академия «lumière»

      Минхо кажется, что он в ёбаном дне сурка.       Допрос повторяется, и он отвечает на те же вопросы, что и раньше, кивает, когда его просят позвонить, если он вспомнит что-нибудь подозрительное, а затем отправляется на занятия, потому что миссис Ким изображает из себя святую простоту, и говорит о том, что ученики ни в коем случае не должны поддаваться панике и отвлекаться от учёбы. Для Минхо это звучит как бред, абсолютный, ведь как ни старайся, а произошедшего не спрячешь; он видит, как мальчики тревожно переглядываются между собой, шепчутся в коридорах и обмениваются записками, и ему становится дурно.       Больше, конечно, от собственных подозрений.       Джисон ведёт себя как ни в чём не бывало, но Минхо знает, что он видел. Он знает, что Джисон, стоящий на опушке леса, вглядывающийся в темноту посреди ночи, ему не привиделся. А ещё Минхо знает, что даже если он и сходит с ума, то виной всему — мрачная громада за окном, не дающая ему покоя даже во сне.       Это всё чертовски странно.       И он собирается разобраться в этом.       Ему нужны ответы на вопросы и ему нужно знать, что Джисон ни в чём не виноват, а иначе он окончательно свихнётся под грузом собственных догадок.       Занятия длятся дольше обычного. Миссис Ким, словно в попытке заставить детей отвлечься, загружает их ещё и внеклассной работой, а затем, видимо осознав, что никто ничего не забыл и воспоминания свежи, толкает долгую, нудную речь, стоя на сцене актового зала, пока Минхо пялится на кроны деревьев за окном; эта часть академии ближе всего к лесу, и ему здесь некомфортно, но он усилием воли заставляет себя сидеть на месте, хотя подсознание так и шепчет о том, что нужно бежать.       — И я надеюсь, что вы не будете распускать слухи. Давайте не поддаваться панике! — миссис Ким натянуто улыбается, откладывая микрофон, и Минхо закатывает глаза.       Очень вдохновляюще. И крайне обнадёживающе.       Он сбегает в их с Джисоном башню сразу же, как только выдаётся такая возможность, и сидит в своей комнате, прислушиваясь к звукам из коридора, ожидая возвращения Джисона, потому что когда он пришёл, дверь в соседнюю комнату была заперта. Минхо даже ничего не делает, просто сворачивается в клубок на своей кровати, вслушиваясь в тишину, и считает в голове до ста и обратно, стараясь не думать о том, что будет, если Джисон скажет ему, что это он причастен к пропажам.       И он будет самым большим лжецом на свете, если скажет, что не станет искать ему оправдания.       На словах это куда проще, чем в жизни: есть чёрное, а есть белое, плохое и хорошее, и разделять эти два понятия кажется легче лёгкого, но Минхо знает, что на самом деле, это совсем не так.       Когда близкие люди делают что-то неправильное, что-то, что противоречит нашим собственным принципам, первое, что мы делаем — ищем оправдание для них в своих глазах, потому что принять тот факт, что человек, которому ты доверял и любил, сделал что-то плохое, очень тяжело. Так мы оправдываем родителей в детстве, которые относятся к нам не так, как должны; оправдываем предательства друзей и измены возлюбленных, потому что хотим верить.       Чувства — это тяжело. Они делают тебя самым сильным на свете и тебе не страшно, и вместе с тем, чувствуя, ты становишься таким уязвимым и хрупким, что это пугает.       Минхо слышит, как скрипит дверь соседней комнаты, и подрывается с кровати. Сердце бьётся где-то в горле, отдаёт набатом в голове, и он допускает трусливую мысль о том, чтобы просто оставить всё как есть. Может быть, будет лучше, если он так и не узнает ответы на свои вопросы?       Может быть, ему легче будет жить в неведении?       Нет.       Он сойдёт с ума и от этого проклятого леса, и от собственных подозрений.       