В отражении кривых зеркал...

С того самого, незапамятного разговора с чашкой кофе, и, не менее бодрящим, поцелуем, минуло два дня, на протяжении которых Джебисашвили ни разу не заглянула к Ангелине. Айфон смс-весточками также не радовал. Это было странно. Впрочем, Изосимова старалась не расстраиваться шибко — в конце концов, жизнь медийного человека, как известно, полна забот, да и мужичок мог внезапно нагрянуть, щей-борщей потребовать на стол. Да. Только проклятое, дворовы́ми кошками скребущееся под рёбрами, даже не ведьминское — чисто женское, чутье, громко, неумолимо кричало о том, что-то пошло не по плану… Появление незнакомой рыжеволосой женщины, утром третьего дня, лишь усилило недобрые, скопившиеся в груди, едким комом раздражения и тоски, подозрения. — Здравствуйте, — совершенно бесстрашно устраиваясь напротив Ангелины, бодро отрапортовала женщина. Энергетика чёткой, непоколебимой уверенности, идущая от неё, однозначно свидетельствовала о том, что дамочка весьма и весьма непростая. — Меня зовут Марина Владимировна Решетова, — она смотрела колдовке прямо в глаза, а та, прищурившись, пыталась отчаянно вспомнить, где именно могла слышать эту фамилию ранее. — Наравне с моей коллегой, Линой Джебисашвили, я являюсь владелицей этого Центра, — да. Точно! Как же сразу она не догадалась? Лина ведь частенько рассказывала ей про эту мифическую, отчего-то вселяющую ей чувство невероятного страха, женщину. Да, «внушать» такие умеют отменно — в девяностых, данная особа, без проблем отыскала бы себе место на книжной полке — среди псевдо-эзотерических «творений» Лазарева и Степановой. В любом случае, визит новоиспеченной «Степановой», в тихие, ничем не примечательные, «покои» Изосимовой, явно не сулил последней ничего доброго. — Не так давно, я узнала о том, что вы имели…гм, романтическую и сексуальную связь с Линой, — пазл сложился в одно мгновение. Надежды оборвались, точно тросы у лифта, с оглушительным, лишающим разума, свистом, опуская колдовку в сырую, мрачную, шахту — с плесенью, крысами, и иными ползучими гадами — монстрами, с которыми Ангелина, казалось, уже успела попрощаться. Теперь они вставали перед женщиной в полный рост — обретая прежнюю, ещё более хваткую, более грандиозную, силу. Теперь оставалось лишь нахохлиться, ощетиниться, да в угол забиться, защищаясь, покуда есть силы. Защищать — ведь дело-то, к сожалению, не только не касается. Ответственность нужно брать за свои поступки — и не только за свои, коль терять уже нечего. Ей, во всяком случае, уж точно. — Миленькая моя, — колдовка покаянно опустила глаза, дрожащими пальцами теребя края холщевой, ни в чем не повинной, рубашки. — Я это все, дура старая. Я. И прогоняла ее, бедную, и истерики устраивала. А Лина-то не железная ведь, — она подняла голову, решаясь, наконец, в глаза заглянуть — страху своему, казни неминуемой. — Не надо её наказывать, не заслужила девчонка… Марина смотрела на нее не мигая, с сочувствием. Только вот, вглядевшись в омуты берюзовые, и дно в них самое, отыскав, можно было увидеть нотки отталкивающего, бьющего током, презрения — к словам её, и к самой ведьме, что бы ни сказала она дальше, что бы ни сделала. — Ваше желание защитить Лину мне импонирует, — Решетова скрестила руки на груди. Изосимова криво, скептически, ухмыльнулась. — Как и то, что вы понимаете, что именно вы ее «раскачали». Только вот, не от меня её защищать необходимо. А от вас же самой. Ведьма снова прищурилась — задумчиво, рабоче, потирая большим пальцем указательный. Хм. Странно. Терпкого, чуть