Стёкла

      — А где твой француз? Напомни: как его имя? Аристид, кажется?       С такими словами Элина Лисицына — незабвенная Элли — заходит в гостиную, куда ещё вчера Наталия запланировала пригласить её со всей вежливостью, на какую теперь способна. Здесь она выглядит дико, потому что не должна была оказаться здесь; она не должна была заходить сюда, и здесь не должен был звучать её голос, в разговорном варианте всё-таки выдающий возраст. На ней розовое платье и губная помада в тон.       — Астор, — поправляет Наталия. — Отошёл. В мир иной.       Впервые за почти четыре года, сообщая кому-то о смерти Астора, она не напускает на себя вид скорбящей вдовы.       Сейчас в этом нет смысла. Ей всё равно, что подумает Элли. Пусть позже разнесёт сплетни, как умела разнести их в консерватории. Пусть объявит Наталию душевнобольной.       Пусть скажет, что это Наталия убила Астора.       Или Аристида. Какая ей, Элли, разница?       Пока же, стеснённая внутренней культурой коренной петербурженки в восьмом поколении, вместо ответа Элли слегка приподнимает брови — тёмные, цветом выдающие, что когда-то она была шатенкой. Когда она изображает недоумение, её и так большие глаза округляются и потому кажутся ещё больше.       Наталия не даёт затянуться паузе:       — Почти четыре года назад. Уже успел сгнить в могиле.       — Извини, Натали, — наконец говорит Элли, и недоумение, как по щелчку выключателя, исчезает с её по-прежнему милого, когда только ей хочется выглядеть милой, личика. — Я в замешательстве от твоего тона. Не понимаю: мне стоит выразить соболезнования или поздравить?       — Ой, я тебя умоляю… Я ответила на вопрос об Асторе, и тебе можно не реагировать по либретто на мой ответ. Астор, я тебе говорю, отошёл, отошёл и сгнил, и теперь мы можем здесь репетировать. При нём бы не получилось. Тишину любил.       — И поэтому жил с… тобой? Ты, я помню, не только пела. Скрипка, фортепиано…       — Скрипку он мне запретил.       — Как — запретил?..       — Резкий звук. Резкий, громкий.       — И ты правда перестала на ней играть?       — Тридцать лет назад. Проходи, Элли. Тебе, я думаю, нужно распеться.       Элли подходит к столу и достаёт из сумки кипу свеженапечатанных нот.       — Я не распеваюсь. Что же, ты правда тридцать лет как перестала играть на скрипке из-за этого Аристида? — она раскладывает на столе ноты: для себя и для Наталии — в разные стороны; Гендель слева, Бах справа.       — Известно: чего только не сделаешь из большой любви.       — Сказки про любовь ты только не мне рассказывай. Ты хотела хорошо жить. Все хотят — не все получают. Я никогда не осуждала тебя, Натали. Даже уважала: нет, не за выбор… профессии, но, понимаешь ли, за характер. Конечно, я была слишком крутой, чтобы это показывать, но — уважала.       — Мы обе были «слишком крутыми». — Наталия усмехается. — Это болезнь всякого ничтожества, не успевшего хоть сколько-нибудь развиться. Да и молодость — страшная штука… Я хочу начать с «Потока»: ты ведь принесла ноты?       Элли протягивает ей генделевский «Поток». Она открывает рояль — ещё не до конца веря, чем занимается и кого пригласила в гостиную… в свой дом!.. В дом, куда раньше приглашала только любовниц.       — Здесь всюду картины, — говорит Элли, опять сменив интонацию: интонации и выражения на лице у неё сменяются часто и мгновенно — видно, заученные. — Вижу, что написанные одной рукой. Прекрасная техника. Я уже успела кое-что рассмотреть. Гениальная работа с цветом, с композицией… и столько деталей, достойных внимания… до такого ведь ещё додуматься нужно!.. Сейчас так не пишут. Это ведь репродукции? Чей оригинал?       — Это оригиналы. Мои оригиналы, — отвечает Наталия неожиданно легко и свободно, даже не задумавшись, стоит ли выкладывать всё как есть.       Перед Элли, гостьей из прошлого, это значения не имеет.       Не имело бы, впрочем, и перед кем-то другим. Прежде Наталия не хотела, чтобы её картины стали достоянием общественности — а в том, что к ним станут проявлять интерес, не имела поводов сомневаться; однако теперь… Теперь это ей безразлично.       