Стёкла

      Ночью Элли спит беспокойно, просыпаясь почти каждый час, а Наталия вовсе заснуть не может.       Вероятно, причина тому — усталость. День был долгим. Устала Наталия ещё с утра. Или же — излишнее возбуждение.       Она не собиралась оставаться у Элли на ночь и потому не взяла ни снотворного, ни прочих лекарств, которые помогли бы расслабиться и уснуть, невзирая на новизну места и на внезапность этого решения — остаться здесь.       Она ничего, кроме смартфона, который привыкла всюду носить с собой и засунула в сумку по инерции, не взяла. Слишком торопилась. Боялась, что не успеет; что с Элли, пока она едет, пока собирается и тратит на всё это преступное количество времени, случится непоправимое — какое именно, оставалось гадать.       Уже утро, но в её голове до сих пор звучит голос Элли, убеждённой, будто вот-вот умрёт.       Слова стёрлись. Остались интонации. Звучание голоса — не такое, как прежде, пугающе не такое… Наталия словно бы заразилась от неё, как болезнью, страхом, от одного голоса — заразилась, как бы могла заразиться гриппом или чумой, только сразу, в ту же секунду, как услышала её речь.       У страха потери нет инкубационных периодов.       Из-за него Наталия не смогла заставить себя уйти. Из-за него согласилась, когда Элли — Элли, в чьей квартире, с её же слов, не бывает гостей — предложила не уходить. У неё большая квартира. Есть где спать. Когда-то она жила здесь с семьёй, а сейчас проживает одна, пусть ей одной и ни к чему столько места.       — Твоя Аня меня выследит и убьёт, — говорит Элли утром, когда Наталия сидит в её комнате и пьёт, поскольку у неё не нашлось кофе, крепкий чёрный чай.       Она говорит с улыбкой — а точнее, с усмешкой. С той, что запомнилась Наталии со студенческих времён; с той, которую Наталия вспоминала, пожалуй, чаще всего. С этой усмешкой Элли была по-особенному красивой.       Была… и осталась. Наталия ловит себя на такой мысли всё чаще: Элли не утратила красоты.       Хотя, казалось бы, сделала всё, чтобы утратить. Или, вернее, — не сделала ничего, чтобы утрат не произошло.       — Не выследит. Не убьёт. Об этом я позабочусь.       — Как? Будешь следить за ней? Пасти, как козочку?       — Если придётся — буду пасти. Только в этом нет необходимости. Она же всегда у меня на виду.       — И никуда без тебя не выходит?       — А куда ей без меня выходить? — теперь усмешку позволяет себе и Наталия. — Не волнуйся. Она и адреса твоего не знает, в конце-то концов.       — Велика задача — узнать мой адрес!       — Поверь: она тебе ничего не сделает. Ей есть что терять. Она знает, что я могу перестать быть доброй и понимающей.       — И ты перестанешь из-за меня? Извини, я не верю. Ты в любой момент сможешь встать на её сторону, а с твоими деньгами возможности твоей, как ни противно мне употреблять это слово, любовницы…       — То, чего ты боишься, не входит в число возможностей моей любовницы, Элли.       Элли отпивает из чашки и морщится: горячо.       В юности у влюблённой Наталии была романтическая мечта — чтобы с утра они с Элли проснулись в одной квартире и вместе, позавтракав, ещё долго пили за разговором чай или кофе, или вовсе бы обошлись без напитков, без завтрака, без чего угодно… лишь бы с утра, проснувшись в одной квартире, и лишь бы вдвоём, без Астора и без её многочисленных родственников. Разумеется, и спать они должны были вместе, под одним одеялом, обнявшись, — и это не казалось самой несбыточной частью мечты; вся та мечта казалась насквозь несбыточной.       Но они сидят в одной комнате. Утром. После проведённой в одном доме ночи.       Уже рассвело, и видно, как облепила окно утренняя морось, и какое всё там, за окном, мокрое, серое, тусклое. Волосы Элли под светом лампы переливаются золотом и серебром. На ней платье-халат с короткими рукавами.       Они оказались бы здесь, они сидели бы и пили здесь чай, если бы тогда, в конце восьмидесятых, всё сложилось иначе. Если бы Наталия не зависела от Астора. Если бы Элли не видела в гомосексуализме мерзость. Они могли бы сойтись и могли бы прожить вместе до нынешних лет — ещё не сказать, что до старости, но до вполне преклонного возраста; и теперь бы они каждое утро сидели и пили чай… Это было бы для них ритуалом: выпить чаю, потому что кофе Элли не любит, и обсудить всё, что придёт в голову, даже если им вовсе нечего обсуждать.       Увы, то, из-за чего они оказались сегодня здесь — всего-навсего случай. Элли ещё выглядит бледной, больной.       — А я не боюсь, — говорит она, став вдруг очень серьёзной. — Я только знаю, что по глупости влезла туда, куда мне не стоило. К сожалению, моё вокальное мастерство компенсируется нехваткой интеллекта. Теперь твоя Аня выследит меня и убьёт. Если бы я боялась умереть, мне было бы страшно.       В этот момент легко поверить, что она не боится умереть. Сама Элли верит своим словам. Элли верит, будто её не пугает смерть: таково её заблуждение. Её защитный приём.       К несчастью, Наталия знает правду.       Поэтому Наталия повторяет: нет, ничего такого не будет. Она не допустит. Ей не нужно, чтобы Анна так поступила.       Ей нужно, чтобы Анна и Элли были при ней вдвоём.

