Исцеляющая песня

      Хван сидел неподвижно около любимого. Мысленно парень бился в истерике, но сдерживался, чтобы не садить голос, от которого сейчас слишком многое зависело.       Номер в отеле, где жила Нино, был погружен в полумрак надвигающихся сумерек. Сама Нино давно ушла, оставив парню последние инструкции и лист, исписанный нотами, в руках. Время текло. Нужно было решиться, но страх неудачи сковывал по рукам и ногам, сводил спазмом связки, не давая издать и звука.       Ликс лежал неподвижно. Немного более бледный, чем обычно. Растрепанный и такой трогательно-умиротворенный, словно просто задремал после утомительного дня. Так хотелось просто протянуть руку и встряхнуть парня за плечо, чтобы прекратил уже притворяться и пугать, чтобы открыл глаза и сонно улыбнулся, узнав возлюбленного. Но Ликс не спал.       Как же они из сказки про русалочку вдруг переместились в сказку о спящей красавице? Хван усмехнулся дурацкой мысли, вопреки всё ещё застилающим и пощипывающим глаза слезам, что так рвались наружу.       Собравшись с духом, Джинни взял маленькую, такую непривычно холодную ладошку в свои и, вглядываясь внимательно в умиротворённое лицо, тихо запел первые такты странной мелодии, что была написана на листке бумаги, отброшенным на пол за ненадобностью и выбитым в мозгу бесконечными повторениями. Слова, что вплетал в мелодию Хенджин, не были написаны Нино. Та велела петь от сердца, самому создавая песню так, как подскажет наитие.       И он создавал, отчаянии вглядываясь в родные черты и обмирая от разрывающих его страха и надежды. Он пел обо всем сказанном и обо всем невысказанном, что было между ними. О своей боли, о своем страхе неминуемой утраты, о своей благодарности за годы тихой заботы и поддержки, о своей любви. Он пел и звал любимого этой песней. Уговаривал, рассказывал, как тепло и счастливо будет им вместе, стоит только любимому прийти в себя.       Но ноты и время текли прочь, а в любимом лице ничто не менялось. Руки все сильнее сжимали ладонь, слезы отчаяния, уже ничем не сдерживаемые, бежали по щекам, а Ликс спал безмятежным сном младенца, в которого, похоже, упрямо желал обратиться.       Но Хван не мог перестать, не мог просто отпустить и принять свое поражение, а потому все пел и пел по кругу одну и ту же тревожно-тягучую мелодию, то вплетая новые куплеты, в которых говорил о своей любви и своем отчаянии, то просто переходя в бессловесный вокализ. Связки пересыхали и хрипели, но прерываться было нельзя. Это означало бы поражение. Признание, что Хван — не пара Ликсу, ведь он не чудесное прекрасноголосое древнее существо, что могло бы спасти силой любви, он просто жалкий, ничтожный человек, возомнивший, что в силах спасти свое счастье.       А потом вдруг что-то изменилось. Будто тонкая нить от самого сердца протянулась наружу из парня через его связки и накрепко сцепилась с чем-то осязаемым и тянущим снаружи. Хван ощутил себя бабочкой, нанизанной на иголку, или рыбой, бьющейся на крючке. Поначалу это ощущалось как натяжение, но, постепенно нарастая, оно начало причинять боль. Непонимание и надежда отчаянно перемешивались в душе парня в какой-то причудливый коктейль, но, несмотря ни на что, он не смел прервать пения, а может, уже даже и не мог? Будто вовсе и не он управляет своими голосовыми связками, а кто-то другой играет на них, как на струнах, то, что вздумается.       Песня стала меняться и усложняться, обрастая новыми подробностями, нюансами и форшлагами, с которыми парень, и так изрядно утомленный, едва управлялся. Но не справиться было равно проиграть и потерять Ликса навсегда, так подсказывало ему сердце. Боль росла, превращаясь в немыслимое, невыносимое ощущение, будто он, Хенджин, заживо кипит на открытом огне где-то внутри. В какой-то момент чувства эти переполнили парня до такой степени, что казалось он вот-вот отключится.       А потом глаза Ликса открылись, они смотрели прямо в душу Хвана, но будто совсем его не узнавали, а губы разомкнулись, чтобы вплести в звучащую песню новый мотив.       И это новый мотив будто расколол все внутри Хвана, что так болело и рвалось, освобождая и распыляя на части саму его суть, его личность, его я.       Он вдруг почувствовал себя будто в невесомости. Где-то в бесконечном пространстве Вселенной, что отражалась в любимых глазах. Почувствовал себя маленькой ничтожной песчинкой, но в то же время ощущал себя в любящих, теплых объятиях кого-то огромного настолько, что не охватить взглядом, но при этом нежного, теплого и уютного. Это кто-то теплый обнимал и убаюкивал, успокаивал его паникующее и дезориентированное "Я". Нашептывал, что он больше не один, и что больше его никогда не оставят.       И Хван ощутил это. Ощутил свое тело, маленькую ладошку в своей руке, едва ощутимо пожимающую пальцы.       Он ощутил счастливого и уставшего Ликса, тихо радующегося, что успел так вовремя за тот угол, что смог вспомнить, как петь забвение, и смог стереть угрозу, исходящую от ужасного человека, желавшего отнять драгоценную жизнь его любимого.       Хван в ошеломлении замер. Нет, он не читал мыслей Ликса. И все же отчётливо ощущал, что тот рад, но все же обеспокоен, действительно ли Хван в порядке, что чувствует усталость, а ещё очень хочет пить. В лёгком шоке Хенджин встал, прошел к столику, где стоял графин с водой, наполнил стакан и принес его блондину. Ликс с вымученной улыбкой принял воду из рук любимого, и Хван ощутил мягкое тепло его благодарности.       — Что это? — хотел спросить он, но окончательно сорванный голос подвел его, и из горла вырвался лишь прерывистый свист.       — Ты сейчас чувствуешь то же, что я. А я чувствую то же, что и ты, — улыбнулся Ликс в ответ на незаданный вопрос.       — И это теперь навсегда? — хотелось спросить Хенджину, но, конечно же, снова не вышло.       Впрочем, и не нужно было, так как Ликс снова ответил:       — Это только под действием песни, что я пел. Она образует связь, но, чтобы та стала постоянной, одного раза вовсе недостаточно, так что не переживай, это скоро пройдет. Честно говоря, сам чувствую себя немного не в своей тарелке. Так странно ощущать то же, что и ты. Причем, если в эмоциональном фоне я ещё кое-как ориентируюсь, то физические ощущения совсем уж сбивают с толку.       После этих слов Хван вдруг остро ощутил в руке стакан, что только что отдал Ликсу, а под головой не слишком удобный подлокотник дивана, из-за которого совершенно затекла шея. Он удивлённо заморгал. Странное чувство, будто тело его раздвоилось, совершенно сбивало с толку и дезориентировало. Внезапно он ощутил импульс обнять и приободрить любимого, двинулся навстречу Ликсу и, увидев зеркальное движение навстречу, понял, что порыв был вовсе не его. Голова закружилась от тщетных усилий понять и воспринять происходящее.       Ноги у Хенджина подкосились, и он упал. Он мгновенно сорвался с дивана и подбежал к возлюбленному, чтобы помочь подняться. Он ощутил, как заботливые руки мягко подхватывают и усаживают его на диван. Затем он ласково провел по любимой щеке и нежно накрыл глаза своей маленькой невесомой ладошкой. Совершенно потерянный, он сидел на диване с глазами, прикрытыми рукой любимого, и рвано дышал, ощущая, как тошнота подкатывает к горлу.       — Тише, Джинни, тише, — ласково проговорил любимый голос. И он ощутил, как его гортань при этом напрягается, а губы и язык шевелятся, проговаривая эти слова. В голове зашумело от нового приступа паники.       — Не думай ни о чем. Просто слушай мой голос и ничего не анализируй. Сосредоточься на моем дыхании и дыши со мной ровно в такт, — словно сквозь вату услышал он.       И тут же постарался выполнить указание.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Выдох.       Его дыхание успокаивались. Сердце замедляло свой ход, а тошнота постепенно отступала.       — А теперь чуть ускорь его. Ощути разницу. Почувствуй, где мое дыхание, а где твое. И он послушно задышал чаще. Вдохи и выдохи разделились на рваный ритм, снова заставляя тревожиться.       — Нет, не надо бояться, ты молодец. А теперь почувствуй те лёгкие, что чаще дышат, ощути как сильнее кровь насыщает вены кислородом в одном из твоих тел, почувствуй это тело.       И он послушно прислушался к ощущениям, возвращая их одно за другим. Вот его горло, через которое покорно проходит воздух, вот его сердце, что бьется чуть более нервно и рвано, вот его руки, что нервно стискивают колени. Его спина, прислоненная к спинке дивана. Его лицо, на котором лежит рука Ликса, закрывающая глаза. Он — Хван Хенджин.              Хван поднял руку и отвел от лица ладонь любимого, а затем перевел на него наконец осмысленный взгляд.       Ликс расплылся в ласковой улыбке:       — Ну, привет, — прошептал он, отпуская все пережитые тревоги.       — Привет, — улыбнулся Джинни в ответ.       Постскриптум.

