Обидчики и один защитник

— Эй, Боннет, побежишь к мамочке плакаться, а? — носок ботинка больно ударяет куда-то под ребра, выбивая из груди весь воздух и заставляя искры рассыпаться перед глазами. Стиду хочется стать меньше, незаметнее, может, и вовсе исчезнуть с этой планеты, чтобы больше не чувствовать резкую отрезвляющую боль по всему телу. Мерзкий гогот раздается со всех сторон, и один из мальчишек впивается пальцами в светлые растрепанные кудри, заставляя Боннета запрокинуть заплаканное лицо. — Где твоя мамочка, Боннет? Почему не умоляешь ее прийти, как раньше? Что, уже смирился, что мамаша-то умерла? Позорные слезы вновь подкатывают к глазам: Стиду казалось, что он давно уже выплакал все, что можно было, но как бы не так. Изо всех сил стараясь сдерживать рыдания, Боннет тем самым лишь раззадоривает хулиганов, которые то и дело ударяют его по разным частям тела, ухмыляясь и явно гордясь своим главенством над распластанным на земле мальчиком. О какой храбрости может идти речь, о каком противостоянии, если он, жалкий и беспомощный, один, а их — пятеро? Обида подкатывает к горлу. Весь хохот вокруг сливается в единый гул, из которого нельзя различить отдельные слова: некий метод самозащиты, благодаря которому Боннет не запоминает как минимум половины оскорбительных слов в свой адрес. Глаза медленно прикрываются, вводя его в какой-то странный транс, но точный удар по переносице отрезвляет не хуже ножа. — Не засыпать, Боннет, мы не закончили. — строго кричит ему в самое ухо чей-то голос, и Стид, не совсем понимая, что творит, толкает обидчика в грудь, вскакивая на трясущиеся на ноги. На него одновременно смотрят пять пар обозленных глаз, и он чувствует себя жертвой, загнанной в угол пятью сильными хищниками. Если останется стоять на месте, то домой живым точно не вернется: они выглядят так, будто с минуты на минуту порвут его в клочья и не оставят ни одного целого кусочка. Руки дрожат в мелком волнении, а губы вот-вот сомкнутся в извиняющихся словах, но вместо этого ноги несут его прочь от опасности. Кровь пульсирует в висках больно-больно, а слезы застилают пеленой глаза. Стид слышит, как позади ему в спину врезаются ругательства, угрозы и прочие-прочие-прочие слова, но он несется все быстрее, работая руками и ногами и игнорируя бьющую боль в левом боку. Кровь медленной теплой струей стекается к верхней губе, и Боннет чувствует металлический привкус на языке, на рефлексе потирая тыльной стороной ладони кровоподтек. Мягкая трава под ногами сменяется мелким гравием полноценной дороги, а на улицах, будто назло, никого нет. Небольшие камни осыпаются выстрелами в его спину и затылок, но он игнорирует, пытаясь найти хоть одну живую душу и попросить о помощи. — Что, плакса, не можешь разобраться сам? Дворянский выродок! — выкрикивают ему в спину, и рыдания встают поперек горла, но Стид не останавливается. Дело жизни и смерти: кто знает, на какие злодеяния способны мальчишки, если их разозлить настолько сильно. Никогда еще Боннет не переходил эту черту, всегда терпел до последнего, лишь плакал, хоть и молчал, а сегодня впервые за всю жизнь посмел дать кому-то отпор — и вот результат. Может, не стоило все же высказывать протест и просто дотерпеть до конца, пока бы им наскучило бить его ногами, и они бы ушли? В любом случае, прошлого не воротишь, а ноги с каждым шагом все сильнее дрожат. Носок ботинка цепляется за предательски большой камень, и Стид падает вперед, не успевая сгруппироваться. Колени разбиваются в кровь, а кожа на руках остается лишь немного содранной. Шаги позади приближаются, но уже переходят в более-менее расслабленный темп. Знают, что Боннет теперь не сможет убежать, что боль в ногах настолько сильная, из-за чего тот толком даже стоять не может. Стид неуклюже переворачивается, смотря заплаканными глазами на приближающихся мальчишек, и жалобно шепчет: — Пожалуйста… Не надо… — и внезапно они, как по команде, правда останавливаются. Боннет смотрит на них во все глаза, пытаясь перевести дыхание и понять, что произошло, когда за его спиной раздается напряженный, но при этом ровный голос: — Вам заняться нечем? — Стид слегка поворачивает голову вбок, и замечает юношу, может, не многим старше его самого. У него темные волнистые волосы чуть выше плеч и загорелая