26 ноября 2023 г., 23:35
Полтора — точнее, половина второго — ночи. В комнате тихо и темно; светит лишь смотрящий в стену ночник сиренево-жёлтого света, гудит ноутбук и работающие в подставке вентиляторы. Ноутбук с подставкой вместе — на коленях, колени — под уголком одеяла, тонким пледом укрыты сгорбленные плечи, засаленные обесцвеченные волосы прихвачены старой заколкой на макушке, упуская короткие прядки на затылке.
Полтора — точнее, половина второго — ночи, а Минсыль работает, стуча по клавиатуре, иногда перещёлкивая лежащей под коленкой мышкой (та отвратительно слушается на ноге), чаще моргая уставшими глазами, периодически почёсывая отрастающую щетину на объёмных щеках и иногда глухо закашливаясь от того, что холод стены всё же просачивается по спине сквозь тонкий плед.
Хёнджун спит, поджав коленки к груди, и пусть лучше спит, сон всего важнее. Минсылю не до сна, он ночной человек, даже если соскакивает в рань по первому же звону будильника и несётся навстречу приключениям на голодный желудок и полупустую пачку сигарет в кармане. К слову, о сигаретах — хотелось есть, но есть на ночь крайне непродуктивно, а курить в поддавшем мороза ноябре — холодно; Хёнджун согрелся и спустил край одеяла с острого плеча совсем недавно, замораживать его случайным касанием промёрзшей руки или ноги будет совсем кощунственным.
Короткий взгляд на спутанные рыжие кудри на его затылке — и снова с головой в работу аж на долгие двенадцать минут.
Ровно до тех пор, пока в изголовье их старого скрипучего дивана не начинают слышаться рваные вздохи, едва ли не переходящие во всхлипы.
У Минсыля слух на шумы даже слишком хороший, и сколь бы он ни был занят происходящим на экране ноутбука, эти беспокойные отзвуки чужого голоса он слышит хорошо. Прислушивается — Хёнджун обрывисто вздыхает сквозь сон и дёргается, как дёргаются видящие сон о добыче коты.
Ему снится кошмар.
Ноутбук отставляется на тумбочку, плед соскальзывает с озябших плеч — Минсыль безжалостно начинает трясти и звать Хёнджуна, чтобы проснулся; хотя почему безжалостно, если тревожное сердце вмиг облилось кровью. Меньше всего Минсылю хотелось бы, чтобы кошмары видел Хёнджун — он и так спит не всегда хорошо, и если заставить себя спать по четыре часа в сутки он смог, то зайчику (как ласково звал его) искренне желал самого спокойного и здорового сна.
Но сейчас Хёнджун постепенно просыпался от кошмара, оглядывался по сторонам заспанными глазами, цеплялся руками за край одеяла и за мягко гладящие его прохладные руки Минсыля.
— Всё нормально?..
— Вроде… — голос хрипит со сна, но Хёнджуну вовсе не больно говорить. Кошмар продлился совсем недолго, его разбудили раньше, чем внутри сна случилось бы что-то взаправду плохое, от чего и правда понадобилось бы долго успокаивать, окружая всей заботой мира разом.
— Водички? Чаю, может? Не замёрз? Или окошко открыть?
Тысяча и один вопрос, которые Хёнджун знает так долго, что уже перестал обращать на них внимание. Ответ на всё — впивающиеся касания и переплетение тёплых худых ладоней с подмёрзшими полными.
— Спи сам. Не ложился ещё.
Не ложился и не собирался, но — только закатывает болящие от долгого напряжения глаза и гладит по голове, по мягким после апельсинового шампуня волосам.
Хёнджун выбирает не вставать и не разговаривать больше, беспечно игнорируя попытки Минсыля позаботиться о нём — не настолько уж плохой был сон и не настолько уж неприятно было проснуться среди ночи; терпимо, преживёт. Укрывается до ушей и медленно засыпает снова.
Какой бы важный проект ни был — в полтора (хотя сейчас уже больше два) ночи и его можно отложить, парой нажатий клавиш сохранившись и выключив ноутбук. Тонкий плед, ставший ненужным, летит куда-то в сторону стула (но попадает на стол и что-то сшибает), а Минсыль ныряет под одеяло и обнимает Хёнджуна со спины. Тот худой и в объятиях крупного Минсыля помещается легко, сквозь дрёму притирается спиной к груди и вздыхает больше довольно.
