В отражении кривых зеркал...

— Линочка, я понять не могу, ты чего, мне не доверяешь? — неустанно возмущалась розовощекая, пышнотелая «королева кухни», Анна Леонидовна, с нескрываемой грустью наблюдаящая за тем, как Джебисашвили умело переливает содержимое турки в красивую фаянсовую чашечку. — У меня стаж работы во французском ресторане — двадцать лет, я тебе такой кофе сварганить могу — слюнями захлебнешься от одного только запаха! — Я и не сомневаюсь, дорогая вы наша, — заливисто смеялась медиум, по-дружески обнимая женщину за плечи, и мимолётно целуя в пухлую щеку. — Вы у нас незаменимы! Но, думаю, у вас и без меня работы хватает. Да и у меня, вроде бы, получается неплохо, — весело подмигнула Лина, с неиссякаемым блаженством пропуская сквозь себя дерзкий аромат крышесносящей арабики, бесцеремонно перебиваемый нотками цейлонской корицы. Ясновидящая не жаловала такие ароматы — предпочитала им нестареющую кофейную классику, вплоть до участия в двадцать третьем сезоне «Битвы экстрасенсов». Вплоть до появления в своей жизни суровой северной колдовки, вливающей в себя сей тонизирующий напиток, казалось, двадцать четыре часа в сутки. Тогда, в далёком две тысячи двадцать втором, Джебисашвили нередко ворчала на любимую, умоляя ее завязать с не слишком полезной, привычкой, но теперь, без зазрения совести, сама была готова с удовольствием потворствовать ей! В конце концов, в меру полезно употреблять почти все, да и каким еще сюрпризом можно приятно удивлять колдовку каждый божий день? Готовить сей чудный напиток, Лина вызвалась сама: она безмерно доверяла Анне Леонидовне, и ее многолетнему кулинарному, опыту, только вот видела бы она, сколько времени Лине потребовалось для того, чтобы научиться варить именно такой кофе: сколько раз придирчивая ведьма, едва пригубив приготовленный ею, напиток, со снисходительной улыбкой просила тогда ещё не бывшую, возлюбленную, отыскать себе занятие получше. Но ясновидящая не сдавалась, и, в конечном итоге, добилась своего, наконец, услышав от Ангелины уважительное «далеко пойдешь, девонька» и короткий поцелуй в лобик. Воодушевленная сей, поистине «королевской», похвалой, Лина начала готовить ей кофе каждый день — даже после тяжёлых, забирающих немало сил у обеих женщин, испытаний. Медиум знала — крепкий напиток придаст ей сил, а сил самой Джебисашвили придаст благодарный, полный странного сожаления, и невыразимой, щемящей нежности, взгляд любимых, чайно-зеленых, глаз… Относить сей чудный напиток Изосимовой, Лина всегда вызывалась сама. Так было и в этот раз — правда, сегодня медиум решила положить на поднос ещё и охуенно пахнущий, клубничный маффин, что непременно должен был прийтись по вкусу ее драгоценной, безумно обожающей сладкое, ведьме. В просторных коридорах только-только проснувшегося Центра, почти не наблюдалось людей, и это не могло не радовать: несмотря на то, что сейчас Лина была слишком счастлива, чтобы переживать из-за чужого мнения, она меньше всего хотела бы невзначай пересечься с Решетовой, пару дней назад вернувшейся из Китая, и уже успевшей заглянуть в свои владения. Впрочем, за эти пару дней, она успела также побывать и в Питере, откуда сегодня должна была вернуться, чтобы вновь с превеликим удовольствием трепать нервы Лине, успевшей «жарко соскучиться» по ее нравоучениям. Ангелина встретила ее уже привычной, нежной, заставляющей сердце отчаянно трепетать, улыбкой. — Солнце мое, ну куда же ты… — с все тем же невероятным, трогательным, смущением, спрятала лицо в ладонях ведьма. — Сколько можно меня уже баловать? — Сколько хочу — столько и буду, — заговорщически улыбнулась Джебисашвили, мягко убирая ее ладони с лица, и вплетаясь в теплые, чуть растерянные пальцы, своими. — Любимых нужно баловать бесконечно, — легонько притянув женщину к себе, ясновидящая подарила ей несколько бодрящих, сладостных, поцелуев. Поцелуев не страсти, а любви. Для более серьезных, плотских утех, время ещё было слишком раннее — в любой момент в «комнатку» могла «нагрянуть» Анюта, или, упаси Господь, Решетова, знать которой о