сладковатого запаха, такого родного запаха Лины, она от нее не улавливала. Стало быть, не сношаются все же. Да и денежный интерес здесь вряд ли играет первостепенную роль. Неужто идейная? А вот это уже любопытным казалось — хоть и чувствовала Ангелина, что идеи их никогда не сойдутся в одной точке. — Ангелин, ну признайтесь честно, — также — нет, по-другому, очень хищно прищурившись, вопрошала она, намереваясь безднами своими бирюзовыми, душу из неё высосать, точно Деменатор чёртов. — Зачем вам все это нужно? Сей странный вопрос в одночасье выбил, готовую, кажется, к любым раскладам ведьму, из колеи. О чувствах говорить Ангелина никогда не любила, да и не умела особо. Одному Богу известно, чего ей стоило рассказать Анюте про свое непростое, советское, детство — и то, самые неприглядные моменты она постаралась опустить. Но Лина это другое, совершенно другое. Что-то очень личное. Родное. Интимное настолько, что не всегда можно открыть даже ей самой — уберечь дабы. А эта женщина хочет, чтобы она, вот так, «на голубом глазу» выложила ей все? Смешно. Да и сама понимать должна, коль НЛП владеет неплохо. — Это было наше обоюдное волеизъявление, — возмущённо передернула плечом Ангелина. Женщиной вдруг овладело отчаянное, сметающее с пути все опасения и разумные доводы, раздражение. — То, что вы являетесь хозяйкой Центра, где случился данный…гм, инцедент, не даёт вам права лезть в наши с Линой отношения. — Так-то оно так, — не к добру ухмыльнулась рыжеволосая, взирая на женщину с прежним, нерушимым, презрением. — Если, конечно, не учитывать того факта, что Лина сама посвятила меня во все подробности. Два года тому назад, когда мне, волею судьбы, и вашей волей, довелось вытаскивать её из дерьма, под названием «отношения с вами», — тонкие губы сожалеюще поджались, а Изосимова ощутила, как те проклятые, внезапно выскочившие из канавы, монстры, клыками раздирают ей грудь. Наверное, поэтому ей сейчас так больно? Больно вовсе не от предательства Лины давнишнего, а от горького, обрушившегося пыльным мешком, на голову, в этот самый миг, ответа на так отчаянно мучавший её на протяжении всех этих дней, вопрос. Почему Джебисашвили вдруг перестала ходить к ней. Она поверила этой. Снова. В груди, безжалостно, обильно кровоточащей после атаки монстров, возникло яростное, непримиримое желание, самой обратиться чудовищем окаянным, оскалиться, да растерзать рыжую суку, точно Тузик грелку чёртову. Монстр оскалился, было, в стойку встал, когти острые выпуская, и к прыжку приготовившись, да в голове, почти позабытым призраком, возник неожиданно громкий, когда-то любимый до слепоты, но теперь вселяющий только ужас голимый, глас: «Чудовище! Да как не пиздить тебя с таким характером!» — каждый раз прорывалось сквозь ебучее облако ран, ушибов, и боли, каким становилась Ангелина после получаса очередной, не завершившейся консенсусом, ссоры. Да. Характер у неё действительно такой, что и черти в Аду позавидуют. Вот и девочка от неё к психологу побежала. Не выдержала. Да. Не тех она монстров страшилась все это время. Не тех пыталась с боем атаковать, не вразумея искренне, отчего же у неё ничего не выходит? А все оказалось до обидного просто. Она — самый главный здесь монстр. А значит, в этой войне нет шансов на победный салют. — Миленькая, а давай все уладим по-тихому, — почти взмолилась женщина, ловко убирая с уголков глаз, проклятые теплые капельки, что, проказники, так и норовили пробраться на лицо. — Я уйду себе спокойно, баулами не шурша, никому