя), всё будет хорошо. Плюнь на всё это!". У моего друга была(и до сих пор) кличка Лев, поэтому будем называть его так. Лев обладатель красивых голубых глаз. Я ему часто об этом говорила, а он, смущаясь, просил меня отстать от него. Светлые мягкие волосы. Он позволял мне поглаживать их, когда мне было плохо. Это был мой антистресс. Пухлые губы, который Лев часто покусывал до ран. У Льва странная привычка: не понимая моих слов, он поднимал брови и склонял голову в сторону как щенок. Мне так это нравилось. В такие моменты он мне кого-то напоминал. Раньше я не могла разобрать чьё выражение лица я вижу у Льва. В 15 лет мне стало понять, что я вижу в нём родительскую фигуру. Он напоминал мне папу, хотя их поступки и характеры были абсолютно разные. Отец не проявлял ко мне любви, а Лев укрывал меня ею с ног до головы. Я лишь представляла, как папа мог бы вести себя также как Лев. Мне не нравился Лев. Мне нравилось чувствовать себя нужной и любимой рядом с ним. Ощущать его заботу, прятаться за его сильной спиной как за щитом. Гуляя с Львом по тёмным переулкам, мне не было страшно, я была в безопасности. Однако при любом упоминании об отношениях мне становилось не по себе. Я ему нравилась и нравлюсь до сих пор, я знаю. Но это неправильно. Наверное? Мне исполнилось 15 лет, ему было 18. Лев продолжал быть со мной. Обращал внимание только на меня. Разговаривал ласково только со мной. Улыбался только мне. Сейчас мне 17 лет, ему 20. Всё по-прежнему так. Вернемся к моменту, когда я сбежала из дома. Меня нашли менты, а они передали меня папе. Он не ругал меня, не кричал на меня, но разговаривал со мной суровым, практически пугающим, тоном. Чувствовалось, как отец заранее подготовил слова для меня. Подбирал их так тщательно, заставляя меня чувствовать себя виноватым ничтожеством. В тот момент я впервые увидела в его глазах намёк на страх и беспокойство. – Я тебя переведу на домашнее обучение, оборву интернет, заберу все гаджеты и ты будешь постоянно сидеть дома, если подобное снова повторится. – Говорил медленно, одаривая меня тяжёлым взглядом. Я дрожала от его низкого голоса, будто меня медленно режут. – Ты меня поняла? У меня не было выбора между "да" и "нет". Есть только один ответ. – Да. – Молодец. Это было презрением и обвинением, но в то мгновение я почувствовала странное тепло. Посчитала его слова настоящей похвалой. Так значит, чтобы папа обратил на меня внимание и волновался за меня – нужно плохо себя вести? Вариант! – подумала я, и начался кошмар(для него). 15 лет. Я давно(с 12 лет) связана с плохой компанией. Людей в компании было пятеро: три парня и две девчонки, среди которых была одна я. Буду называть их по кличкам. Самого старшего(18 лет) парня называли Усатый. Усов у него, к слову, не было. Другого, чуть помладше, называли Третья нога. Ему было тоже 18 лет, но был тот младше Усатого на два дня. У третьего 17 летнего мальчика не было клички. Его называли по имени. Девочку, которой было тоже 17, прозвали Моделью. Понятное дело, у неё была сногсшибательная внешность. Ровный носик, пухлые губки, зелёные выразительные глазки, длинные ресницы и фигуры мечты(стоя рядом с ней, я проклинала маму и папу за гены). Меня же называли Младшая, как ни странно. Модель училась в моей школе и, сблизившись с ней, она привела меня в свою компашку. Меня моментально приняли. Я почувствовала себя своей, несмотря на странное частое внимание со стороны Усатого. Они курили, делились со мной сигаретами и слова не роняли про мой возраст. Пили они тоже, но я не принимала участия в этом. При виде пьяных людей у меня возникало желание вырвать себе глаза, чтобы не видеть этих овощей. Мне не нравился запах. Мне не нравилось, как они невнятно разговаривали и долго формировали свою мысль, борясь с опьянением. Папа мелькал в моей голове. Вспоминала его дурное бормотание, ужасный запах, пошатывания и вечные слёзы. Я незаметно уходила от ребят, когда они напивались. Те были в угаре и не замечали моего исчезновения. В такие моменты я просто