Минхо стучит в дверь Джисона тихо, почти нехотя, внутренне надеясь на то, что тот скажет, что занят, и им придётся отложить разговор, но Джисон открывает ему, устало улыбается, и пропускает в комнату, молча начиная переодеваться, совсем не стесняясь. Минхо смотрит на золотистую обнажённую кожу, невольно вспоминая события прошлого вечера, и внутри у него разливается такая безумная тоска.       Как же хочется, чтобы всё было нормально.       Джисон неожиданно ласковый: забирается к Минхо на бёдра, седлая их, обнимает за шею и жмётся близко-близко, так, что Минхо чувствует тревожный ритм его сердца. Ему правда хочется всё это отпустить. Позволить уложить себя на кровать, поцеловать и приласкать, так, чтобы он забыл обо всех тревогах, но он знает, что так не получится. Это как искать спасения в алкоголе и таблетках — временная мера, и откат после неё мощнее, чем от чего бы то ни было, потому что после пары часов спокойствия всё возвращается снова, бьёт по голове, оглушая, и не даёт нормально спать.       Поэтому он отворачивается, не давая Джисону утянуть себя в поцелуй, и тихо шепчет:       — Я пришёл поговорить.       — О... — Джисон выдыхает и как будто весь сжимается. — Ладно.       Минхо говорит сквозь ком в горле, не глядя на Джисона, потому что ему страшно. Упирается взглядом в стену, продолжая крепко держать его на своих бёдрах, впиваясь пальцами в ткань его футболки, и говорит, говорит, говорит. Говорит, как ему кажется, глупости: и о том, что он ни черта не помнит о жизни в академии, и о том, что воспоминания возвращаются к нему обрывками, но ему кажется, что это всё обман, и о том, что он вспомнил Джисона, забитого и испуганного, в окружении своих друзей, и Минхо боится, что он тоже делал больно, просто не помнит, и это так, так разрушающе. Он не знает, что он сделал, но чувствует вину. Минхо говорит о лесе, о том, что тот пугает его, просто чертовски, он такой огромный и страшный, и он чувствует себя добычей в лапах зверя. Он говорит о мхе, покрывшем стены душевой и о корнях, тянущихся по полу коридора, и о том, что он видел Джисона. Минхо высказывает каждое подозрение, каждую, даже самую глупую мысль, появившуюся у него в голове, и всхлипывает в конце, уткнувшись лицом в плечо Джисона:       — Пожалуйста, скажи мне, что ты здесь ни при чём.       Молчание затягивается. И с каждой секундой Минхо накрывает всё сильнее; его разрывает от желания остаться и выслушать, и вместе с этим хочется сбежать, закрыться в своей комнате и сделать вид, будто бы этого разговора никогда и не было, но он держится изо всех сил, ещё крепче вцепляясь в ткань чужой футболки, почти слыша её треск.       Им просто нужно время.       Джисон медленно пропускает его волосы сквозь пальцы, а затем тихо говорит:       — Я здесь ни при чём.       Может ли Минхо ему верить?       — Правда, я не знаю, как тебе это доказать, я просто... Послушай, это прозвучит, как бред, я не знаю, что это место делает с людьми, но я знаю, что все, кто когда-либо был здесь, забыли о том, что происходило, и то, что у тебя нет воспоминаний, только доказывает это, и я... — Джисон замолкает, отстраняясь. — Я покажу тебе.       Он слезает с колен Минхо, роясь в одном из ящиков, и отдаёт ему потрёпанный ежедневник.       У Минхо болит голова. Он вчитывается в мелкий, словно бисер, почерк, и с каждым словом всё только хуже и хуже.       «Уён-и пропал. Все делают вид, что всё в порядке, а вчера Феликс спросил, кто такой Уён, и я сказал, что это глупая шутка, но кажется, он не шутил...»       «Мне кажется, я начинаю забывать»       «Минхо снова прошёл мимо, но недавно он улыбался мне в библиотеке и я подумал, что он меня заметил, а потом его друзья снова начали меня доставать...»       «Уён мой друг. Уён не выдумка. Я дружил с ним, я дружил, Уён настоящий, настоящий, настоящий»       Чернила расплываются по странице, впитавшей слезы, и Минхо, не выдержав, захлопывает их, глядя на Джисона. Тот сидит, сгорбившись, сверля взглядом свои колени, такой беззащитный и как будто разом ставший маленьким, и всё, чего Минхо хочется, так это обнять его, но он не двигается, пытаясь понять, что ему теперь делать.       — Ты был моей первой любовью и я так злился на тебя, — Джисон вздыхает, шмыгая носом. — Глупо, конечно. Ты даже ничего не делал, но...       — Но это-то и было самым дерьмовым, да? — Минхо вздыхает. — Я не знаю, что сказать. Я почти ничего не помню, однако это не оправдывает то, каким я был... Правда, я... Наверное, я бы хотел вернуться и не быть таким бесхребетным придурком. Прости. Ты мне нравишься.       — Я хотел тебе отомстить. Ну, когда встретил тебя здесь. Подумал, что влюблю в себя, а потом брошу, но чем больше мы проводили времени вместе, тем больше я понимал, что это глупо, да ещё и лес этот... Блять, звучу, как сумасшедший, но я уверен, что дело в нём. Я ничего не забыл только потому, что всё записывал, я вернулся, чтобы понять, а в итоге только больше запутался. И в том, что происходит, и в своих чувствах, и... Вообще во всём.       Минхо может только кивнуть, потому что он чувствует то же самое, и ему не хватает слов, чтобы описать всё то, что происходит. Его хватает только на то, чтобы снова прижать Джисона к себе, медленно проводя кончиками пальцев по спине, успокаивая, и от этого становится немного, но легче. Он прислушивается к вою ветра за окном, ловит отблески фонарей, и неожиданно внутри у него всё замирает.       Тревожный звоночек, почти что пуш-уведомление от твоего собственного организма с подписью «скоро пиздец», и Минхо, относившийся к таким вещам скептически, поддаётся порыву. Сбрасывает Джисона с себя на кровать, а затем кидается к окну, вглядываясь в громаду леса.       По узкой аллее к опушке идёт один из учеников.       И Минхо почти чувствует смрадное дыхание смерти.       Он действует на автомате, даже не осознавая до конца, что именно делает. По пути его тапочки теряются, и он бежит с голыми ногами, утопая в вязкой грязи после недавнего дождя, нещадно топчет газон и срывается на отчаянный крик, когда понимает, что не успевает.       — Стой! Стой!       К счастью, Джисон бегает быстрее, чем он.       Минхо тяжело дышит, приближаясь к лежащему на земле Джисону, придавившему своим телом тело бедного парня. Тот даже не пытается вырваться, и Минхо заглядывает ему в глаза, но те закрыты, словно он спит.       — Встань с него. Он не убежит. — он протягивает Джисону руку, за которую тот цепляется, пачкая в грязи, но поднимается на ноги.       — Какого чёрта вы делаете? — голос миссис Ким звучит так, словно она в бешенстве, и Минхо на секунду чувствует себя провинившимся школьником, готовый оправдываться, но замирает.       Что она здесь делает?       Миссис Ким не жила в академии. И Минхо видел, как она садится в свой автомобиль, уезжая прочь и шурша гравием подъездной дорожки, так почему она здесь, злая и раздражённая, смотрит на них с Джисоном, словно они сделали что-то, чего делать не должны.       — Он голоден. — она кивает в сторону леса, как ни в чём не бывало говоря: — Оттащите мальчишку поближе.       — Что? — Джисон хрипло переспрашивает, делая шаг назад, закрывая ученика собой. — О чём вы... О чём вы говорите?       — О, Джисон-и, мой милый, не делай вид, будто ты ничего не знаешь. Ты рыскал здесь, как чёртова ищейка. Академия терпит упадок лишь потому, что он голоден и его нужно накормить, — миссис Ким закатывает глаза, фыркая. — Давайте. Или он заберёт вас. Вы же не хотите этого?       Минхо хочется рассмеяться. Или расплакаться. Или всё вместе. Это звучит как чистейшей воды абсурд, но складывается в настолько ясную картинку, что его пробивает озноб; всё это блядское время академия кормила проклятый лес своими учениками. История, достойная записи в карточке у психиатра.       Миссис Ким пытается пройти к мальчишке, который продолжает лежать на земле, не двигаясь, и Минхо отталкивает её. Цепляется пальцами в ткань её платья на плечах, упирается голыми ногами в скользкую грязь, пытаясь найти опору, и толкает женщину к лесу, краем глаза замечая извилистые корни, живые и жаждущие, тянущиеся к ним.       