не мешая. А Лина пусть дальше работает с вами в ладу, без упрёков, без перебирания труселей грязных. — Так не пойдёт точно, — неожиданно, Решетова оказалась рядом, протягивая ей что-то, наподобие платочка. Интересно, ей по должности положено всегда носить их при себе? — Если вы уйдёте сейчас, то есть высокая вероятность, что вы вернётесь к своему абьюзеру. А он вас убьёт. А меня, в свою очередь, тут же убьёт Лина, которая ни за что на свете не простит мне такого непрофессионализма. Ну, и я себе не прощу, конечно, — она говорила как прежде уверенно, сложно, но теперь по-другому как-то. Более весело, тепло. Человечно, что ли — и это не могло не вселять в сердце слабую, мерцающую точно слабый портовый маяк, но, все-таки, надежду. — Да, она у меня такая, — гордо улыбнулась Изосимова, комкая в кулачке давно исполнивший свое предназначение, платочек. Ощущение непонятной, внезапно возникшей, лёгкости, через минуту сменилось уже привычной тяжестью незванной, так негаданно и больно нагрянувшей, беды. — А что же делать со мной тогда? Лоботомию? Или, думаете, не поможет? — Интересный вариант, конечно, — усмехнулась женщина, бодро вскакивая с кровати, и возвращаясь на место. — Но нет. Думаю, все будет гораздо проще и банальнее, — неожиданно, она извлекла из сумки айфон. Тонкие, ухоженные пальчики, лихо забегали по экрану. — Вопрос лишь в том, на что готовы пойти вы, чтобы сохранить свою жизнь и психологическое здоровье. Ну, и психологическое здоровье Лины, конечно. — Но тут, я так понимаю, вы можете, предложить мне только один вариант, — обречённо скривила уголок губ на правую сторону, ведьма, понимая, что, приговор с минуты на минуту будет подписан — подписан ей же самой. Но, кажется, другого выхода здесь не предусмотрено. — Ангелина Юрьевна, — тяжело вздохнула Марина, взглянув на нее так необычно, уже знакомо, по-людски, и в то же время, не на шутку строго, почти с упрёком. — Ну я же вижу, что вы любите ее. По-своему, странно, не совсем понятно для меня, но все же… В вас есть это свойство. И это очень здорово. Так вот, если вы действительно любите Лину, вы должны непременно хотеть ей помочь. А иногда, для того, чтобы помочь своим близким, в первую очередь, необходимо помочь себе. И я могу оказать вам эту помощь. Не только я могу. Конечно, сбросить все до «заводских настроек» у нас не получится, но кое-что подкорректировать, и, тем самым, значительно улучшить качество вашей жизни, думаю, мы в состоянии, — Марина хитро и оптимистично подмигнула. Изосимова лишь отвернулась, пытаясь скрыть злую, саркастическую усмешку, затерявшуюся где-то в уголках губ. — Ну, давайте. Экспериментаторы, — видимо, ничего не поделаешь. Самое хреновое здесь, что она не знает даже, на что сейчас соглашается. Впрочем, не привыкать ей. «Битва экстрасенсов», «Реванш» этот гребанный. Все пережили. Переживём и это. Где бы наша не пропадала? Не пропадет и здесь. И не такие испытания ей подкидывала жизнь за почти пятьдесят лет. Нет, конечно, она сомневалась, что у этих что-нибудь выйдет — горбатых могила исправляет обычно, а не психологи доморощенные. А, впрочем, какая разница? Главное, чтобы Марина эта довольна осталась. Главное, чтобы поверила в то, что Ангелина готова меняться. И, быть может, рассказала об этом Лине — они же, вроде бы, имеют весьма неплохой контакт. Ведь Марина имеет на нее такое сильное влияние… *** Лина пришла в Центр к десяти вечера. Как и ожидалось, в просторных светлых коридорах, не наблюдалось ни души — и это было первостепенным условием