скиталась по ночному городу. Никто не волновался, не обзванивал морги, больницы, заранее не организовывал похороны, если меня вдруг убили в тёмном переулке. Друзья бухали в говно, папа в дерьмище. Только Лев волновался за моё благополучие. Писал мне, звонил. Правда я часто не отвечала на его сообщения и звонки, потому что мой телефон либо был на беззвучном режиме, либо разряжен, либо лежит дома. Лев отчитывал меня вместо отца. Может быть, мама переживала, наблюдая за мной сверху. Но я больше склоняюсь к варианту, что она тоже винила меня в своей смерти. Из отличницы верно перекатилась в двоечницу. Забила на учёбу. Единственное ради чего я ходила в школу – покурить в туалете или за школой. Огрызалась с учителями, вела себя по-скотски. Они удивлялись, как у такого влиятельного и воспитанного отца могла быть такая дочь-раздолбайка. Кто-то выталкивал свои теории, что я приёмная. Папу вызывали в школу за мои драки, плохое поведение и оценки. Стоя в кабинете, отец слушал директора, попутно уничтожая меня взглядом. Он ненавидел меня. Я в ответ на него не смотрела. Виновато опускала голову и молчала. Его ненависть росла ко мне с каждым словом директора, учителей и родителей пострадавших. Я не знаю, кого он бы ещё так сильно не любил. Тот признавал мою вину, но не позволял ставить меня на учёт и всякую такую хрень. Денег было море, поэтому выруливал взятками. В машине мне ничего не говорил. Специально не включал радио, дабы я не забывала, что ждёт меня дома. Молча кричал мне о моей вине. Молча ненавидел меня. Молча бил. – В кого ты такая бестолочь? Я с детства знал границы и, в свои 15 лет, – возраст папа подчеркнул громким тоном, – не был таким отбитым как ты. Твоя единственная обязанность – учиться на отлично. Это так сложно? Тебе трудно не залазить за границы дозволенного? Он давил на меня своим разочарованием, гневом, обидой и негодованием. Меня ещё подпугивал тот факт, что папа был настоящим кабаном. 100 килограмм может он и не весил, но размеры у него были значительные. Здоровые руки, широкие плечи, огромная спина. Одна его нога была как три мои. И ростом он не был под два метра, но мне казалось, что был. – Чего молчишь? Стыдно? Надо было раньше, блять, думать, а не творить всякую хуйню, чтобы я потом стыдился за тебя. Ты думаешь, что мне нравиться стоять перед директором и слушать про твоё поведение? Нет, дочь, не нравится. Мне не нравиться понимать, что моя дочь бестолковая. Будучи сильной характером и рано повзрослевшей – я продолжала испытывать уязвимость перед своим отцом. От его слов моя оболочка грубой твари ломалась и наружу выхода маленькая девочка, что нуждалась в заботе папы. Слёзы знали своё место. Уверенно покрывали прозрачной плёнкой моё глазное яблоко. – На меня смотри пока я с тобой разговариваю. – Прорычал папа так страшно, что я аж вздрогнула. Я быстро подняла на него свои большие ошарашенные глаза. Мои слёзы его сильнее разозлили. – Чего тебе нужно, а? У тебя есть крыша над головой, еда на столе, хорошая одежда, телефон, ноутбук, деньги на карточке и даже твой личный сраный пит байк, ради которого ты мне всю неделю проплакала! Ты неблагодарная свинья. Я пахаю каждый день, чтобы ты жила в комфорте, а ты мне что в ответ? Плевок в спину? Спасибо, дочь. Я только ради этого и надрываюсь. Понимая свою вину, я глядела на отца снизу вверх, крепко сжимая кулаки, оставляя следы от ногтей на коже. Горячие слёзы бежали по знакомой тропе до самой шеи. – Ну? Я тебя слушаю. Ты же у нас такая храбрая, дерешься со всеми каждый день, машешь кулаками. Расскажи своему старому папаше, чего тебе не хватает. – Мне... – я тяжело сглотнула, желая выронить следующие слова. Правда слова застряли в глотке и боялись выйти из моих уст. Я опустила голову, набирая в грудь больше воздуха. Руки интенсивно закрыли покрасневшее лицо. – Ясно, – с презрением и отвращением произнес он, – Я не хочу тебя видеть. Ноги без моей воли повели меня в комнату, где я закрылась и громко ревела от собственной жалости к себе. 15 летняя я