новом, заведенном, что называется, «на стороне», романе соосновательницы, было совсем необязательно. За Юрку эта женщина могла и порвать — хотя Лина давно уже ничего не слышала об их общении. Удивительно, но никаких проблем с «Бородачем» не возникло. Конечно же, узрев «Ангелинины шалости» на ее теле, в тот самый первый раз, он возмущенно нахмурил лобик, задавая каверзные, характерные для таких ситуаций, вопросы, но изворотливой Джебисашвили, удалось как-то простенько и ловко отшутиться, ничуть не выдав своим видом стыда или смятения. Юра поверил. Юра, наверное, и мысли допустить не мог, что его возлюбленная может пойти на измену, выдресированный её регулярном флиртом на камеру с Шепсами, Матвеевыми, и прочими «селебрити». Может, любил так сильно. А может, не хотел терять выгондную партию в лице такой суперзвезды, как она. Лина старалась не задумываться об этом, но бросать мужчину вовсе не планировала, как, впрочем и прекращать свои тайные свидания с Изосимовой. В конце концов, Ангелина — это другое. Что-то очень давно желанное. Что-то безумно недосягаемое. Что-то так глупое, безвременно потерянное, и что-то, так нежданно, суперски, обретенное — то, от чего отказываться она теперь просто не имеет права! Тем более, что их отношения, казалось, и впрямь шли ведьме на пользу: щеки впалые зарумянились, точно булочки в духовке; потухшие до того, словно бы убитые бесконечной болью и унижением, глаза, посветлели, повеселели, и, словно бы, стали зеленее; приступы странных, неконтролируемых, истерик, стали случаться значительно реже — и это не могло не радовать. Ну все же счастливы! Ради этого же можно позволить въедливому голосу совести замолчать? Да. Хотя бы до момента возвращения Юры из очередной, растянувшейся на месяц, командировки. До того момента, пока Ангелина окончательно не восстановиться после тяжёлых, абьюзивных, причинивших ей так много душевных, и отпечатавшихся рубцами на теле, ран, отношений… А сей светлый миг уже, кажется, забрезжил на горизонте — ведь, на следующий же день, после столь бурного и долгожданного «возобновления» их отношений, Изосимова сама изъявила желание продолжить терапию с Аней. — Вкусно? — с улыбкой наблюдая за женщиной, с упоением отхлебывающей из кружки ароматный напиток, поинтересовалась Джебисашвили, уже сидя рядом с ней на широкой, на сей раз предусмотрительно заправленной, кровати. — Неплохо, неплохо, — с невыразительным звяканьем поставив чашечку на блюдце, Ангелина повернулась к ясновидящей. В глазах ее плесали чертики веселой, такой родной, насмешки. — В бариста бы тебе, Линочка, идти. В бариста. А то, знаешь, в эзотерику лезут все, кому не лень, а кофе сварить нормально может далеко не каждый, — Лина опустила глаза, ощущая, как к щекам подступает пылкий, окрыляющий, румянец. — И то, не с первого раза далеко. — Э, ну я как бы тоже не с первого раза, — скривила губки медиум, неожиданно для себя, понимая, что, отнюдь, не эти слова, иголкой будто бы, укололи сердечко. Не только эти. — Ты что, хочешь сказать, что мне в эзотерике делать нечего? Старые песни о главном? — Ну… — Изосимова опустила глаза, порождая в душе ясновидящей, ворох самых неприятных, самых триггерных подозрений, но веселенькая мелодия собственного рингтона, свидетельствующая о новом входящем, резко прервала процесс их дальнейшего воплощения в жизнь. Достав айфон из кармана, Джебисашвили напряжённо поджала губы. Черт. Решетова. — Линочка, золотце, загляни ко мне на огонек, пожалуйста, — голос коллеги звучал обыденно, можно сказать рабоче — и это внушало пусть и не абсолютное, но всё-таки, спокойствие. — Прямо сейчас, — стальные нотки, неожиданно зазвеневшие в ее голосе, свидетельствовали о том, что ее просьба носит не рекомендательный, а скорее, приказной, характер. — Хорошо. Сейчас буду, — Джебисашвили положила трубку, чуть виновато заглядывая в глаза возлюбленной. — Аль, меня вызывают тут. Я позже зайду, — коротко чмокнув Изосимову в щеку, медиум пулей выскочила из «комнатки», с той же спринтерской скоростью, направляясь в сторону кабинета соосновательницы.