Пусть знают. Пусть Элли знает. Пусть знает весь город. Пусть — целый мир.       Элли ответ привёл в замешательство. Она воззрилась на Наталию так, будто видит впервые; будто внезапно забыла, кто и ради чего перед ней стоит.       — «Твои» — это значит, что ты их купила или что ты их написала?       — Что написала. Здесь всё написала я. Всю жизнь писала.       — Не врёшь?       — Какой смысл об этом врать?       — Пожалуй, никакого. Но ты бы могла и без смысла, только чтобы тебя сочли гениальной художницей. Не то чтобы я не верила…       Наталия смеётся.       — Поверь, Элли: мне не нужно, чтобы ты считала меня гениальной художницей. Это твоё личное дело — какой художницей меня посчитать. Я пишу не для самовыражения, но потому что одарена от природы, потому что живопись мне даётся легко и потому что это хороший способ справляться со стрессом. Я не выношу свои полотна на публику, и меня не беспокоят оценки.       — Совсем не выносишь? Ни на выставку… ни в интернет?       — Никуда.       — Но… если прямо сейчас ты не занимаешься подлым плагиатом, это нужно показывать. Это необходимо показывать! Людям… художникам! Учащимся художникам, дизайнерам, студентам. Здесь каждая или почти каждая картина — шедевр! Взять хотя бы одного того ангела, который первым бросился мне в глаза, или…       — Я никогда об этом не думала.       — Надо подумать, Натали!       — Едва ли это на самом деле кому-то нужно. В музеях ведь полно живописи куда ценнее моей.       — Что за скромность появилась у тебя с возрастом?       — Не скромность. В чём ты меня опять заподозрила?.. Я просто пишу не для людей. Я не обращаюсь к людям посредством этого искусства, потому что мне нечего им сказать.       — Это снобизм или неуверенность?       — Это, Элли, избыточное любопытство. Давай заниматься. Нам понадобится аккомпанемент… Попросим Анну.       — Что за Анна?       — Моя племянница. Временно живёт здесь. Думаю, прочесть нам бас ей труда не составит.       Наталия оставляет Элли одну — с нотами и картинами. Назвать Анну племянницей она выдумала только что, экспромтом, и теперь, поднимаясь по лестнице, пытается вспомнить, не может ли Элли каким-нибудь образом быть известно, что у неё никогда не было братьев или сестёр и, разумеется, не может быть и племянниц.       Впрочем, — запоздало приходит ей в голову, — брат или сестра может объявиться и неожиданно. Можно вовсе не знать, что у тебя есть родственники, пока они не позвонят в твою дверь.       «Я ваша племянница, и мне нужно где-то пожить, пока я не обоснуюсь как следует в Петербурге, куда я приехала точно так же, как и вся приезжая молодёжь, учиться да зарабатывать, ведь в моём родном городе ни денег, ни приличного института, ни даже приличного мужика нет», — могла бы сказать девушка возраста Анны, обрушив на неё свой визит, втайне надеясь, что на пятьдесят богатая тётка выглядит, спасибо генетике и миллионам евро, в семьдесят.       — Я сказала, что ты моя племянница, — говорит Наталия, прежде чем проводить Анну к Элли. — Придерживайся, пожалуйста. В остальном ври как хочешь, только правдоподобно.       Анне эта затея не нравится.       — Зачем врать? Вы так боитесь, что Элина вас осудит? Кто она такая, Наталия? Какую ценность имеет её мнение на ваш или на мой счёт?       — А ты думаешь, что она молча составит мнение? Мне не нужно, чтобы она создавала проблемы и неудобства. Мне нужно, чтобы она хорошо выполнила свою функцию. Мне нужно с ней спеть.       — Могли бы сказать, что я родственница Астора или вроде того.       — Нет. Ты моя родственница. Замечательно играющая с листа бас. Не спорь, Анечка. Это всё мелочи, глупости. Элине не важно, кто ты, она не придаст этому значения; но в молодости тема гомосексуализма была для неё… болезненной, и я не хотела бы рисковать.       — Болезненная тема? Латентный гомосексуализм?       — Не будем делать предположений о том, что нас не касается. Идём. Ни к чему заставлять гостей ждать.       — Одних в вашей гостиной, — бормочет Анна чуть слышно; но слух Наталии это улавливает.

