Исцеляющая песня

      Ликс расплывается в ласковой улыбке:       — Ну, привет, — шепчет он, отпуская все пережитые тревоги.       — Привет, — улыбается Джинни в ответ.       Сейчас все теснящиеся в голове вопросы на время отступают, расплываясь розовой акварелью где-то на подкорке сознания.       Есть только он и Феликс. И щемящая одуряющая любовь, что пробивается наружу, вонзается, проникая насквозь в тела друг друга, связывает и оплетает их единым коконом счастья. Хенджин чувствует, как его любят. Впервые в жизни. Молча, не требуя ничего — просто ощущает это всем телом и всем своим существом. И так же беззаветно любит в ответ. Это такое эйфорическое чувство, что на что-либо другое просто нет сил. Никакого анализа, никакой рефлексии. Совершенная наркотическая сладость абсолютного принятия тебя кем-то другим.       Не ясно в ком первом рождается импульс, но губы их встречаются так легко и непринужденно, будто делали это сотни раз, будто нет в мире более естественного состояния, чем их поцелуй. И это так нежно и так жарко одновременно, что даже на дыхание нет сил оторваться. Чей-то язык нежно проникает в чей-то рот, а другой язык тут же отзывчиво переплетается с собратом, будто утешая или, напротив, распаляя ещё больше.       Стоны рвутся с губ в губы и выпиваются, как многолетний коньяк, неспешно и бережно, смакуя эти звуки на вкус. Но поцелуев мало, и руки вплетаются в волосы, притягивая ближе, руки блуждают по телу в поисках неведомых таинств, руки сжимают судорожно нежную кожу, руки обвивают тонкую талию, руки ласкают прохладные плечи, руки знают, как танцевать этот древний танец лучше двух зелёных юнцов, что плавятся в счастливом обладании друг другом.       Голова Джинни кружится, он вновь теряет ориентиры, не понимая уже, кто есть кто и где чьи ощущения. Но чувствует, не может не чувствовать, как возлюбленный теснее прижимается к его паху, содрогаясь ритмичными толчками возбуждения. Губы вдруг ощущают пустоту. Секундное замешательство, а затем Джинни ощущает, как рот Ликса приникает к его шее, оставляя влажный алый след, пуская волны дрожи по телу, заставляя ткань брюк ещё теснее натягиваться возбуждением. Джинни до боли закусывает губу, в отчаянной попытке сдержать стон, и хмурый Ликс, тут же оторвавшись от шеи возвращается к губам, чтобы заботливо зализать ранку и шепнуть:       — Нежнее, Джинни, сейчас я чувствую все то же, что и ты. Побереги меня, если себя не жаль, — затем тепло смотрит в глаза этими своими Вселенными без края и конца и вновь возвращается к шее.       Губы медленно исследуют сантиметр за сантиметром его тело, заставляя стонать уже в голос, ведь все способы отвлечься от разрывающих надвое ощущений под запретом. Проворные пальчики расстёгивают брюки Джинни так просто, словно делали это множество раз. В голове снова возникает странное чувство дежавю. Словно это все уже было. Не ясно, где и когда. Но точно ясно с кем. С Ликсом. Человеком, которого предназначено любить самой судьбой: теперь Хенджин знает это наверняка. Потом рука Ликса скользит плавно под резинку боксеров и уверенно смыкается на возбужденном органе.       Хенджин вздрагивает. Легкий шок от нереальности происходящего и ощущение абсолютного спокойного счастья смешиваются в теле, не давая разобраться толком, где чьи чувства. Ощущения снова задваиваются. Он чувствует, как рука нежно, но уверено ведет вверх, потом вниз — мучительно медленно, будто изучая. Он ощущает и эту руку, ее тактильные ощущения, напряжение мелких мышц и сухожилий, прикосновение к мягкой, как шелк, чуть влажной коже, и, конечно, он ощущает себя, ощущает эти нежные пальцы на себе и сходит с ума.       Хенджин жадно впивается в любимые губы, ищет ширинку на джинсах своего парня, чтобы повторить его действия, но Ликс останавливает. Он медленно опускает голову и, не отрывая взгляда от глаз Джинни, невесомо, едва-едва проводит языком вдоль живота вниз. Его губы уже практически там, где их и во снах Хенджин представить не мог. В ответ орган парня вздрагивает от нового прилива крови, глаза закатываются, а с губ срывается протяжное жалобное слово-всхлип:       — Лииикс...       — Ты прав, — не понятно с чем соглашается вдруг тот, а затем добавляет, — Я в душ, — и стремительно уходит.       Хван остается один, полураздетый и возбуждённый, ощущая себя до невозможности открытым и ранимым в этот момент. Но досада его проходит мгновенно, когда он чувствует, что там, за дверью, Ликса колотит от возбуждения и растерянности не меньше, чем его.       Любимый судорожно стягивает вещи с потного разгоряченного тела, включает напор и заходит под прохладные струи воды. Не долго думая, Хван идёт следом. Он знает, что дверь открыта, ведь он чувствовал, как любимый в спешке лишь прикрыл ее.       Он входит, на ходу завершая свое раздевание, которое чуть раньше начал и так решительно прекратил его любимый.       Он становится рядом под струи воды, регулируя температуру на более комфортную. Каковы его мысли в этот момент? Да какие к черту мысли! Его просто переполняет от всех ощущений и эмоций, что теснят грудь, забирая воздух. Ликс стоит к нему спиной, и дыхание его учащается. Хван знает, что Ликс не мог не чувствовать его приближения, ведь он точно так же сейчас живёт двойными ощущениями.       Напряжение, заставившее Ликса застыть истуканом, Джинни ощущает как свое, потому выдавливает немного геля для душа себе на руку, чует тонкий аромат роз, мимоходом отмечая, что это ванная комната Нино, и гель, видно, тоже, и нежными, почти невесомыми движениями начинает наносить его на спину возлюбленного. Этот почти массаж постепенно заставляет расслабиться напряженного парня. Точнее, обоих парней, которых колотит, словно в ломке. В конце концов, Ликс обессиленно откидывается на грудь любимого, издавая слабый жалобный стон.       — Мы не должны, Джинни, — почти хнычет неожиданно высоким голоском парень, – не в этом состоянии, не так.       Хенджин разворачивает его к себе лицом и пытливо заглядывает в глаза. Он чувствует смятение и отчаяние парня, чувствует напряженное возбуждение его тела и его беззащитную уязвимость перед ласками любимых рук, но мыслей всё ещё читать не может, а потому не понимает:       — Что не так?       — Эта дурацкая связь. Это не то, что ты захочешь запомнить, как нашу первую... Никто бы не хотел, — Ликс прячет всхлип в ладони, пытаясь укрыться от нежного и пытливого взгляда любимых глаз.       — Только так и хочу это запомнить, — вкрадчиво, как раньше в моменты, когда уговаривал, произносит Хенджин, — Это похоже на волшебство, Ликс. Ты похож на чистое волшебство! Именно такой я бы хотел запомнить нашу первую близость. Момент, когда мы едины и телом и душой. Полное слияние, понимаешь?       Ликс робко поднимает взгляд. Все, что связано с нечеловеческой сущностью всегда нещадно отрицалось и подавлялось им. И понять, что кому-то это может быть в радость, сложно, хотя единение и заставляет чувствовать искренность слов любимого.       Хван целует желанные губы, заставляя туман тревог выветрится из головы своего парня. Поцелуй снова растягивается в какой-то бесконечный аттракцион задвоенных ощущений, кружащих голову, дурманящих и сводящих с ума.       Затем Джинни вытаскивает из душа уже совсем не сопротивляющегося любимого, тщательно вытирает полотенцем сначала его тело, потом свое. А потом тянет его прочь, прямо вот так, обнаженным и возбуждённым, без прикрас и недомолвок.       Они опускаются на диван, вновь погружаясь в вихрь ласк и поцелуев.       Ласки становятся смелее, души переплетаются теснее, время плавится, как шоколад, и в момент полного единения не остаётся больше места для тревог или сомнений. Остаются два человека, объединенные в единый бесконечный космос. Отныне и навсегда.       Песня исцеления... Песня забвения... Песня покоя... Все они лечат... Но не таких, как Ликс.       Только одна песня способна исцелить такого, как он — полу-человека, полу- древнее существо. Песня, что спаяла души парней воедино. Исцеляющая песня любви.