***

— Ну, и для чего же Вашему Светлейшеству, вдруг потребовалась моя скромная персона? — без стука войдя в кабинет коллеги, Джебисашвили вольготно устроилась на кожаном белом диванчике, отчаянно пытаясь скрыть внезапно охвативший ее, лёгкий мандраж. — Есть, есть тут один вопрос, — молодая (не моложе Лины, конечно) стройная женщина, с тяжёлым вздохом поднялась к такого же белого, компьютерного кресла, неспешным, давящим на психику, шагом, направляясь к окну. Невольно любуясь рыжими, отливающими золотом осеннего солнца, кудрями, медиум подумала о том, что, пожалуй, могла бы влюбиться в эту женщину — если б обстоятельства сложились немного иначе. Ну, чисто во внешку, конечно. Характер ее она б точно не вынесла. — Да я вот узнать хотела, — пребывая в удивительном, непонятном даже, для неплохой знающей ее, Лины, трансе, монотонно вещала женщина, глубокомысленно сложив руки на груди. — Так, из любопытства чисто. Каково тебе, средь бела дня, трахаться в нашем Центре? Кроватки мягкие? В попу ничего не впивается? — Марина резко развернулась на своих каблучищах, и медиум с ужасом поймала на себе взгляд бирюзовых пронзительных глаз, бессовестно «палящих» каждую ее реакцию. Ее, наверняка, красное, точно те незабвенные помидоры, лицо. Удивительно, но лицо самой Марины, вовсе не выражало ярости — только искренне, невыразимое, удивление. — Правда, что ли? Ну ты даёшь, мать, — невесело вздохнула она, задумчиво присаживаясь рядом. — Не соврали, значит, слухи. А я уж думала, делать нечего людям. — Ну прости. Получилось так, — отчаянно, до хруста заламывала пальцы Лина. Юлить не имело никакого смысла — ведь этой женщине, кажется, самой давно было уготовано место среди достопочтенной дюжины «Битвы экстрасенсов». Хотя бы, в качестве менталиста. Ларионов два ноль, блять. А, впрочем, сама виновата — пора научиться контролировать себя и свои эмоции, которые светятся на лбу, точно вывеска на фасаде цветочного магазина. Ну, или хотя бы, не стонать настолько громко, что штукатурка сыпется с потолка. Хотя, вероятно, страстные, так нелепо скомпроментировавшие их, стоны, были вовсе не ее исполнения… Только какая теперь, на хуй, разница? — Я тут подумала… — не к добру начала она, устремив невидящий взор куда-то в стену. — А ведь в нашем центре нет пациентов. Пациентки только, — рыжеволосая усмехнулась, вновь устремляя взгляд на понурившую очи, Джебисашвили. — Нет, я не осуждаю, конечно. Нетрадиционная ориентация не считается отклонением, ее даже из списка ВОЗ убрали в девяностых. А кто я такая, чтобы спорить с ВОЗ, — она потянулась к дорогой, конечно же, кожаной, сумочке, ловко извлекая из нее пачку сигарет. Густой, едкий дым, в одночасье ударивший по обонянию, заставил медиума отвернуться, закашлявшись. — Прости пожалуйста, — поднявшись с места, женщина вновь подошла к окошку, великодушно запуская в кабинет порывы холодного, ноябрьского ветра. Это немного отрезвляло, но ничуть не уменьшало общего масштаба катастрофы, разворачивающейся здесь, в эту самую минуту. Однако, отходить Марина не спешила, вслушиваясь в мелодию ритма живой, никогда не замирающей, Москвы, и продолжая изводить ясновидящую этой ебучей, вязкой, точно не до конца созревшая хурма, недосказанностью. — Я не одобряю таких связей с нашими пациентами, Лина. Но если б от меня хоть что-нибудь зависело, — голос женщины печально, как-то странно, дрогнул. — То это был бы кто угодно, только не Изосимова! — Решетова повернулась, и Лина, наконец, увидела в ее глазах огонь лютой, непримиримой ярости — готовой вот-вот обрушиться на ее