***

      — Анечка! Начни, пожалуйста, ещё раз с двух предыдущих тактов, — требует Наталия, и Анечка слушается, хотя на второй час репетиции ей стало труднее попадать пальцами в ноты и связывать мысль с движеньем руки.       Наталия вступает первая. За ней, через четыре такта, вступает сопрано — звонкое, будто принадлежащее не женщине лет шестидесяти, лёгкое и по-барочному точное. «Колоратурное», — вспоминает Анна. Наталия говорила: колоратурное. С редким диапазоном.       Лучшее в городе. Лучшее в стране. Лучшее в мире.       Колоратурное сопрано. Первая любовь. Латентный гомосексуализм.       Втайне Анна надеялась, что Элина Лисицына окажется малопривлекательной пожилой дамой с мифической комплекцией оперной дивы и, для верности, обручальным кольцом на пальце, — но она оказалась, несмотря на возраст и лишний вес, из-за низкого роста только придающий ей миловидности, приятной, ухоженной, симпатичной. Когда-то, видно, была красавицей; потом годы дали о себе знать — однако не смогли затронуть ни тонких черт лица, ни больших выразительных глаз, ни прямой величавой осанки.       — Фальшиво, — на сей раз останавливает Элина. — Опять завышаешь.       — Вовсе нет. Это ты занизила на целую четверть тона.       — Аня, дайте фа второй!       Анна жмёт на фа второй октавы, и оказывается, что никто теперь не занижает и не завышает. Повторим!       — Только вы играйте ритмичнее, — говорит ей Элина. — Следите за ритмом. Вы должны задавать ритм, а не мешать. И повнимательнее слушайте нас. Вы не слушаете.       — Она слушает. Это её первый опыт, — вступается за Анну Наталия.       — Ну и что, если первый? Прекрасно! Пусть учится. Задача простая. Давайте начнём с начала. С самого первого такта. Аня, пожалуйста: внимательнее. Осознавайте бас как основу. Вы должны помогать нам, а не тянуть нас назад и не создавать суету. Наташа, не завышай в секундах.       — Я и не завышала.       — На четверть тона!       — Да это ты!..       Элина и Наталия вдруг начинают смеяться, — одновременно, будто подумав об одном и том же, — и столь же внезапным уколом Анну пронзает чувство… обиды? Ярости? Ревности? С этим чувством она бросается на клавиши, и бьёт по ним слишком сильно, и нарушает ритм, потому что больше не может сосредоточиться.       У неё не выйдет, пока здесь Элина Лисицына. Точно не выйдет.       Первая любовь, латентный гомосексуализм, колоратурное сопрано. Непрокрашенные седые корни волос. Дурацкое платье, подчёркивающее недостатки фигуры.       Репетиция кончается по часам. Анна не вздыхает с облегчением, потому что Наталия с Элиной продолжают беседовать, то и дело смеясь; Элина теперь говорит о картинах. Живопись Наталии приводит её в восторг, почти как музыка Генделя, с которой, правда, она знакома давно — а живопись увидала впервые.       — Если хочешь, оставайся на ужин, — предлагает ей Наталия с улыбкой, за которую Анна с удовольствием отхлестала бы её плетью.       — Нет-нет; спасибо, конечно, но лучше я пораньше вернусь домой. — Элина достаёт из сумки смартфон, аккуратно завёрнутый в полиэтиленовый пакет. — Ай, блин!.. Представляете? Разрядился! Я постоянно забываю его заряжать… Натали, ты не могла бы мне вызвать такси? Буду очень признательна. А я пока соберу ноты.       — Разумеется.       Наталия уходит за телефоном, который оставила в спальне. Анна, ещё сидящая за роялем, протягивает Элине свои экземпляры нот.       — Всё в порядке, Аня? — спрашивает та. — Вы на меня так смотрите… как будто хотите четвертовать.       — В порядке. Я вовсе не хочу вас четвертовать. Мне было интересно с вами порепетировать. Спасибо за этот опыт.       — Я вас ничем не обидела?       — Вы… — помимо воли Анну пробирает смех. — Нет, Элина, вы ничем меня не обидели. Вы прекрасно поёте. Наталия прекрасно поёт. У Генделя и у Баха прекрасная музыка. Только, знаете, вам соврали.       — Это всё-таки не её картины?       — Картины — её; а вот я — не её племянница.       — Не понимаю.       — Я её сожительница. Любовница.       — В каком это смысле?.. — заметно смутившись и растерявшись, Элина принимается укладывать в сумку ноты.       — В известном. Думаю, вы всё правильно поняли.       — И почему… зачем… вы мне это сказали? Как я должна на это реагировать? Меня не касаются ваши… личные дела.       Анна не успевает ответить: в гостиную возвращается Наталия. И сразу же разговор заканчивается.