ее поздней «выползки». Ну не могла, не могла она не наведаться к Ангелине — наверняка, безумно скучающей, и нехило перепуганной внезапным визитом Решетовой, который, конечно же, успел состояться за эти семь мучительных дней. За семь дней Ада, бешеной ломки, и бесконечных, оплетших клубком ядовитых змей, сомнений. Правильно ли она поступила, послушав Марину, и приняв за безусловную истину, ее уверения в том, что отношения с Изосимовой, не принесут ей ничего, кроме боли, унижений, и окончательно доломанной, психики? Конечно же, она помнит, чем это кончилось в прошлый раз. Но, блять. Это была «Битва»! Это были сложнейшие, изматывающие испытания, помноженные на бесконечные провокации ведущих, готовых на все ради повышения рейтинга! Такое снесет крышу кому угодно. Неизвестно, как повела бы себя сама Лина, если бы ей не досталась роль лидера в этой игре. Ангелине, увы, не досталась. Да, быть может, она не всегда была мягка и тактична: быть может, эта гребанная «Битва» усугубила ее самые худшие, самые ублюдские, качества, но… Это же ведь Ангелина. Ее любимая, добрая, до чертиков справедливая, Ангелина, способная и шапку натянуть по самую шею, чтоб уши не замёрзли (при том, что ее-то, уши, обычно, обходятся вовсе без шапки), и самолично эти уши надрать — в случае необходимости, и, опять же, из соображений очень сильной любви. Да. Она ж ее знает — в отличии от «всезнающей» и самовлюбленной, Решетовой. Лина обязана ей помочь — хотя бы показать, что в этой нелегкой ситуации, она находится на ее стороне. Что она верит. Положа руку на сердце, Джебисашвили хотела пробраться в «покои» возлюбленной, едва ли не на следующий день после разговора с Мариной — да решила поостеречься. Всё-таки, разозленная Решетова — это пиздец, от которого можно ожидать всего — самого кровавого и беспощадного. Счастье в том, что этот «пиздец» проходит уже через парочку дней, благополучно сменяясь другими, еще более глобальными, пиздецами, случающимися в их Центре, по десять раз на дню. Да. Оставалось надеяться, так будет и сейчас. Или на то, что хотя бы немного «остывшая», соосновательница, будет бить ее, чем полегче — в самые «болеустойчивые» части тела. Впрочем, на сей раз, здесь точно нет того, кто мог донести бы ей эту, не слишком благую, весть. Тихонько подойдя к изящной бежевой двери, Лина аккуратно постучала костяшками пальцев, по чуть шероховатой, ольховой поверхности. Второй раз. Третий. Сердце замерло в груди, точно водой ледяной на морозе облитое. Наконец, за дверью послышалась негромкая, весьма недвусмысленная, возня. На пороге стояла она. Совершенно незнакомая ясновидящей, худощавая женщина, с русыми, завязанными в жидкий хвостик, волосами, и веснушками, казалось, полностью осыпа́вшими, ее несчастное, заплаканное, личико. — А… — Лина так растерялась, что не знала, что и сказать. Такого поворота, она совсем не ожидала. — А где Ангелина? — изумленно спросила она, справедливо констатировав для себя, что все происходящее — чей-то тупой, не слишком веселый, розыгрыш. — Какая Ангелина? — незнакомка, казалось, выглядела не менее удивленной. — Которая здесь живёт. С вами? — попыталась сложить неразбериху, кишащую сейчас в голове, хоть в какой-нибудь, более-менее логичный, пазл, Джебисашвили, то и дело норовя заглянуть пациентке за спину — в темноту, которая, блять, просто обязана была скрывать в себе ее любимую ведьму! — Я одна живу! — почти возмущённо воскликнула женщина, побуждая ясновидящую пулей влететь в ее апартаменты, ловким движением включая свет. Тотчас