многострадальную голову. — Кто. Меня. Сдал? — пожалуй, сейчас это был самый главный — самый, остро интересующий Джебисашвили, вопрос. Поплакать, извиниться, попросить о пощаде она успеет всегда — но если уж иди на дно, то, обязательно прихватив тех, кто сыграл решающую роль в твоём падении — хотя, ясновидящая и не знала пока, как именно будет наказывать крысу — разрушившую, на хуй, целых две жизни! — А, так Вера Семёновна. Соседка, — кажется, рыжеволосая даже немного успокоилась — отвлеклась, потушив сигарету о самое дно пепельницы. — Увидела, что ты кофе таскаешь в пятую «комнатку», да и мне проболталась ненароком. А там я уж спросила у Аньки, и она мне «на голубом глазу» ответила, кто там у нас обитает, — медиум больно, возможно, до крови, прикусила губу, ощущая, как щеки, горящие до того адским пламенем, покрываются липкими мурашками холода. Мурашками пришедшего только что, абсолютного, осознания. Блять. Чертова бабка! Надо было, всё-таки, поставить им в холл телевизор — пусть бы лучше смотрели Малахова, чем следили за всеми подряд, да слухи распускали. Впрочем, злость Лины на неизвестную, наверняка, хлебнувшую немало горя, пожилую женщину, была совершенно неоправданна. Рано или поздно, Решетова, в любом случае, узнала бы всё — и об ее, не совсем «стандартных» отношениях с Изосимовой, и о том, как далеко они зашли. Но, блять! Какого хуя все произошло так быстро и нелепо? Какого хуя Ангелина, хотя бы, не взяла фамилию этого ублюдка — ведь Лина точно знала, что она успела выскочить за него замуж! Тогда, быть может, Марина и не поняла бы. Ну, подумаешь, переспала с какой-то там, пациенткой. С кем не бывает? Поорала бы, прочитала лекцию о морали и нравственности — и отпустила бы с миром. В конце концов, Лина является полноправной хозяйкой Центра, и устраивать с ней разборки — дороже ей же самой. Но это же, блять, Ангелина! Ангелина, от которой она так долго и упорно лечила ее — и, еле-еле, вылечила! — Я тебе сразу же, ещё позавчера хотела «последний день Помпеи устроить», — вернувшись на диван, продолжила Решетова. — Да в Питер срочно позвали, а по телефону разборки устраивать — не моя метода. Она вновь потянулась к синенькой пачке «Парламента», извлекая из неё очередную сигарету, однако, тотчас же возвращая её обратно. — Не думала я, честно, что у вас так далеко зашло. Вернее, надеялась я на то, что нет. Надеялась на то, что успею, — со стороны женщины послышался тягостный, какой-то безнадёжный вздох, обливающий новым слоем крови, без того обильно и виновато кровоточащее, сердце. — Лин, ну мы же ведь с тобой это тысячу раз обсуждали. Кто она. Что она. И ты кивала ведь, соглашалась. Я понимаю, что тебе плевать на мою работу. Ну мы же с тобой работали вместе, рука об руку. Неужели тебе не жалко всех этих месяцев, на протяжении которых, мы пытались вытащить тебя из этой компостной ямы? — ебучая пружина сжималась, давила на мозг с немыслимой, не вписывающейся ни в никакие ньютоны, силой, и, наконец, разжалась, распрямилась, взрывом отчаянных, горестных, рыданий. — Прости меня. Я… Такой ерунды, наверное, тебе наговорила тогда, — покаянно всхлипывала она, с благодарностью принимая от Решетовой одноразовый бумажный платочек. — Просто «Битва» была. Конкуренция, понимаешь? Это очень тяжелое испытание для любой психики, особенно, в условиях непрерывного съемочного процесса. Она срывалась. Я тоже где-то, бывало. Сейчас она хорошая. И потом… После того Ада, что она пережила, просто невозможно не изменить своего отношения к насилию! Так что ошибались мы, походу, насчёт того, что