***

      — Если понадобится — звони. Обязательно звони. Я приеду.       Элли кивает. Голос Наталии звучит убедительно, спокойно-располагающе — мастерства в этих манерах у неё не отнять. Без лишнего сочувствия она показывает, что Элли всегда может к ней обратиться, — и такая возможность, разумеется, есть только у Элли!       Здесь нет ни капли вранья. Только грамотная, выверенная подача правды.       — Спасибо, — говорит Элли. — Мне, правда, неловко так тебя призывать…       — Я ведь сама предлагаю… Нет, я не предлагаю: я, Элли, настаиваю. Пользуйся тем, что я расположена тебе помогать.       — Зачем тебе это? Каков твой личный мотив?       — Я за тебя переживаю — вот и мотив. Хочу, чтобы ты была в порядке. Разве недостаточно? — Наталия улыбается; и цель этой улыбки — устранить все сомнения. Элли, правда, не так проста и устранить все её сомнения вряд ли выйдет, да это и ни к чему, — но убедить её, Наталия почти уверена, удалось.       В конце концов, она привыкла, что за неё переживают, что ей есть к кому обратиться за помощью. У неё ведь была благополучная семья.       Это в порядке вещей, когда есть благополучная семья: обратиться за помощью.       И помочь, если кто-то из благополучной семьи попросит, в ответ.       Они прощаются. Закрывается дверь. Щёлкает замок. Элли остаётся в квартире — и тут же всё становится будто бы нереальным; по лестнице Наталия спускается словно во сне; словно в бреду, выходит на улицу, где не кончилась с вечера, а может, кончилась и успела начаться вновь плотная промозглая морось.       Лишь теперь сказывается бессонная ночь. Прежде было не до того, — а теперь улица стала другой, искусственной, и дом за спиной, едва Наталия вышла из парадной, обернулся декорацией… и каблуки ударяются об асфальт со странным фальшивым звуком; и такие же звуки издаёт всё кругом; и вся улица — словно огромная сцена… Наталия не может идти уверенно: она не читала либретто. Мимо проходят люди с искажёнными лицами. Люди в масках, в костюмах…       Ненастоящие. Здесь всё — не по-настоящему. Реальность осталась там, за дверью, сверху, за толстыми стенами, в квартире Элли. А впрочем…       Что, если этого не было?       Ведь это невероятно: их утренняя беседа за чашкой чая в её, Элли, комнате. Невероятно!.. Такие сцены тридцать лет назад Наталия воображала в мечтах.       Могла ли жизнь уложиться столь изощрённо издевательским образом?       «Могла», — мысленно отвечает Наталия, заводя машину.       Жизнь — могла. И это не издевательство, — она ведь не верит в судьбу или другие высшие силы; это не хитроумная закономерность, — это естественное, логически объяснимое развитие событий.       Только вот и в дурном сюрреалистическом сне их развитие кажется естественным, объяснимым.       Салон машины Наталия видит как в первый раз.       Стёкла окон облепила вода — тонкий слой мороси. Дворники размазывают его по лобовому стеклу, но он тут же появляется снова; и мир снаружи, за этим налётом, окончательно утратил знакомый облик. Центр Петербурга стал центром нового, неизвестного и чужого места.       Наталия увещевает себя: она просто должна поспать. Дело в том, что она не спала больше суток. Её организм уж не тот, что в молодости, когда можно было не спать и дольше, когда такое бодрствование вовсе не имело последствий. Разум — не тот.       Это не психоз. Не паническая, как у Элли, атака. Наталия может поставить диагноз. Она устала. Устала ещё вчера днём; а вместо того, чтобы, вернувшись из театра, провести вечер с Анечкой и уснуть, она перевозбудилась — вот и последствия.       Ей известны эти симптомы. На них лучше не обращать внимания. Лучше, не думая о бесполезных вещах, приехать домой и лечь спать, а перед сном выпить снотворное, потому что возбуждение перешло в фазу болезненной бодрости.       Когда она проснётся, всё будет прежним.       Она сама будет прежней. Вернее — всё будет таким, как есть, и она будет такой, как есть: не прежней, а настоящей. Нужно лишь выспаться.       Нужно лишь приехать домой.       Вдруг что-то меняется. В один миг — Наталия не успевает понять, что случилось; не успевает уловить такой же нереальный, как и всё прочее, неправильный звук. Она ничего не успевает. Не хватает времени.       Сильный удар выбивает из Наталии дух.