кожа: ярый факт того, что он большую часть времени проводит на открытом воздухе. Одежда ничем особым не примечательна (это сразу отсекает возможность принадлежности его к дворянству), а в руке зажата потрепанная временем веревка, которую он неспеша наматывает на левую ладонь, при этом не отводя взгляда от мальчишек. — Что за разбои вы тут устраиваете? Впятером на одного? То-то мне, мужчины нашлись. — А ты, кажется, Тич-ч? — один из них намеренно чеканит последнюю букву фамилии, на что незнакомый юноша лишь хмурится, стискивая веревку в кулаке до покраснения. Стид смущенно всхлипывает разбитым носом и все время переводит взгляд с своего защитника на обидчиков и наоборот. — Сын того разбойного пьяницы, что каждый раз посещает таверну моего отца? Да уж, не повезло тебе. Трудно, наверное, жить в такой семье, где мать всякий раз остается едва жива, а ты не можешь ничего сделать, кроме как… — мальчишка замолкает, явно напуганный взглядом юноши, и тот, подстрекающе кивнув головой, машет рукой: — Ну давай, кроме как что? Что я делаю? — его тон холодный и резкий, как лезвие, и в нем скользит тень презрения, скрытой ненависти, готовности напасть… Мальчишка не отвечает, и через буквально несколько минут от них не остается ни следа. Незнакомец тяжело вздыхает, оценивающе разглядывая спасенную жертву, и присаживается перед ним, натянуто-равнодушно заглядывая в полные слез глаза. — Какого черта ты расселся на дороге и просто смотрел, как они подходят? А если бы меня не оказалось рядом?! — Я… Я… — все слова вылетают из головы. Стид не знает, что говорить, как себя вести: нужно ли благодарить его или лучше узнать сначала имя, а потом сказать «спасибо»? Или не говорить вовсе. Боннет прокручивает в голове несколько раз фамилию «Тич», но не вспоминает никого, кто мог бы быть с ней у него в знакомых товарищах. Незнакомец тяжело вздыхает, выводя его из размышлений, и протягивает вперед руку, из-за чего Стид на автомате отшатывается, вжимая голову в плечи и жмуря глаза, что явно не может не удивить юношу. — …Расслабься ты, не буду же я тебя бить. — грубая на ощупь рука касается его разбитого носа, скользит ниже и аккуратно стирает кровь над губой, сомнительно разглядывая раны. Взгляд незнакомца также скользит и по разбитым коленкам, и по содранным рукам, а после вновь слышится вздох явных тяжелых размышлений. Стид не на шутку пугается, что этот юноша может читать мысли, когда после недолгого молчания он выдает. — Я Эдвард Тич. Навряд ли кто-то из высшего света вообще слышал обо мне. Я… Я сын рыбака. Бывшего рыбака. — Стид. Стид Боннет. — всхлипывает Стид, протягивая дрожащую ладонь. Эдвард смотрит на него удивленно, но коротко и быстро пожимает ее, продолжая над чем-то размышлять. Колени неприятно саднит, и Боннет ожидаемо морщится, когда новоиспеченный знакомый прикасается к кровоточащей ране самыми кончиками пальцами, немного отползая назад и избегая тем самым любых прикосновений. — Больно… — оправдывается он, видя искрящийся блеск в глазах Эдварда. — Ну так конечно, было бы тебе еще приятно от этого… — Тич морщится, чеша кончиком пальца висок, и думает-думает-думает, пока Стид постепенно успокаивается. От прежней истерики остаются лишь соленые дорожки на бледных щеках, да шмыгающий через каждые две секунды нос. А еще стыд: жгучий, поглощающий стыд и ненависть к своему страху. Ведь смог же этот Эдвард так легко прогнать тех мальчишек, даже рукой толком не повел, а Стид, сколько не бился, лишь сильнее получал в ответ. — …Ты где? — Боннет удивленно моргает, вопросительно мыча и переводя взгляд на Тича, что уже с минуту щелкает перед его лицом пальцами в попытках достучаться. Тяжелый вздох разрезает тишину. Где-то со стороны домов слышится плеск волн, разбивающихся об острые скалы, и далекие крики чаек. Интересно, может, где-то там за морем есть такой остров, где не существует злобных мальчишек с камнями и строгих отцов? — Я говорю, надо что-то с твоими ранами делать. Давай до дома доведу? — Только не домой! — всхлипывает Стид, от неожиданности и страха цепляясь пальцами за запястье собеседника, отчего тот внезапно вырывает руку, смотря в ответ взглядом, полным гнева и испуга. Стыдливый румянец растекается по лицу, но его не видно из-за размазанной крови; Стид спешит извиниться, виновато