Стёкла

      Уберите её.       Забудьте о ней.       Оставьте в прошлом — там, где ей и положено быть.       Прошлое нужно оставлять в прошлом. Элину давно пора оставить — не важно, где, лишь бы только её здесь не было; лишь бы она не вторгалась в дом, куда раньше никто не вторгался, и лишь бы не называла Наталию, будто с издёвкой, но всё же уменьшительно-ласкательно, Наташей и Натали.       Уберите её, Наталия. Не так вам и нужен дуэт. Вы самодостаточны, когда стоите на сцене. Вы бы и без аккомпаниаторов — не то, что без второй певицы! — обошлись.       Это чистая правда. Я слышала, как вы поёте a cappella, множество раз.       Я не слышала звука красивее, чем ваш голос, когда вы поёте a cappella, Наталия.       Если вам нужны аргументы, заметьте: Элина ни во что вас не ставит. Она ниже ростом, но смотрит на вас сверху вниз.       Думаю, она на всех будет смотреть сверху вниз. Элина — нарцисс, что видно сразу. Её самолюбование отпечатано у неё на лице.       В дуэте вы не теряетесь рядом с ней, Наталия, и голос у вас лучше, чем у неё, и выглядите вы вдвоём как земля и небо, — но дуэт вовсе вам ни к чему.       Так Анна обращается к Наталии — правда, лишь в мыслях. Она не вправе высказать всё это, или хотя бы часть всего этого, по-настоящему. Кроме того, её глупая ревность выстроена на том, что когда-то Наталия была влюблена в Элину, и, казалось бы, не имеет под собой иной почвы; и потому сама Анна может назвать ревность глупой — ведь Элина Наталии как любовница бы не подошла.       Наталия любит молодых и красивых женщин.       Элина была молодой и красивой женщиной лет тридцать назад.       Наталия любит Анну, и это не в последнюю очередь оттого, что Анна — молодая и красивая женщина.       Теперь Анна тратит много усилий, чтобы выглядеть хорошо. Чтобы слышать от Наталии: «Ты прекрасна».       Конкурентками им не быть. Здесь не о чем думать. Нечего прокручивать каждый раз в голове — будто это в самом деле имеет под собой почву.       И всё-таки с великим удовольствием Анна сказала бы: «Забудьте о ней!»       Она не нужна вам, Наталия. Вам не нужен дуэт. Никто не нужен. Вы — солистка.       — Так не пойдёт! — восклицает Элина, которая позволяет себе говорить что угодно. — Аня! Здесь Наташа заканчивает, а вы продолжаете! Вы видите фермату? Нет, вы не видите, потому что её нет! Так что, скажите на милость, вы вытворяете в этом такте? А дальше — что? Что вы делаете с шестнадцатыми?       Наталия осаждает её — тихо, спокойно и твёрдо:       — Не кричи. Здесь сложное место.       — Нет в нём ничего сложного! И ферматы нет; и полиритмию Аня внесла от себя. Это позыв её сердца.       — Ничего, Элли. Мы сейчас повторим ещё раз.       — Мы теряем время.       — А ты куда-то спешишь?       — Я постараюсь сыграть правильно, — говорит Анна. — Место и впрямь непростое.       Ей не сосредоточиться на нотах. Мысли путаются. От сопрано Элины, — которое, правда, перестаёт звучать как сопрано, когда она говорит, — сводит зубы. «Я была влюблена в неё, очень сильно влюблена, — слышится ей голос Наталии. — Я изменила бы Астору с ней не задумавшись»…       А если бы Элина предложила это сейчас?       «Какая чушь!» — мысленно резюмирует Анна.       Молодая Элина нравилась Наталии в молодости. Да мало ли, кто кому нравился в молодости!.. С тех пор прошло много лет. У Наталии было много любовниц. К некоторым она испытывала чувства. Некоторые привлекали её достаточно, чтобы потерять время и написать их портрет.       — Давайте. Оттуда же, — распоряжается Элина, и для Анны это звучит почти как «я тебя люблю, Натали».       Теперь Анна может многое дорисовать в своём сознании, против своей же воли. Элина не показывает, что её интересует хоть что-нибудь, кроме музыки. К музыке Элина расположена маниакально. Но ведь где одна страсть, там легко найдётся другая! Человек, способный на страсть, будет пользоваться этим при всяком удобном случае.       Стараясь не уйти глубоко в гадкие мысли, Анна начинает сосредоточенно играть. Партия ей известна. Осталось ничего не спутать. Не сбиться с ритма. Не уделить вокалисткам слишком мало или, от чего они тоже велят играть заново, слишком много внимания.       Элина перебивает её на полутакте и говорит:       — Будет лучше, если мы споём это место без Ани. У неё не получается. Мы можем до ночи так повторять.       — Пожалуй, — соглашается Наталия. — Вообще-то в следующий раз я бы хотела позвать виолончелиста. Ты договорилась?       — У Кости в этом месяце всё забито. Конечно, следовало ожидать: три оркестра, гастроли… в Москву…       — Пусть выдаст нам кого-нибудь из студентов. Скажи: оплата приличная. Надбавки за отсутствие проблем.       — Думаешь, стоит студентов?..       — Я знаю одну из его студенток — Луизу Третьякову.       Анна едва ли вздрагивает, услышав от Наталии это имя, и едва не спрашивает: «Откуда вы её знаете?! Почему на самом деле хотите позвать её?!» От замешательства на миг она забыла и про Элину. Тем временем Наталия продолжает:       — Она неплоха: я видела её записи. Тяжеловато играет, но ровно.       — И зачем же нам «тяжеловато»?       — Затем, что я не хочу тратить время на поиск. Луиза играет хорошо. Ты можешь и не ставить Костю в известность. Не отвлекай занятого человека. Я сама напишу Луизе.       — У Кости, помню, ещё был такой тёмненький мальчик…       — Попробуем с девочкой.       Элина смеётся; и её смех Анна расценивает как «странный» и как «многозначительный».       — Интересная, видно, девочка. Кудрявая…       — Сносно играющая Баха. Кто может этим похвастаться? Сам Костя — может? Посмотри сама. В интернете есть записи.       — Ладно-ладно, Наташа! Берём. Мне в общем-то всё равно. Я оценивать буду по факту. Не справится — поменяем на мальчика. А сейчас… ну, без баса тогда. Вы, Аня, можете идти.       Анна, будто ждала этого приглашения, а без него уйти не могла, тотчас же вскакивает и оставляет Элину с Наталией наедине.