думала, что моё плохое поведение привлечёт внимание отца, и он станет заботиться обо мне, боясь меня потерять. Но почему он стал относиться ко мне ещё хуже? Ясно почему, но мой маленький мозг не понимал. – Иди ко мне, – тихо подозвал меня к себе Лев, разводя руки в стороны. Я каждый раз подчинялась и прижималась к теплому телу Льва. Плакала ему в грудь, пока мы стояли на улице. Надеюсь, Льву не было сильно плохо отпонимая, что нужен он был для меня, чтобы почувствовать себя нужной. Было счастье, когда отец уезжал на командировки! Он мог уехать на миссию на неделю, две, три, четыре, на месяц и даже на несколько! Огромная квартира была полностью в моём распоряжении. Я с радостью убиралась, выкидывала гору бутылок и придавала нашему дому адекватный вид. Папы не было дома – не воняло алкоголем. Я дышала полной грудью. Однако я не могла почувствовать одиночество, смотря на пустой просиженный диван. Было тихо. Тишина давила мне голову, и это доводило. Папа практически не писал, находясь в другом городе или стране. Мне кажется, он тоже был рад нашему расставанию. "Жива?" "Да." И всё. Молча скидывал деньги. Он обязательно говорил на что бабки. (Пополнение) "Еда" (Пополнение) "Бензин" (Пополнение) "Тебе" (Пополнение) "Другое" На этом наше общение заканчивалось. Домой я приводила Льва. Мы смотрели кино, готовили вместе, играли, гоняли на моём пит байке. Наша любимая веселуха была - кататься на машине бати Льва. Помню, как он получил права и моментально приехал ко мне ночью. Я запрыгнула на сиденье рядом с Львом, а дряхлая тачка рванула так резко, что стены домов дрожали. Именно в 15 лет мне всегда было морально подозрительно плохо. Я долго отнекивалась от этого. Чувствовать боль было чем-то слабым и смешным для меня. За выражение настоящих эмоций я хотела колотить себя ножом от стыда. Я считала это жутко неправильным. Наблюдая за отцом, у которого было эмоций единицы, мой мозг шептал, что он ненавидит меня ещё за то, что я слабая. Гнев, холод, грубость и апатия – единственное, что ощущал папа в трезвом состоянии. В пьяном состоянии он, конечно, окунался в сожаление, слёзы и скорбь. Перед другими у меня отлично получалось держаться чёрствым сухарём без чувств. Специально вела себя как дерьмо, последняя тварь, чтобы меня никто не мог обидеть. Льву я доверяла, ему не боялась высказываться, открываться и показывать себя нежной. Стоило ему погладить меня по голове, как слёзы сразу катились по моим щекам. Перед Львом я осознанно вырывала с лица маску мрази, а перед папой – нет. Ему стоило сурово глянуть на меня – уже реву. Знаю, он меня не пожалеет. Не погладит по макушке, как делал это Лев. Молча разочарованно посмотрит и глазом не дёрнет. Папа никогда не был на моей стороне. Помнится мне единый раз, как тот упорно заступался за меня. В школе один старшеклассник странно долго обращал на меня внимание. Сначала это были обычные касания за руку, смазливая улыбка и предложения отойти в сторону. Мне это не нравилось, я отказывала. Он, поняв, что ему не по пути со мной, разозлился. Придурок затащил меня, мелкую, в мужской туалет и начал лапать в разных местах. Мне повезло, что какой-то парень зашел в туалет и отогнал идиота от меня. После этого позвонила папе, всё рассказала ему. Мне в тот момент показалось, что отцу срать на это, но он мгновенно прибыл в школу. – Донь, всё нормально? – спросил он, опустившись на корточки передо мной, стараясь словить мой взор. Тогда я увидела, как папа быстро дышал, будто не ехал в школу, а бежал от самого дома. – Эй, глянь на меня, – твердо произнёс он. Я из-под чёлки посмотрела на него. Тот быстро убрал с моего лица волосы, заглядывая в мои глаза. Его зрачки были расширенными. Я практически не видела радужную оболочку. В кабинете директора отец рычал, ругался с матерью извращенца и не стеснялся притеснять школьника. Ему было всё равно, как на него посмотрят – он пытался защитить меня. Сидя на диванчике и поглядывая за злым папой, я думала, что, вот оно... Нашла вариант, как заставить