отведя взгляд. — П-прости, прости пожалуйста… Просто мне никак нельзя домой! Меня… Меня очень наругают, если увидят таким. Может… Может к тебе? — Не-ет, ко мне тем более нет. — качает головой Тич, пропустив мимо ушей неуклюжее извинение. Стид во время того, как вновь устанавливается молчание, любопытно разглядывает профиль новоиспеченного помощника. Смуглое лицо, черные глаза в обрамлении густых ресниц, небольшая горбинка на длинном носу. Тонкие брови, всегда поджатые в какой-то тревоге и готовности «бить или бежать», и темные волосы, так и норовящие закрыть половину лица от любопытных глаз. Эдвард высокий и тощий, но вместе с тем и ссутуленный: кажется, проведи рукой по его спине, и можно будет почувствовать позвонки. И Стид в очередной раз оставляет себе серьезный вопрос на размышления — как так вышло, что Эдвард вдруг решил спасти его, хотя выглядит как мальчишка, который предпочел бы помочь унизить другого. Тич вдруг сильнее поджимает губы, оценивающе разглядывая Боннета, и под этим взглядом становится до жути неуютно. Стид весь сжимается, приобнимает самого себя руками и так жалобно-жалобно-жалобно выгибает брови, что в какой-то момент Эдвард презрительно цыкает языком и отворачивается. Успевает проскочить мысль о том, что у него наверняка мягкие волосы, если их причесать, прежде чем молчание между ними вновь нарушается: — Если пообещаешь держать рот закрытым, я проведу тебя в лачугу. — серьезно говорит он, будто б посвящая Стида в какие-то войска или заставляя его хранить государственную тайну. Дело-то ведь шло о простой лачуге, может, небольшой пещере в скале или самодельном шалаше в лесу, но Тич казался таким серьезным, говоря это, что Боннет неосознанно проникся и утвердительно покивал головой, положив одну руку на сердце, а вторую слегка приподняв: — Обещаю. — и его глаза блестят каким-то доверчивым блеском, отчего Эдвард, еще немного пожевав губу, кивает и, поднимаясь, протягивает вперед руку в немой предложение о помощи, которой Стид не пренебрегает: осторожно, почти что ласково касается чужой грубоватой руки и неуклюже встает на ноги. Колени все еще дрожат и рискуют подогнуться, но Тич, будто бы предвидев и это, закидывает руку Боннета на свое плечо, предоставляя хоть мнимую опору. — Но помни, что — или кого — бы ты там не увидел, не смей никому рассказывать! Иначе… — Эдвард предусмотрительно не заканчивает, но Стид, только поймав его взгляд, уже понимает, что может последовать за этим «иначе». Как бы Тич не был добр к нему сейчас, если он увидит в нем угрозу, то не постесняется и руки поднять, тем более зная, что Боннет толком-то и ответить не сможет… Поэтому не хотелось сильно уж портить и так хлипкие отношения. Они неторопливо (в частности из-за многочисленных травм Стида) плетутся по набережной, чувствуя, как редкие неосторожные волны изучающе лижут носки ботинок. Тич, несмотря на тяжесть в виде своего спутника, шагает твердо и уверенно, смотря только вперед и похоже размышляя о чем-то серьезном. На его смуглом лице отражается тень какой-то несговорчивости, но при этом желания сделать все, что в его силах, чтобы помочь: странное противоречие в одном человеке. Где-то вдалеке приветливо кричат чайки, кружа над беспокойным морем и высматривая своими черными глазами-пуговками неосторожную рыбеху, которой можно было бы хоть немного набить пустой желудок. На удивление, именно сейчас Боннет чувствует себя спокойно: ковыляя на негнущихся ногах, поминутно всхлипывая разбитым носом, из которого, впрочем, перестала течь кровь, но при этом чувствуя крепкое плечо под боком. — Почти пришли. Ты как? — осведомляется тихим голосом Эдвард, словно боясь кого-то разбудить, и Стид лишь кивает головой, поворачиваясь слегка к Тичу и дрожаще улыбаясь уголками губ. — Держусь. Все в порядке. — видя силу и упорство своего защитника, Боннет тоже старается поддерживать тот же ритм. Хоть где-то не быть сопливым дворянским выродком. Хоть в ком-то найти подобие близкой, родственной души… Эдвард смотрит недоверчиво своими пронзительно-черными глазами, но в конце концов лишь отворачивается. «Не верит», — проскакивает в мыслях, и почему-то на языке от этого становится горько. Неужели по его лицу так видно, что он вот-вот и разрыдается от обиды и боли, пронзающей все тело? Может