она…конченная сука, которая не любила меня никогда. — Так. Все гораздо хуже, чем я предполагала, — после недолгой мучительной, паузы, констатировала Марина, ловко подскакивая с дивана. В какой-то миг послышался звук наливающейся воды, а через секунду перед носом Джебисашвили, образовался и сам стакан, доверху наполненный прозрачной, живительной, жидкостью. — Лин. Посмотри, наконец, на меня. Лин, ты сама себя слышишь? — с непримиримой яростью, явственно читающейся уже в аккуратно подведенных, бирюзовых глазах, вопрошала женщина, когда медиум чуть успокоилась, и смогла, наконец, выполнить ее незамысловатое указание. — Сколько раз мы с тобой говорили об этих людях? Сколько раз ты сама отчаянно пыталась доказать несчастным, избитым, блять, до кровавых соплей, женщинам, какие они на самом деле? Вспомни, пожалуйста, как тебе больно было видеть, что они не верят? Что они не понимают, чем для них могут закончиться контакты с ними?! — Это другое совсем! — неожиданно взревела Джебисашвили, теннисным мячиком вскакивая с дивана. Сейчас ее била отчаянная, не мелкая — крупная, точно стадо бешенных носорогов, дрожь. — Ангелина — женщина! Она…сама попала в плен к такой мрази! Значит, есть у нее и эмпатия, и саморефлексия! [1] Значит, она просто не может быть абьюзером! — едва ли не во все горло орала медиум, сквозь новую, накатившую на глаза, волну слез, замечая сочувственный, но совершенно не разделяющий ее точку зрения, взгляд. — Вынуждена тебя огорчить, дорогая. Все вышеперечисленное, к сожалению, может быть и у абьюзера, — со вздохом произнесла она, грустно поглядывая на полупустую пачку. — Только в значительно меньшем количестве. Но это не делает его человеком, с которым стоит строить отношения, детка, — она вздохнула — горько, безнадёжно, коротким жестом приглашая Лину сесть рядом. — А на любого абьюзера, знаешь ли, может найтись другой абьюзер. Абьюзер высшей категории! — высокомысленно подняла палец Марина, блистательно улыбаясь собственной, мать ее, гениальности. — Полностью бессовестная и безэмпатичная, сволочь. Психопат тяжёлой формы. Думаю, это ты точно успела понять, — ясновидящая тихо, безлико кивнула, соглашаясь с Решетовой — но только лишь в части диагноза Андрея. — Очень уж высококлассно они умеют ссать в уши — тут даже ведьма повестись может. Хотя, ты знаешь, я не особо в это все верю. Я думаю, тоже чисто на психологии вывозит. — А ты пообщайся, — хитро усмехнулась Лина, ощущая как по грудной клетке, согревающим противокашлевым, сиропом, разливается приятная, такая неуместная сейчас, гордость за возлюбленную. — Может, поменяешь свое мнение? — Да я пообщаюсь, непременно, — как-то странно и лукаво улыбнулась она. — Два года уже об этом мечтаю. Хочу понять, насколько была близка к истине в своем мнении, скроенном из твоих рассказов об этой женщине. — Блять! — глубокомысленно заключила Лина, чувствуя острую, разрывающую на части, потребность, в немедленном визите к Изосимовой — хотя, и не могла бы сказать точно, чем может сейчас помочь. От чего оградить, блять? Ощущая себя глупой пташкой, опрометчиво залетевшей в тотчас же захлопнувшуюся клетку, Джебисашвили, вновь вскочив с дивана, принялась бешенно метаться из угла в угол, точно карточный пасьянс, пытаясь раскинуть в голове всевозможные варианты действий, к которым может прибегнуть Марина. Только все, что приходило сейчас, в ее, закипающую, точно чайник на плите, голову, казалось ебучим, горячечным, бредом, едва ли способным к воплощению в реальности. — Марин, — наконец, обратилась к Решетовой ясновидящая, аккуратно