Стёкла

      Для репетиций можно и арендовать зал. Наталия вспомнила об этом в тот же момент, когда поняла, что произошло с Анной, и сразу решила: никаких больше гостей. Есть другие места — места, где Анна не помешает работать; где можно будет в самом деле отбросить лишнее и не учитывать её чувств.       Если их не учитывать дома, Наталия быстро останется одна. Но ей ещё нужна Анна, — и это важнее, чем комфорт в ходе репетиции. Комфортом можно и поступиться. Ничего страшного. Она согласна, как раньше, потратить время на дорогу в арендованный зал; она делает это ради музыки и ради душевного благополучия Анны.       Может быть, потом — если вообще наступит это «потом»! — она вновь пригласит музыкантов, и дом вновь оживёт, но сначала Анна должна пережить ревность.       Наталия почти уверена: переживёт. Ревность беспочвенна. Анна же — неглупа. Едва пройдут её бурные, какие может позволить себе женщина её возраста, чувства, она увидит, что Элли на её место не встать. И дело здесь не в любви — явлении проходящем.       Чувство остынет. Анне лишь нужно время. Наталия ей его даст.       — Извини за такой вопрос… но ведь это всё из-за Ани? — догадывается вслух Элли, когда после репетиции они, попрощавшись с Луизой и нанятым скрипачом из московской консерватории, остаются вдвоём и вместе, уже никуда не спеша, идут по тёмной безлюдной улице.       В её «Извини!», как и тридцать лет назад, отчётливо слышны издевательские нотки; и это вызывает у Наталии улыбку.       С возрастом у Элли изменился голос — но не манера говорить.       — Почему ты так думаешь? — Наталия изображает лёгкое, чуть приметное удивление; такое же подчёркнуто неискреннее — в тон.       — Я ей не нравлюсь. Это видно.       — Да не то чтобы, Элли…       — Это видно, — повторяет Элли с нажимом. — Ведь я не слепая, в конце концов!..       — Я и не спорю. Только не в тебе дело. Аня тебя не знает. У неё сейчас сложный период.       — Связанный с тем, что в твоём окружении вдруг появилась красивая и яркая женщина? Она мне рассказала, что не племянница. Проболталась в первый же день. Захотела таким образом обозначить границы. Ты не говорила ей, что я не из ваших? Я даже не толерантная...       — Я сказала, что нет причин беспокоиться; а о твоей личной жизни, Элли, мне ничего не известно. Отвечаю на твой вопрос: да, это из-за неё. Гостей она, оказывается, не любит.       — Какой красивый романтический жест. Значит, теперь тебе нужно спешить домой? А я хотела предложить чего-нибудь выпить.       — Я не обещала, что рано вернусь. Выпить, пожалуй, можно. Только где и что нам сейчас нальют? Уже десять, Элли.       — У меня дома нальют… что в буфете найдётся. Алкоголь есть. Хороший. Отсюда три минуты идти.       — Никто не будет против, если в такое время ты придёшь не одна?       Элли мотает головой.       — Все только обрадуются!       Она и впрямь живёт близко, в старом четырёхэтажном доме, который при свете дня был бы жёлтым, на втором этаже. Наталия согласилась пойти с ней скорее из любопытства, чем из желания выпить или поговорить; чтобы узнать, где, как и с кем она теперь живёт; чтобы подтвердить домыслы про мужа, детей и внуков. В квартире оказывается тихо и пусто.       — «Все обрадуются», — вспоминает Наталия с улыбкой. — Значит, ты сегодня одна? В честь этого ты решила напиться?       Элли смеётся.       — Если бы я напивалась в честь этого, я давно была бы запойной пьяницей. Да и напиться я, в общем-то, не решала: так, символически… в лечебных целях. Я уже говорила, что ненавижу репетиции со струнниками? Натали! Что значит «сегодня»!.. Я всегда одна. Это моя принципиальная, если угодно, позиция. Я не держу у себя дома людей. Могу пригласить в гости или по делу, но чтоб ещё жили здесь — нет, увольте.       В просторной комнате с высоким потолком и старыми, но не до конца потерявшими вид голубыми обоями Элли ставит на круглый стол два бокала. У неё есть вино двух сортов, коньяк и шампанское. Она предлагает выбрать, и Наталия выбирает самое крепкое.       — Что ж… рассказывай, — говорит Элли. — Как ты дошла до такой жизни? Живёшь с девочкой, которая годится тебе во внучки…       Элли убирает со стола ноты и ещё какие-то бумаги, переложив на старое пианино.       — Какие внучки!.. Разве что в дочери.       — Дела не меняет. Аня очень молодо выглядит.       — Ей двадцать пять. Нормальный, приличный возраст.       — Что она в тебе нашла — это понятно. А ты в ней, Натали, что? Поднимает самооценку? Или чисто эстетические предпочтения?       — А ты сама себе сделай выводы. Сложи картинку. Если разбираешься в людях так же хорошо, как тридцать лет назад — не ошибёшься. Что, будешь болтать?       — Кому болтать? Я ни с кем не общаюсь. Разве только по делу… Твоя личная жизнь — не дело. Нет; я спрашиваю из любопытства. У тебя и раньше была своеобразная биография, а сейчас она ещё более… своеобразна.       — В той части моей биографии, которая известна тебе, Элли, абсолютно ничего своеобразного нет. Вот ты всегда говорила, что я проститутка; так это популярнейшая профессия. И с молодыми девушками живут многие случайно разбогатевшие люди. Чаще, конечно, мужского пола, — но многие.       Наталия ожидала, что Элли скривит лицо, как делала при упоминании всего, что казалось ей гадким, в студенчестве, — да и, кажется, делает до сих пор, — но она не выказывает реакций. Она наливает в бокалы коньяк.       — Что насчёт тебя, Элли? — меняет Наталия курс, пока разговор не зашёл туда, куда ему заходить не стоит. — Что значит — «общаюсь только по делу»? И с семьёй? С родственниками? С детьми?       — Детей у меня нет, — Элли двигает бокал в её сторону. — Семьи нет. Родственников… тоже.       — У тебя ведь была большая семья.       — То когда!.. Тридцать лет назад, конечно, была. Все были живы. Со временем, постепенно… уходили. Теперь уже никого нет. Отдельной семьи, с мужем и детьми, я так и не завела. Пока была молодой — было не до того; а потом время прошло, стало поздно. Ты не подумай, это я не к тому, что страдаю от одиночества, — добавляет она чуть быстрее, как будто оправдываясь за свои слова. — Я плохо схожусь с людьми, но здесь причина не в людях.       — В чём же?       — А ты не знаешь? В моём характере. Он дурной.       — Да, — Наталия усмехается, — не понимаю, зачем спросила.       — В таких случаях, как правило, говорят: «Не наговаривай на себя»…       — И потом искренне удивляются.       «Я, Элли, сказала бы тебе это, если бы хотела что-нибудь от тебя получить», — добавляет Наталия мысленно.       «Я тебя знаю давно. Мне никогда не казался дурным твой характер».       Элли говорит, что люди, как правило, чем старательнее возражают сначала, тем сильнее ненавидят потом. Если она кого и предупреждала — они не придавали значения её словам. Они обесценивали её слово с порога, толком не разобравшись, и сразу же перетягивали внимание на себя, чтобы показать себя с лучшей стороны и обязательно ей понравиться. Элли всё это известно. Ей многие хотели понравиться, это из-за её нарциссизма и вокального мастерства.       — Если пытаешься быть открытой и честной — большинство всё равно видит что-то своё, — говорит Элли. — В этом нет смысла. И в том, чтобы строить из себя невесть что, пока не устанешь и не позволишь конфликту наконец-то случиться, нет смысла. В сущности, я давно не вижу смысла ни с кем разговаривать.       — Вижу. Ты потому сегодня и пригласила меня. Чем же я так особенна, Элли?       — Не ты особенна. Не волнуйся. Сегодня у меня такое настроение…       — Было бы оно у тебя почаще — вероятно, тебе захотелось бы иметь при себе собеседника, который всегда рад тебя видеть и достаточно образован, чтобы поддержать почти любой разговор. Это, так уж и быть, ответ на твой вопрос про Анну.       — Твоя Анна, кажется, тоже видит и слышит что-то своё.       — Нет-нет, это ты её не так поняла: она просто разволновалась, заревновала… Как ты верно заметила, Элли, она очень молода. Она не знает, что думать и как вести себя в таких ситуациях; к тому же влюблённость, как ты должна знать хотя бы из книг, иногда сильно сбивает с толку.       — Влюблённость… — задумчиво протягивает Элли. — Да я знаю и не из книг: в меня ведь влюблялись. Тяжёлый, муторный это процесс. Бесполезный… На твоём месте я предпочла бы, чтобы меня открыто использовали ради моих денег. — Сделав короткую паузу, она добавляет: — Я имею в виду, разумеется, если бы я нуждалась в обществе мужчины. Уж извини: я не могу рассуждать так, будто способна заниматься чем-то подобным с женщиной.       Она, прежде сидевшая положив ногу на ногу, меняет позу, а затем устремляет на Наталию взгляд и вдруг обретает невероятное сходство с портретом, который пыталась испортить Анна.       Несмотря на светлые, немного неаккуратно заколотые на затылке волосы; несмотря на морщины, на возраст и лишний вес; несмотря ни на что — Элли осталась собой, черты её лица — прежними, и её глаза, большие, в зависимости от освещения то карего, то зелёного цвета, и всё такие же яркие, смотрят на Наталию как тридцать лет назад.       Теперь, глядя на неё, Наталия невольно прикидывает, как бы писала её портрет. Ей нужно было бы распустить волосы. Подобрать освещение, при котором волосы стали бы золотыми, а глаза зелёными; и лицо должно было бы выражать то, что выражает легче всего, — превосходство…       Спохватившись, эти мысли Наталия гонит прочь. Им здесь не место.