Он, блять, здесь не умрёт.       И Джисон тоже.       И этот мальчишка — он даже жизни не видел, и Минхо не собирается сдаваться так просто.       — Ли Минхо, ты не понимаешь, что ты делаешь, — миссис Ким хрипит, упираясь, и взвизгивает, когда её ногу обвивает один из корней, крепко удерживая.       — Мне плевать, — Минхо бормочет это, толкая чужие плечи в последний раз и отпуская. — Мне так, блять, плевать.       Миссис Ким издаёт крик, обрывающийся в тишине леса перед ними. Руки у Минхо горят от чужих ногтей, вспоровших ему кожу, и он морщится, глядя на борозды на земле перед собой.       Джисон начинает смеяться первым. Сгибается, держась за живот, и хохочет, а потом его тошнит, и Минхо гладит его по спине, пока он всхлипывает, смешивая смех и слёзы, пачкаясь в грязи ещё больше и оставляя на земле остатки своего ужина.       — Просто пиздец, — Джисон валится на траву, подтягивая колени к груди, и достаёт из кармана штанов пачку сигарет, нервно щёлкая зажигалкой. — Пиздец. Как сцена из Гарри Поттера, ну помнишь, там, где ту стерву кентавры забрали...       — Ага, — Минхо падает рядом с ним и забирает тлеющую сигарету прямо из рук и, не обращая внимания на смятый и грязный фильтр, затягивается. — Интересно, они её там трахнули?       Джисон молчит, смотря на него удивлённо, а затем фыркает:       — Ну ты и придурок.

épilogue

      «Лес голоден.       Я приносил ему мясо совсем недавно, но этого недостаточно, он требует всё больше и больше, и мне кажется, я схожу с ума.       Мне говорили, что это плохая идея, но мы вложили в академию все наши сбережения, и будь я проклят, если не смогу сделать её самой выдающейся.       Это грязная игра и опасная, но в конце концов, если я не смогу ничего придумать, я просто отдам ему себя, и договор будет разорван.»       «Мне жаль мальчишек, но это единственный вариант. На прошлой неделе он сожрал сельскую девку и они подняли шумиху, здесь я хотя бы могу отдавать тех, о ком не будут беспокоиться слишком сильно.»       «Проклятые родители задают слишком много вопросов. Он даже не был им нужен, они спихнули его сюда, а теперь хотят знать, куда пропал их ребёнок. Ни одного звонка за полгода его учёбы, а теперь они ожили. Мне пришлось изменить контракт. Совсем скоро они всё забудут.»       Минхо отбрасывает в сторону потрёпанный дневник основателя академии, взятый из кабинета миссис Ким и, возможно, представляющий собой историческую ценность, но ему абсолютно на это плевать, потому что вещи, что там написаны, заставляют его поморщиться, а желание сбежать как можно скорее только возрастает. Он смотрит на Джисона, который складывает свою одежду в чемоданы, и внутри у него разливается тепло.       Теперь всё точно будет хорошо.       Академию закрывают.       Ученики разъезжаются по домам. Минхо наблюдает за бесконечным потоком из автомобилей, забирающих их, и не может сдержать довольной улыбки.       Лес всё такой же мрачный и его передёргивает, при взгляде на него, но Минхо больше не боится. Ему жаль тех, кто пропал в нём навеки, и Джисон настоял на том, чтобы принести цветы к опушке, однако это большее, что они могли бы сделать; расскажи они историю о том, как лес пожирал детей, а затем утащил и директрису, которая теперь считается без вести пропавшей, их бы сочли сумасшедшими и заперли в психбольнице, а это совсем не то, чего им хотелось.       Хотелось уехать куда-нибудь, где тепло.       Они все ещё не обсуждали, что между ними, но Джисон жался к нему ближе, смотрел доверчиво, и нежно целовал, и Минхо был уверен, что между ними — точно не интрижка, на которую он рассчитывал в самом начале.       Входная дверь скрипит, когда они выкатывают свои чемоданы, чтобы погрузить их в багажник, и пока Джисон договаривается с водителем об оплате, Минхо поворачивается в сторону мрачной громады, которая едва не свела его с ума.       А затем совсем по-ребячески показывает ей фак.