и так, но ведь пока Стид еще не плачет, а значит и укорять его не в чем. — А, и еще кое-что… — в нескольких шагах уже виднеется очертание небольшой пещеры в одной из скал, и Тич будто бы напрягает слух, как дикий зверь, прислушиваясь к чему-то. Помолчав, он добавляет осторожным шепотом. — Нам придется пересечься с кое-кем. Постарайся не отвечать на его злые слова, иначе я тебе не помогу. Он не очень жалует таких, как ты, но тем не менее он сейчас твоя единственная надежда. Из меня медик, как из тебя… — Эдвард криво усмехается, явно оставляя окончание для себя, и отпускает Стида стоять на своих двух, а сам уходит чуть вперед. Из-за угла пещеры появляется другой мальчишка, совершенно не похожий на Эдварда. Может, чуть ниже самого Боннета, с острыми чертами бледного лица и черными короткими волосами. Но, несмотря на их видимые различия, все же было кое-что общее: искра в глазах. Только заметив друг друга издалека, их губы растянулись в приветливых улыбках, а темные глаза вдруг вспыхнули ярким костром. Подойдя вблизь, неизвестный мальчишка протягивает ладонь вперед, и Эдвард с громким шлепком пожимает ее, скалясь в улыбке. — Я думал, что ты там уже сдох. — язвит неизвестный, на что получает тычок от Тича прямо в плечо, а после переводит взгляд на Стида и… — А это что еще за выблядок? Эд, я, конечно, в курсе, что ты ошиваешься возле дворянских, но чтоб привести его сюда… — в лице мальчишки заскальзывает какая-то недоверчивость и даже доля разочарования: он отступает от Эдварда на шаг, не сводя глаз со Стида, и кажется, что его губы вот-вот приподнимутся, открывая взору наверняка острые клыки, которыми он бы с удовольствием разорвал Боннету глотку. От таких мыслей Стид сглатывает вставший в горле ком и сам отходит дальше, но Тич неожиданно толкает его между лопаток, заставляя приблизиться. — Не бесись, Из, он свой. Или, по крайней мере, точно не дворянский. Посмотри на его побитую морду, разве дворянин стоял бы вот так перед тобой? — Из, саркастично фыркнув, еще раз оглядывает Стида с ног до головы, теперь уже более тщательно (как пошутили бы обидчики «вылизывает глазами»), будто бы пытаясь найти какой-то изъян, за который можно было бы уцепиться. Но Боннет в самом деле выглядит как побитый щенок, а не продолжатель знатного рода, хоть это и не заставляет мальчишку уменьшить к нему презрение и осторожность. — Тогда я повторю другой вопрос: нахера ты его привел? — Иззи, скрестив руки на груди, встал прямо на входе в пещеру, будто бы закрывая от любопытных глаз Стида внутреннее убежище. Что Из, что Эдвард явно защищали это место, считая его домом, поэтому проникать внутрь Боннет считал непочтительным. Он и сам был бы не в восторге, если бы кто-то решил ввалиться в его дом и строить там свои порядки… Размышления прерывает смешок Тича и его рука, вновь мягко подталкивающая Стида навстречу к Иззи. — Если ты хочешь, чтобы я ему раны замотал, то я вне дела. Лечить побитых псин и то приятнее, чем этого… — Это не просьба, Иззи, это требование. — Боннет чувствует, как холодок скользит по спине: он смотрит на Тича косо, вглядывается в его профиль, и видит подавленную ярость в темных глазах. И Из, тоже чувствуя это, практически незаметно ежится, отводя взгляд и крепче впиваясь пальцами в предплечье. Похоже, внутри него сейчас происходит какое-то масштабное противостояние нежелания помочь и страха получить по голове от Эдварда. И почему это вдруг он сказал, что не сможет противостоять Иззи? Сейчас все выглядело как раз наоборот, будто бы это Из не сможет противостоять грозному взгляду Тича, так и намеревающего просверлить в нем дыру насквозь. Тихо выругавшись и явно проиграв игру в гляделки, Иззи резко разворачивается на пятках, словно собираясь уходить, но тут же бросает небрежно через плечо: — Тащи своего пса внутрь. Только не думай, что я его тут лелеять буду. — и Тич, ободряюще улыбаясь Боннету, помогает тому переступить небольшой порог, ведущий в пещеру. Обставлена она довольно нескудно: другая стена закрыта, так что единственным источником света является так называемый «парадный вход» да несколько свечей, разотканных то тут, то там. Один стол с двумя неумело сколоченными стульями, и вдоль стен, если так можно назвать, две импровизированных кровати. И, как не без этого, разбросанные