его беспокоиться за меня. Теперь он точно будет оберегать меня! – Надо было ему нос сломать, донь. – Произнес тихо отец, сев в машину. – Таких придурков можно прямо ногами херачить, прости за мой французский, – слабо похлопал по своим губам, отчего я широко улыбнулась. Но нет, любить сильнее он меня не стал. – Пап, почему ты не обращаешь на меня внимание? Пап, почему ты никогда не ходил на мои спектакли? На мои соревнования? Почему ты меня ни в чем не поддерживал? Ты никогда не хвалил меня, никогда не говорил, что гордишься мною. Тебе даже всё равно, что у меня все полки забиты грамотами, медали и наградами. Пап, я лучшая в волейболе. Я номер один, – ревела я и бегала глазами по пустому выражению лица отца, – меня хвалят все, но не ты. Пап, я хочу, чтобы именно ты гордился мною. Чтобы ты гордился тем, что я твоя дочь. Что твоя собственная родная дочь номер один! Слёзы текли по щекам как бешеные. Это был самый худший вечер в моём выживании. В тот день я второй раз в жизни смогла вывалить все свои чувства, страдания, эмоции и вопросы, которые я копила в себе несколько лет. Я хотела, чтобы он меня понял. Поддержал, принял свою вину, встал, обнял, погладил по голове и прошептал четыре простых слова: "Дочь, я тебя люблю". – Не делай вид, что ты одна здесь страдаешь. – От его рявканья я отряпнула назад. – Я вечно делаю всё, что в моих силах. Я работаю, работаю и ещё раз работаю. Делаю всё возможное, но ты всё равно находишь на что пожаловаться. – Пап, но ты ничего не делаешь, чтобы подтвердить мою значимость в твоей жизни! – Воскликнула я неожиданно громко. – Ты будешь меня жизни учить? – Папа поднял на меня свирепый взгляд. Помню, как у меня пошатнулись колени от ужаса. – Пап, но... – Что "но"? Я спрашиваю: ты будешь меня жизни учить? Ты выросла, чтобы советы своему отцу раздавать? – Он сделал паузу, но моего ответа не ждал. Да и я сказать ничего не могла. Я онемела. – Ты думаешь мне было легко после смерти твоей матери? Она погибла, в придачу оставив мне тебя. Я тебя воспитывал один, – вспоминая эту фразу, у меня возникает ощущение, что отец из за алкоголя про няню в помине забыл, – я усердно работал, чтобы ты не знала, что такое нищая жизнь. Думаешь, я не знаю каково это считать каждую копейку, дабы не потратить лишнего? Нет, дочь, я знаю каково это. – А ты знаешь каково это жить с человеком в одной квартире, который ничего не делает кроме того, как бухает после работы вечерами напролёт, постоянно жалея себя из за смерти собственной жены?! – Крик души вылился сам по себе. Я не узнала себя. Это было слишком храбрый поступок, о которой я сразу пожалела. – Не повышай тон, когда разговариваешь со мной! – Страшно огрызнулся отец, резко встав с дивана. – Пап, ты даже меня не слушаешь! Ты с моей проблемы перескакиваешь на свою и выставляешь себя бедной жертвой, а я ужасная дочь, что не понимает своего папашу! - Я сжала кулаки и топнула ногой. – Пап, я просто тоже хочу отцовской любви! – Закрой рот. – Папа, мне нужно твоё внимание! Почему у всех заботливые отцы, а у меня алкоголик, не любящий свою дочь?! – Закрой рот! – Заорал он, и я замолкла. Я его довела до критической точки. Мои ноги еле держали меня. Руки, сжатые в кулаки, дрожали как сумасшедшие. Не знаю, чего больше тогда я хотела – вмазать себе или папе. – Если бы мать только знала, какой неблагодарной ты выросла, – разочарованно произнёс он. Я слышала это много раз, но в тот момент мне было так больно это слышать. Лучше бы меня убили физически. Быть морально избитой словами отца – худшее, что было и есть. У него были уши, но он не слышал меня. Мозг тоже был, но он не понимал меня. Мне 17 лет. Полностью сдалась. Я больше не пытаюсь привлечь внимание своего папы, зная, что ему в любом случае побоку. К тому же, ему хочется, чтобы я поскорее достигла совершеннолетия и свалила из хаты. Говорит, деньги на мою собственную квартиру мне отложил. Но, пап, оставь их себе. Я всё равно не доживу до своего дня рождения. С 15 лет серьёзно задумывалась о суициде, как бы