устраиваясь рядом с ней на диване. — Ты это… Будь с ней помягче, пожалуйста, — женщина брови лишь вскинула — удивлённо, возмущённо слегка, но, тем не менее, продолжила слушать. — Она ж сама абьюз прошла. Анька, вроде, помогает ей, но мало ещё сеансов прошло. Не усугубляй, пожалуйста, — прекратив, наконец, нервно грызть тонкую, ни в чем неповинную, кожу на сгибе пальцев, она мертвой хваткой впилась в смиренно лежащие на коленях, руки Марины, отчаянно надеясь при этом, что ее взгляд окажется максимально красноречивым. Только вот, он, по-прежнему, казался непроницаемым. И крайне, крайне изумленным. — Это что за детский сад, Лин? Ты за кого меня держишь? — вздохнув, рыжеволосая ловким движением скинула с себя ее тонкие, словно веточки, руки, отчего-то опять потянувшись к сигаретам. — Совсем меня за монстра считаете, что ли? — до отвала заполняя комнату едким, уже не перебиваемым загазованным воздухом улицы, дымом, ответила женщина, картинно пуская в потолок невыразительные, ядовитые, кольца. — Ну… я же слышала, что ты говорила про этих…нелюдей, — опустив взгляд на свои колени, Лина сглотнула тягучую, едкую, словно этот самый дым, слюну. — И про нее тоже, когда я тебе рассказывала… — Так-то оно так, — глубокомысленно, и, вроде бы, вполне спокойно, отозвалась рыжеволосая, усмехаясь. — Да расслабься ты. Не подвешу я твою ведьму на ды́бе, скальп не сниму. Помогу я ей. Чем смогу, конечно, — Марина говорила это весело, но, кажется, вполне искренне, и эта самая искренность, побудила Лину сию же секунду броситься к ней с объятиями. — Спасибо, спасибо тебе, дорогая, — как заклятье бормотала она, прижимая женщину к себе, и с блаженством почти, вдыхая причудливое сочетание табака и дорогущего парфюма, исходящее от ее костюма. — Э, э, аккуратнее, — отряхнула черный пиджак от сигаретных крошек, и, слишком горячей благодарности Джебисашвили, соосновательница, возвращая своему лицу привычную, не предвещающего ничего оптимистичного, серьезность. — Только к ведьме своей больше бегать не смей. Нечего из моего Центра бордель устраивать. — Не только из твоего, между прочим, — под нос себе пробурчала Лина, ощущая, как едва поселившаяся в ее сердце, благодарность к коллеге, выдувается безжалостными сквозняками, доносящимися из открытого уже слишком долго, окна. Конечно. Все не могло быть так прекрасно. Марина Владимировна, блять, об этом позаботится! — Вот что ты за человек, Джебисашвили, — невесело вздохнула она, отправляя в пепельницу, и этот несчастный окурок. — Руку тебе дай только, а ты ее по локоть откусить норовишь, — тишина, в миг повисшая в кабинете, била, мучала, безжалостно давила на виски, словно бы наливая их раскалённой, уже ожидаемой, сталью. — Правду ты говоришь. Но ругаться со мной, детка, я тебе настоятельно не рекомендую. Сама знаешь, зубы у меня, как у акулы. Не только покусать, но и сожрать могу. Ну, не я, конечно. Юристы мои, зайчики. — Юристами будем мериться? — глухо усмехнулась Джебисашвили. — Не ожидала я от вас, Марина Владимировна, таких простых и топорных ходов. — А зачем велосипед изобретать? — с неохотой поднявшись с дивана, женщина медленно подошла к окну, закрывая его, и, наконец, возвращаясь за рабочий стол. — Думаешь, так легко юриста найти хорошего? Легко-то оно, может, и легко, конечно, — она поставила локти на стол, сцепляя ладони в замок, и философски упираясь в эту конструкцию, подбородком. — Хер ты где найдешь юриста годного в нашей сфере, моя хорошая. А мои волчата неплохо натасканы уже на таких делишках. Глазом моргнуть не успеешь — и на табличке