Стёкла

      — Я случайно задела его. Простите, Наталия. Не знаю, как это вышло. Задела — и он упал. Упал, разбился…       Наталия смотрит на портрет. Он теперь стоит, прислонённый к стене, на полу, хотя ещё днём висел где ему должно. Стекла в раме нет: Анна не нашла подходящего по размеру куска стекла — ни в других рамах, пропажа из которых стекла была бы не столь заметна, ни в кладовой, ни в студии. Затягивается пауза.       Анна возле Наталии судорожно перебирает в мыслях слова. Вот-вот Наталия спросит: а как так вышло? Как вышло, что Анна брала с кровати тетрадь и вдруг случайно задела картину в другой части комнаты?       Ответа нет.       Пожалуй, ей придётся сказать: «У меня нет ответа».       Она не могла подойти к этому портрету случайно. Ей было незачем к нему подходить. Она пришла в спальню не для того, чтобы разглядывать полотна, которые видела уже сотню раз.       Кроме того, даже если бы удалось оправдать интерес, — нужно постараться, чтобы задеть и уронить висящую на стене картину.       И нужно постараться, чтобы разбилось стекло. Случайность здесь невозможна.       От волнения у Анны пересохло во рту; в голове стучит пульс. Сейчас Наталия задаст вопрос и, конечно же, сразу поймёт, что Анна ей врёт, — если только Анна не скажет правду. Мелькает мысль, что правду сказать было бы безопаснее всего. Признаться в ревности, в сильных чувствах, показать себя жертвой — чувств, портрета, Элины… самой Наталии, наконец.       Жертву эмоций, вызванных любовью, легко простить. Сколько раз сама Анна прощала жертву таких эмоций — Марину!..       — Ничего, — говорит Наталия, когда наконец-то заканчивает издевательски долгую паузу. — У меня есть ещё стекло: завтра обрежу под эту раму. Ты хорошо проверила пол? Нигде не осталось мелких осколков?       Анна проверила, не осталось ли на полу мелких осколков, пять раз.       Двигало ею не то, что осколки на полу — это опасно. Нет: она тогда понадеялась, что Наталия ничего не заметит. Что у неё получится вернуть картину на место. Что картина немного повисит без стекла, а завтра же она, Анна, поедет, — выдумав, разумеется, достойный предлог, — и купит новое.       — Я не смогла повесить её обратно. Там крепление…       — Погнулось, — Наталия кивает. — Вижу.       — Извините, — повторяет Анна.       — Да тебе не за что извиняться, Анечка! Упала и упала. Главное, что никто от этого не пострадал.       — Сама картина тоже в порядке. Её было бы… очень жаль. Такая красивая…       — Прекрасный портрет. Очень удачный. Может быть, лучший из всех, которые я когда-либо писала; потому и держу его здесь… как особую ценность.       Анна особой ценности в портрете не видит, но лишних вопросов не задаёт.       — Кстати, а кто на нём? — спрашивает она, потому что ещё не спрашивала.       Потому что теперь у неё появилась причина спросить.       Сейчас Наталия скажет: «Элина», и это будет её признанием, которого Анна бы не хотела слышать — и которое, верно, услышит. Пусть не сейчас, не здесь, по иному поводу, но услышит!.. Так пусть всё случится в момент, когда Анна готова; пусть случится по её, Анны, воле; после её, Анны, вопроса. Пусть Наталия откроет правду, уже тайно открытую за неё.       Но отвечает она так же неожиданно, как и удержалась от неудобных вопросов.       — Дева Мария.       — Дева Мария? — повторяет Анна опешив.       — Что тебя удивило? Я и кроме неё библейских персонажей писала, ты видела.       — Я думала…       «Я думала, что вы держите в спальне портрет Элины, которую до сих пор любите, и я неспроста употребляю слово «любите» взамен более симпатичного мне слова «влюблены», и до сих пор вам не верю» — проносится в голове Анны; но вместо этого она говорит:       — Её не изображают с непокрытой головой, потому я и удивилась.       — Отчего? Редко, но пишут и с непокрытой. Впрочем, ведь здесь нарушены и другие правила иконописи; это и не икона, и не для церкви, и не для публики… В конце концов это просто удачный портрет — лучший из всех, которые я когда-либо создавала.       — Мне кажется знакомым её лицо. Вы писали с модели?       — По наитию. Увиделся образ, и я перенесла образ на холст.       Наталия поднимает портрет с пола и ставит на комод: негоже ему стоять на полу, куда его так неуважительно поставила Анна.       — До завтра побудет здесь. Постарайся, пожалуйста, не задеть. Будет очень жаль, если с этим холстом что-то случится. Я очень, Анечка, сильно расстроюсь. Надеюсь, тебе больше ничего не покажется. Ты точно не поранилась, пока убирала осколки?       Здесь Анна наконец-то может ответить честно: она не поранилась. Хотя это и входило в тот час в её планы, но пораниться она собиралась другим способом, другим орудием и в другом месте — в ванной, где бы без труда смыла следы. Осколки она убирала быстро и аккуратно.       Тогда ей казалось, что она может скрыть своё преступление, если будет действовать быстро и аккуратно.       Конечно, она заблуждалась. Она поняла, что заблуждается, ещё до того, как Наталия зашла в спальню.       Ей Наталию не обмануть.       Даже если она подумает, будто обманула, и даже если Наталия позволит ей так подумать, даже если сыграет с ней в эту игру, правда будет ужасной: Наталия видит её насквозь. С момента их встречи у Мариинского театра — видела.       Бесполезно пытаться.       Правда в том, что Наталию можно обвести вокруг пальца, только если сама она рада обманываться.       Таковы возможности Анны.       Это вдруг делается для неё кристально ясным. Делается — по-настоящему — только сейчас, после того, как Наталия сказала: «Надеюсь, тебе больше ничего не покажется».       Она знает, почему Анна разбила стекло.       Она знает, почему Анну удивила Дева Мария.       Она спокойна лишь от того, что решила закрыть на проступок глаза.       Или же — от того, что не видит почвы для обсуждений и что решила отложить наказание на потом.       Наталии в комнате уже нет. Когда она ушла? Анна была слишком занята своими реакциями, чтобы заметить. Страх разозлить Наталию застлал ей глаза.       Слово «разозлить», впрочем, легко заменить словом «потерять».       Теперь для Анны это — синонимы.       Сюда же: «Расстроить», «разочаровать», «вывести из себя».       Сюда же: «Нарушить границу, которую нельзя было нарушать».       Сюда же: «Слишком много проблем».       Сюда же: «Элина Лисицына».       Всё это ведёт к одному и означает, в общем, одно и то же.       Элина, не защищённая больше стеклом, смотрит с комода сквозь Анну. Ошибиться бы мог только полуслепой человек или человек с интеллектуальным изъяном: она похожа на себя настоящую, постаревшую, но не изменившуюся в чертах. Её лицо — не из тех, которые сразу забудешь и легко спутаешь с лицом другой так же сложенной девушки.       «Или, быть может, мне это правда кажется?» — вдруг выныривает из сознания Анны. Что, если Элина в самом деле здесь ни при чём? Бывают люди, похожие друг на друга… даже люди с необычными, казалось бы, лицами бывают друг на друга похожи!.. Наталия, к примеру, похожа на её покойную мать. Такая же худощавая, красивая, с выразительным лицом и большими глазами. Ведь кто-то, в самом деле, походить может и на Элину; и кем бы модель ни была, — пусть вовсе не Элиной Лисицыной!.. — Анна вынуждена признать, что она хороша в образе Девы Марии.       Из спальни Наталии Анна выходит с чувством, будто сходит с ума.