же возникшая в «комнате», стопроцентная видимость, однако, никак не прояснила ситуацию. Точнее, прояснила ее в отрицательную сторону. Ангелины в «комнатке» не было. — А как же… А где же? — почти в беспамятстве вцепилась в виски, Джебисашвили, ощущая, как до этого вполне устойчивая, земля, ветхим плотиком уходит из-под ног. — Вы можете мне объяснить, наконец, что здесь происходит? — уже повысившая голос, незнакомка, казалось, взбудоражилась, не меньше нее. Черт. Неужто в другую переселили? Но, зачем? Зачем, блять? Почему, блять, это случилось почти сразу же после того, как Марина узнала об их тайной, запрещенной всеми канонами, связи? Куда она ее, мать твою, сплавила?! — А вы…давно здесь? — глухо спросила Лина, из оставшихся сил, цепляясь за соломинку слабой, тотчас погибшей, и обратившейся призраком, но все-таки, ещё согревающей сердце, надежды. — Как от мужа ушла. Три дня уж как, значит, — пожала плечами веснушчатая, делая решающий выстрел, и заставляя худыми, слабеющими, руками, ухватиться за краешек кровати — чтобы не упасть замертво. Чтобы выдохнуть. Чтобы вдохнуть. Чтобы, на хуй, не кинуться прямо сейчас на квартиру к Решетовой — и не прибить ее, к чертовой матери, таким же четким, целенаправленным, выстрелом… *** — Где Ангелина?! — она влетела в кабинет к Решетовой утром следующего же дня — без всяких формальностей и предисловий. — Что ты с ней сделала?! — кровь кипела в жилах, точно вода в электрическом чайнике. Ещё секунда — и все его содержимое обрушится прямо на голову соосновательницы, что-то мирно пишущей за столом, и, кажется, совсем не подготовленной к подобным вопросам. К подобным децибелам. Удивительно, но эта сука не удосужилась поднять на неё и взгляда! Она лишь повернула голову в сторону висящего за спиной, календаря, и принялась что-то невнятно бормотать себе под нос. — Шесть, семь, восемь. Долго ты же продержалась, однако, — Аллилуйя, она повернулась к ясновидящей, бессовестно, и, будто бы, совершенно обыденно, вперив в неё свою бирюзу. — Думала, ты сорвешься раньше. — Где Ангелина, спрашиваю? — раненым зверем взревела Джебисашвили, в один миг оказываясь у стола соосновательницы. Один только Бог лишь видел, каких же трудов ей стоило сейчас не впиться когтями в глотку этому рыжему монстру! Поразительно, но та оставалась невозмутима — точно удав, как олимпийский, блять, чемпион, и это, сука, бесило ещё сильнее! — Если ты продолжишь брызгать тут слюной, точно самка верблюда, я тебе точно ничего не скажу, — глядя Лине прямо в глаза, холодно отчеканила Решетова, резко и безапелляционно убирая ее тонкие руки со своего стола. — Увеличь, для начала, дистанцию — а там и поговорим. От того, что ты меня здесь пришибешь, я разговорчивей не стану, а вот злее — вполне возможно. К удивлению для самой себя, медиум выполнила указание, отойдя от неё на пару шагов. В ушах гудело так, словно мимо пронёсся состав электропоезда, а тело била бешенная, неконтролируемая, дрожь. Казалось, она свалиться в обморок — если Марина не скажет правду прямо здесь и сейчас. — Все нормально с твоей Изосимовой, — будто нарочно потягивая кота за то самое, безвинно исстрадавшееся, место, говорила она, возвращаясь к своим «писаниям». — У Сергея Абра́мовича она сейчас. Там много чего интересного по его профилю отыскалось. — У психиатра?.. — в ужасе плюхнулась на диван Джебисашвили, ощущая, как такая шаткая, и без того, земля, все же разлетается в прах, обращаясь маленьким островком пыли. Островком безумия. Но не Ангелининого. А уже ее собственного…