***

      — Каков на вкус секс в эмоциональном единении?       — Да странно как-то, вроде подо мной был ты, а как будто поимели меня.       — Хах. В следующий раз махнемся, сладкий, чтобы ты во всех красках прочувствовал как тебя НА САМОМ ДЕЛЕ имеют!)

***

      — Слушай, а старик Андерсон, выходит, врал. Вот русалочка отдала свой голос, чтобы обрести ноги, а ты вон как поешь, аж заливаешься, и ноги у тебя при этом в наличии, да ещё и такие... чистый секс!       — Ты хочешь меня выбесить?       — Да)

***

      — Твоя мама точно спокойно отнесётся к тому, что твоя истинная половинка – парень?       — Нино была права, ты совсем меня не знаешь. Я же уже упоминал, что около половины нашего народа спокойно может менять пол.       — И что? Я не понимаю, к чему ты ведёшь. Ты-то пол сменить не можешь.       — Ты знал, что Нино родилась парнем? И периодически им бывает, когда увлечется какой-нибудь упрямой гетеросексуалкой. А мой отец родил мою старшую сестру. Насколько мне известно, когда они с мамой познакомились, то оба были девушками. Понимаешь?       — Ты сейчас шутишь?       — Нет, сладкий. Я говорю, что всем плевать, какого ты пола. Побеспокойся лучше о том, как будешь сообщать ей, что ты человек.