***

      Элина уходит поздно, после ужина. Чтобы уехать, она снова вызывает такси, — на такси она, кажется, и приехала: она может себе это позволить. «Я не переношу общественный транспорт; у меня на это всё натуральная аллергия», сказала она при Анне, которая с трудом в тот момент переносила её саму. Заперев за ней двери, Наталия говорит, что собиралась дописать пьесу, но слишком устала.       — Из-за чего? — спрашивает Анна, раскладывая в гостиной по папкам ноты. — Плохо себя чувствуете? Опять давление? Наталия, я ведь вам говорила: этот ваш кофе…       — Да при чём здесь кофе!.. Просто, понимаешь ли… такому дуэту нужно соответствовать. Обычно мне все должны соответствовать; но в этом случае должна я.       — Вы поёте лучше неё.       — Это потому, что я тебе больше нравлюсь. И меня бы расстроило, если бы было не так; и тем не менее…       — Я поняла: вам теперь нужно расслабиться.       Наталия кивает.       — И ты мне поможешь.       — В спальне?       — Нет. Прямо здесь. Сейчас. Оставь ты уже эти ноты, завтра я соберу их сама!.. Иди сюда!       Анна слушается. На диване Наталия снимает платье. У неё на бёдрах видны — теперь еле заметные — следы от ударов: Анна была недостаточно аккуратна с плетью. Втайне Анна ждёт, когда Наталия потребует наставить ей новых, — но Наталия не требует; и в этот раз от Анны ей главным образом нужен язык.       Анне известно, что нужно делать. Она берётся за это с рвением, какого не имела на репетиции. Здесь она компетентна, хотя заменима.       Сегодня она по-особенному старается, чтобы не выглядеть заменимой.       Сегодня Наталия стараний не видит. Её волнует дуэт. Звук. Голос.       Её голос ещё никогда не был так хорош, так невозможно прекрасен, как в дуэте с Элиной Лисицыной, полифонически сплетаясь с её прекрасным, невозможно прекрасным сопрано.