это смешно не звучало. Никому об этом не говорила. Даже Льву. Мне самой в таком возрасте было стыдно за такие мысли. Мол, подростковый период, это пройдёт. Но, к сожалению, не прошло. Я знаю, как я умру, когда и от чего. Спланировала ещё в 15 лет. Продолжая писать этот пост, я надеюсь, папа не поймёт, что это его дочь пишет такую хрень, ха-ха. Мне будет за это стыдно на небесах. Я достаточно опозорилась перед ним, чтобы даже после смерти стыдиться чего-либо. На самом деле, помимо ужасных отношений с отцом, у меня куча другой разной херни, что мешает мне жить. Я не вижу своего будущего. Пытаясь привлечь внимание человека, который срать на меня хотел, я угробила школьную репутацию и свои знания. У меня нет сил снова взяться за учебу. Не хочу. Не вижу в этом смысла. Если я раньше думала, что, если я подтянусь, снова став отличницей, папа будет рад, то сейчас я в это не верю. В детстве мечтала стать крутой богатой бизнесвумен. Сейчас понимаю, что без денег отца я не справлюсь, а я не хочу вечно сидеть у него на шее(пусть даже и не вечно). Где-то в середине поста я говорила о своей(в ней я уже не состою в шестнадцати лет) компании. Усатый домогался до меня, начиная с 11 моих лет. Папе не говорила об этом. Усатый угрожал мне. Мелкая я до дрожи боялась, поэтому послушно молчала. В нынешнее время я, может быть, и сказала бы своему отцу об этом... Просто продолжаю бояться. Я боюсь всего на свете. Вина не покидает меня. Она навязана отцом, но отвергнуть её не могу. Мне стыдно за то, что живу я, а не мама. Стыдно, что забрала у папы счастливую жизнь и любимую женщину. Надеюсь, папе будет легче жить, когда меня не станет. От меня отвернулась моя команда. Раньше я была приоритетом для всех своих девочек. Они стремились достичь моего уровня. Но в один момент те дружно проголосовали за то, чтобы меня выгнали из команды. Изначально они на тренировках не разговаривали со мной, смотрели на меня с презрением и отвращением, будто я их предала. Я спрашивала, почему, что случилось, что не так, что произошло. Одна девчонка всё-таки мне рассказала. Кто-то пустил слух, что я употребляю и сплю с учителем истории(к слову, он был молодым и отношения у меня с ним были хорошие. Поэтому в это легкое поверили). Но, как поверили в байку про наркотики, мне до сих пор интересно. Я оправдывалась. Клялась, что это всё клевета, но мне не верили. – На самом деле, я давно хотела, чтобы ты свалила с нашей команды. – Ага, я тоже. – Ты какая-то, что ли... Странная? Тогда я и звона в ушах не слышала. Мне было больно. И до сих пор. Ушла из команды. Тренер спрашивал, в чем дело, но я придумала тупую отмазку, что волейбол мне надоел. Папа, в свою очередь, ничего не спросил. Будто я и никогда не ходила в волейбол. Я потеряла жизнь внутри себя. Вот и всё. Решила поделиться тем, что было в моей жизни. (P.S. Лев, спасибо тебе за всё!)» – Лина, – тихо произнёс Леон, закрыв ладонями своё лицо, – боже, боже, боже... – Он сжал свои волосы, опустив голову. Пост дочери он нашёл совершенно случайно. Лазил в её ноутбуке, чтобы почистить его, и наткнулся на это. Пару дней назад Леон похоронил Лину. Не предвещало никакой беды. Он вечером снова выпивал, а Лина тихо сидела в своей комнате. Просто в один момент она вышла из комнаты и ушла. Он не обратил внимание на уход дочери. Это уже было обыденно. Утром ему сообщили, что она сбросилась с крыши. – М-да, беда... Не уследили вы за своей дочерью, – тихо пробормотал мент, стоя рядом с Леоном. Он ошарашенными глазами глядел на мёртвое тело дочки. Видел её сломанные ноги. Руки, вывернутые в разные стороны. Лицо было тупо впечатано в асфальт. Кончики длинных волос окрасились кровью. Рассматривая тело своего ребёнка, Леон слышал только звон в ушах. Полицейского окликнул его товарищ. Мужчина напоследок взглянул на никудышного папашу, а затем оставил его одного. Леон упал на колени и, не стесняясь, заревел над холодным тельцем своей маленькой девочки. Через месяц к двум могилам присоединилась ещё одна: Леон Скотт Кеннеди.