мое имя красоваться будет. Не стоит эта женщина того, чтобы Троянскую войну начинать. Не стоит, — невыразительно цокнула языком Решетова, а Лина вдруг ощутила яростное, непреодолимое желание зарядить ей в табло. Хотя бы на словах. Хоть бы как-то больно. — А если по-человечески, ну победишь ты в этой войне, ну и что? — тяжело вздохнула она, взирая на ясновидящую с этим ебанным, тошнотворным сочувствием. — О ней подумай. Каково Ангелине твоей будет знать, что из-за нее у тебя проблемы такие? — Лина в бессилии поджала губы, с сожалениям разглядывая собственные, сложенные на коленях, руки. — Если, конечно, она и вправду умеет переживать за кого-то, кроме себя. — А ей восстанавливаться нужно, в себя приходить. Ей нужны хорошие, разбирающиеся в теме абьюза, специалисты. А таких в Москве, кроме меня, скажу без ложной скромности, нет почти. Попова ещё есть, Алена. Ну, ты знаешь, что у нее в Центре творится — мы это обсуждали. А сама ты, как, наверное, уже понимаешь, не можешь её вести. Я тебе больше скажу — не имеешь права. Ты роботом быть должна, чтобы эта тема не триггернула тебя после достаточно давних, но, тем не менее, отнюдь «несопернических», отношений. — К сожалению, я не робот, — грустно улыбнулась медиум, однако, так и не поднимая глаз. — Но, спасибо за то, что, по-прежнему, даёшь мне высокую оценку, как специалисту. — С твоими оценками мы разберемся чуть позже, — подняв глаза, Джебисашвили увидела, как Марина что-то усиленно печатает на ноутбуке. — Будем тебя лечить заново. И первый этап твоей, терапии, как ты поняла, заключается в полной изоляции от абьюзера. Я серьезно, Лин, — она вновь обратила к ней взгляд — строгий, рабочий. Давно же она не смотрела на нее так. — Твоя психика, если ты не заметила, сейчас находится не в самом лучшем состоянии. И сегодня я лишний раз смогла в этом убедиться, — Лина вновь опустила глаза, укоряя себя за сегодняшнюю истерику перед коллегой. Да. Нужно было быть сдержаннее. Впрочем, в последнее время она, действительно, стала чересчур эмоциональна. Да у нее словно бы крышу сорвало — с того самого дня, как она впервые услышала в этих стенах фамилию колдовки! — Она расшатала тебя снова. И ты позволила себе расшататься. Пойми ты, глупенькая, — рыжеволосая вдруг снова оказалась рядом, так странно, но так необходимо, черт возьми, обнимая ясновидящую за плечи. — Изосимова считает тебя своей собственностью. Собственностью, которая больно задела ее, непомерно раздутое, эго, два года назад — когда не выдержала и сорвалась с крючка. Сейчас она паинька, да. Потому что знает, что в любой момент может тебя потерять. А как почувствует, что ты вновь у нее на поводке — так вернётся старая, добрая сволочь, которую мы все хорошо знаем, — Лина невесело, обречённо усмехнулась, ощущая жесткое, непреодолимое желание разрыдаться. Отпираться сейчас не было ни сил, ни смысла. — Ну не меняются они, золотце. Не меняются, — с неиссякаемым, и, кажется, ее собственными сожалением, заключила Решетова, вырывая из груди ясновидящей, поток столь долгожданных, душераздирающих, рыданий…

***

— Алло, Анечка, — набрала знакомый номер Решетова, когда дверь за с трудом успокоившийся Джебисашвили, наконец-то закрылась. — Спасибо тебе ещё раз за информацию. Ну, и Наде передай тоже. Конечно же, я тебя не сдала. Идея с Верой Семеновной — просто огонь, — широко улыбнулась рыжеволосая, вальяжно покручиваясь из стороны в сторону, на мягком, компьютерном, кресле. — Да, и волки сыты, и овцы целы. Молодец ты. Чувствую, далеко пойдешь. Мне в Центре очень нужны преданные люди…