повсюду странные вещи, начиная от куклы из травы и заканчивая черепом какого-то зверя. Стида усаживают на один из стульев, и Иззи присаживается на корточки перед ним, укладывая возле себя какой-то мешок со странными вещами, которые, по идее, должны представлять собой средства оказания первой помощи. Вместо марли — кусок ткани, а спирт, кажется, заменяет водка. Иззи смотрит на него исподлобья, ловя удивленный взгляд, и криво усмехается, доставая нужные предметы и раскладывая их в неизвестном порядке перед собой. — Расслабься, щен. Сдался ты мне. Но и нянчиться не буду, так что советую не орать. — Почему я должен о-… — непонимающе хмурит светлые брови Стид почти что в неисгладимой обиде, как вдруг колено обжигает резкой болью: Иззи без всякого предупреждения приложил тряпку, смоченную в водке, прямо к ране, и не слегка, а надавливая, словно желая выдавить кость с другой стороны. Боннет раскрывает рот в громком крике, но Из предусмотрительно зажимает его рукой, хмуря брови и вглядываясь в полные слез и невыраженных рыданий глаза. — Я сказал, заткнись, или я тебе глотку сдавлю. — шипит он злобно, и Стид впивается в свои ладони ногтями, скулит прямо в ладонь, немо умоляя прекратить, но Иззи лишь сильнее трет водкой, заставляя искры плясать перед глазами. Еще хуже, чем когда мальчишки пинали его ногами!.. — Полегче, Из. Когда я тебе вправлял руку, ты также скулил. Как думаешь, как быстро ты бы сдох от болевого шока, если бы я не остановился? — голос Эдварда кажется совершенно чужим. Рядом со Стидом, там, наедине тихой улицы, он хоть и был немногословным и каким-то отстраненным, но явно казался мягче и добрее. Даже самую малость. А здесь… Иззи клацает языком, щуря глаза на беззвучно рыдающего Боннета, и отжимает руку вместе с тряпкой, позволяя Стиду наконец со всхлипом схватить ртом воздух и откашляться, сгибаясь напополам от боли. — Дворянская неженка. — ругается себе под нос Иззи, но рывком заставляет Боннета поднять голову и вновь откинуться назад, предоставляя ему полный доступ к ране. Чувствуя на своем затылке внимательный взгляд Тича, теперь он действует намного аккуратнее и предусмотрительнее, что называется «едва не дует, чтобы не болело». Стид все еще всхлипывает от неотошедшей боли, вздрагивает от каждого касания и сжимается на краю кровати, но старается не отстраняться и не произносить ни слова. Уже плевать, что подумает отец, он готов хоть так пойти, весь в крови и побитый, лишь бы не чувствовать вновь боли. — Ну вот, а ревел как баба, будто режут. Резко пахнущая тряпка отлетает куда-то далеко, и Иззи совсем не ласково завязывает подобие марли вокруг коленки, стягивая сзади крепким узлом. Боннет тихо пищит от неожиданности и неосторожно дергает ногой, за что его тут же хватают за щиколотку, насильно удерживая на месте. Закончив, Из поднимается на ноги, отряхивая руки друг о друга, и не без гордости оглядывает проделанную работу. Явно доволен, что смог и подлатать, и поиздеваться. Язва. — Руки трогать не собираюсь. Надо — вон бутылка водки. — его губы растягиваются в оскале, и Стид предусмотрительно прижимает ладони к себе, будто пряча от чужого взгляда, но Иззи уже и нет в поле зрения: только Эдвард, тихо и внимательно наблюдающий за каждым его действием из угла. Он поднимается на ноги с тяжелым вздохом и подходит ближе к Стиду, не смотря на него, и говорит: — Сам до дома дойти сможешь? — на что Боннет торопливо кивает головой. Тич прикусывает уголок губ, будто размышляя о чем-то, и тяжелая складка залегает между бровей. — Ладно. Постарайся в следующий раз бежать куда-нибудь в другую сторону, где побольше людей. Я не часто тут бываю. Стид понимающе кивает головой, также поднимаясь. Ноги не гнутся от слова совсем, но он терпит: сжимает губы до побеления и старается держаться ровно. Внезапно протянутая вперед рука отрезвляет и забывает на мгновение даже забыть о боли. Эдвард выглядит смущенным и даже виноватым, когда бормочет совершенно неожиданное: — Зови меня Эд. Просто Эд. Не надо Эдварда. — и Стид широко улыбается ему в ответ, пожимая ладонь. Кажется, надежда на то, что он доживет хотя бы до пятнадцати, наконец имеет место быть. И, как бы Тич не хотел противиться самому себе, он на всякий случай будет почаще мелькать на той улице… На всякий случай!