Топорно

      Ирина Андрея любит по-сестрински, чувствует ответственность какую-то — все же первый год работает. Тоже мне, учительница. Андрей — мальчик глупый, ввязался по случайной прихоти в банду и теперь ходит на разборки — человек еще не озверевший, лишний и выделяющийся. Ирина для поступления литературу-то учила, помнит все о людях и их уместности: голову он бреет, костяшки шрамами разбивает, а душу свою пока еще не обезобразил, как бы ни старался. И куда стремится?       Ирина смотрит на Андрея с жалостью, ей столь часто в последнее время присущей. Мальчик глупый — ходи в музыкалку, бросай свою группировку и больше в стенах моей работы не появляйся. Почему Андрей просто не уйдет от них, Ирина не понимает или не хочет понимать.       В порыве жалостливой нежности и одновременно откуда-то взявшейся гордости уговаривает Джона позвать Андрея на репетицию, соврать о проблемах со вполне успешным клавишником и наставить на путь истинный, в мир привычный и уже невозвратный, раз ее саму мальчик не слушает — смотрит влюбленными глазами, искалеченными кровавой слепотой. На его улыбку отвечать почему-то больно и так неуместно, первой невзаимной любовью быть неприятно, но вроде ничего и не выходит. Друг на вопросы об успешности сего мероприятия отвечать отказывается, молчит.       Сама за кино заплатит, сама на себя и взвалит желание помочь и защитить, столь безобразное в своей нелепости и беспомощное: что ты сможешь сделать, когда начнется драка? Засвистеть? С каждым днем на каждом куске асфальта вырисовывается картина страшная и безысходная, да почему-то написана она вместо краски кровью времен. Дети убивают детей: мальчика забивают на остановке, а остальные доказывают, что кто-то и что-то точно в этом мире сделал правильно, и групповые драки все учащаются. Хотела же работать с детьми? На вот, получай.       Ирина не понимает, в какой момент все так изменилось, а родные улицы стали вдруг совершенно чужими. Ничего из того столь верного, чему их учили в институте, сюда совершенно не вписывается, а дети бегут не к спасению, а от него. Так неискусно пытаться донести до неблагодарной аудитории об искуплении — топорно, топорно, топорно, нынешние дети же понимают лишь на языке оружия.       В Андрее понимание осталось, но вместе с ним и принципы глупые. Сколько раз кляксу ставил на листе челобитной — спасите, пожалуйста, душу заблудшую, мол, думал, что будет все хорошо. Пианист зато — с позором изгнанный со ступень храма Полигимнии, на устах с гимном застывшим. Твой путь.       Сделал ошибку — так передумай, пойди на сотрудничество да отшейся. Будет больно или неприятно — зато жив останешься. Мысль о том, что Ян погиб, будучи вне группировок, Ирина давит где-то на подкорке сознания, запорошенного лишь неугасаемой тревогой неизвестно о чем.       Отношений с детьми ей заводить не хочется абсолютно, и грызет внутри совесть за столь значимые для ребенка знаки внимания, столь неумело ею оказываемые, — ловит же каждое движение да замирает, мечтает же наверное о чем-то. Вот поймет как-нибудь, что для дела это. Плохо все, пора прекращать.       Она и пытается прекратить, но стекло дробится на части синхронно с сердцем. Человечность в ситуациях, когда ни одна сторона людям не принадлежит, теряет смысл. О человечности в принципе задумываться уже поздно: Кира докурит, вернется и будет ругаться страшно на столь бесчеловечно развороченное окно, а Андрея стоит догнать пока не поздно и объяснить наконец, что делает он все неправильно. О том, что такое правильно — Ирина забыла давно.