Засыпать вязко и немного больно рассыпанной рябью в глазах, но — Минсыль засыпает после двух ночи тоже.
***
Вскипевший чайник отщёлкивается, выключаясь, Хёнджун неловко роняет на стол чайную ложку, но — сквозь полуприкрытые двери кухни и комнаты слышит вой. Надрывный и растянутый, вымученный, как будто звучащий голос исполнен болью и отчаянием, но вместе с тем чем-то заглушён — сдавливающими шею руками, например, или першением морозного воздуха в глотке. Когда он вбегает в комнату и замирает в дверях, Минсыль уже опирается на локоть, насильно раскрывает глаза и вырывает себя из сна. Выл он для того, чтобы проснуться, тоже — этот вой родился глубоко во сне, но был ключом к реальности и к тому, как быстро всё закончить. Глаза наполняются непрошенными и совершенно неконтролируемыми слезами. Попытку обнять за плечи пресекает короткий жест рукой. Минсыль спускает ноги на пол и вытирает полившиеся из глаз слёзы, размазывая соль по щекам и скулам. — Не надо. Проснусь — пройдёт, — но он уже проснулся, уже медленно захлёбывается напавшей во сне истерикой, даже если сознание кристально чисто и прозрачно, в глазах нет пелены ужаса, а его самого не держит внутри примерещившейся картины. Совершенно неконтролируемые слёзы, плакать которыми неприятно и противно, больше остаточное явление и подарок от медленно разваливающейся психики. В кошмарах эмоции и чувства, которые Минсыль день за днём проглатывает и оставляет внутри себя, берут верх над ним и захлёстывают с такой силой, что проще дать срыву случиться и пережить его, изматывающий и выбивающий из колеи, чем пытаться снова посадить взбешённый вихрь под замок. В кошмарах Минсыль от кого-то убегает, с кем-то ругается и кого-то даже крайне жестоко убивает, но — ослабевшими, бессильными руками, негнущимися ногами, севшим голосом. Пелена — во снах, а не в реальности, будто вязкий туман, дающий понять, что это всё же фикция и «подарок» от измотанного сознания. В кошмарах — всегда сильные и скребущие по живому эмоции, после них — лишь тупая ноющая боль от разодранного чего бы то они было в груди. Минсыль подбирает к себе подушку, зарывается в неё носом — и воет снова. Так получается не только проснуться, но и до лёгкой хрипоты содрать голос. Хёнджун, осев на пол около его коленок, так и не решается коснуться и обнять, лишь дрожит, как хилый пожухлый листочек, и всё ждёт, когда его снесёт ветром в нужную сторону. Сносит пока что только Минсыля; но он справится, никуда не денется. Вздрогнувшие плечи расправляются, зарёванные глаза смотрят куда-то в даль окна, а после Минсыль поднимает Хёнджуна с пола и поднимается сам. — Пойдём покурим? Как будто ничего не случилось, как будто голос не дрожит от воя, выпущенного и сдержанного, как будто подкинутый издевающейся менталкой кошмар его вовсе не подкосил. Но полные ладони, которыми он придерживает чужие острые локти, всё равно ледяные, как у мертвеца — так всегда, когда нервничает. — Расскажешь?.. — Как в очередной раз разбил чей-то череп об стену? Ты это слышал уже кучу раз. Вообще-то — всего единожды, но во всех красках. В самый первый совместный кошмар, когда Минсыль подскочил среди ночи, сбежал курить — и не вернулся, пока Хёнджун не вытолкал его с ледяного балкона. Пока не впился худыми костлявыми пальцами в широкие запястья и не заставил рассказать. Эту сорвавшую его истерику Минсыль переживал особенно хреново — хотя бы потому, что высказанные образы и чуства обретали форму и большую власть над взвинченной головой; хотя бы потому, что теперь Хёнджун за него переживал и волновался. Сейчас он предпочитает тактично (токсично) промолчать и убежать курить, как и во все прошлые разы. С сигаретой в зубах и в относительном одиночестве на объятом поддавшим мороза ноябрём балконе отходить от кошмаров проще. Хёнджун остаётся в комнате один — успокаивать начавшее клокотать и биться о рёбра сердце, вспоминать, остался ли жасминовый чай где-то на полках кухни и думать, что даже если с кошмаром под конец —но это были лишние несколько часов сна для Минсыля. Сна, которого лучше бы не было.
