Стёкла

      Наталия приезжает быстро. В такое время нет пробок и других городских неприятностей. Погода стоит не весенняя, промозглая, с неба сыплется плотная морось, так что то и дело приходится включать дворники, и в центре на улицах мало людей: даже гости города сидят по отелям. И вот она стоит у двери Элли, тяжело дыша, потому что не привыкла бегать по лестницам. От бега по лестнице у неё заболели ноги.       Она могла бы сейчас лежать с Анной в постели, обнимать её и вести бессмысленный, но приятный разговор или вовсе спать, что и полагается делать ночью, — а вместо этого стоит здесь. Вместо этого с силой жмёт на кнопку звонка. Прислушивается: в квартире тихо.       Здесь, в старом доме, должно быть, ничего не слышно из-за толщины стен, однако Наталия успевает заволноваться.       На лестничной клетке неуютно, как всегда неуютно в многоквартирных домах.       В юности ей довелось в таком жить. Это не был дом из петербургского — тогда ленинградского — старого фонда, а блочная и, казалось, хлипкая бетонная постройка, где Наталия — тогда Наташа — опасалась брать в руки скрипку.       Скрипка, принадлежавшая даже не ей, была единственным, что она забрала из детского дома.       Здесь можно употребить слово «украла». Впрочем, это мелкое преступление стёрлось, потерялось на фоне…       В двери щёлкает. Элли, бледная и растрёпанная, приветствует Наталию диким взглядом.       Наталии вмиг делается легче стоять и дышать. Элли в порядке. С виду — в порядке; странное выражение лица не в счёт. У неё работают ноги и руки. Она в состоянии ходить. Разговаривать. Отпирать и запирать дверь.       — Наташ… ты так долго… Пробки, да? — говорит она в прихожей, и тут же отчётливо проясняется: что-то не так — не только на словах, но и на деле.       — Ночь, Элли, — тихо напоминает Наталия. — Какие могут быть пробки?       — Да… и в самом деле… Ладно, это не важно. Сейчас… не важно. Времени мало. Пойдём.       Наталия идёт за ней в комнату не разувшись и не сняв пальто.       — Вот. Возьми. Позвони. Вызови скорую. — Элли поворачивается и протягивает ей смартфон.       Рука у Элли дрожит.       — Что? Скорую?..       — Не прикидывайся глухой. Наташа! Ты слышала… Ну же, быстрее! Я ведь…       — Сначала объясни, что случилось.       — Потом, всё потом! Помнишь адрес? Сможешь им продиктовать адрес?       Наталия адрес помнит. Она заучила его больше тридцати лет назад.       — Они спросят не только адрес, — говорит она с твёрдым спокойствием врача-психиатра. — Они спросят, что у нас произошло. Так что же?       — Не тяни время! Скажи… во-первых, правильно назови мой адрес! Во-вторых…       — Элли, я не смогу никого вызвать, пока не узнаю, что с тобой.       — Просто скажи им, что у меня инсульт!       — Инсульт?..       — Да, да, инсульт! Достаточно? Они знают симптомы! Скорее звони!       Голос Элли стал громче, а речь — быстрее; и нет в ней, всё такой же чёткой и хорошо поставленной, ничего общего с речью инсультных больных.       — Ведь это неправда.       — Неправда?! Наташа! Я знаю, что говорю! Инсульт…       — Астор умер от инсульта, Элли. Поверь мне: у тебя что угодно, но не инсульт.       — Значит, инфаркт!       — Сердце болит?       — Не болит, но…       — Подожди с диагнозами. Что болит?       — Ничего. Ничего не болит. Я просто… я сейчас умру.       Элли смотрит на Наталию с ужасом. Идею, что она издевается или прикидывается с другой целью, Наталия отметает: ужас это искренний, неподдельный. При всём своём артистизме актёрских навыков Элли почти лишена. Она бы не смогла придать мимике таких оттенков. Не смогла бы сделать так, чтобы Наталия поверила.       Тем не менее Наталия верит.       Она мягко предлагает Элли сесть на диван, и та садится, не замечая, что Наталия, севшая рядом, до сих пор не сняла пальто.       В самом деле, это не важно. Когда умираешь — не важно.       — Элли, — Наталия внимательно смотрит Элли в глаза. — Сосредоточься, пожалуйста. Расскажи мне, что происходит. Что ты сейчас чувствуешь?       — Что умру.       — От чего?       — Не знаю. Умру и всё. Какая разница? Я тебе говорю: вызови скорую! Пусть не инсульт, не инфаркт… они разберутся! У них медицинское образование, не у меня!       — Почему ты сама не вызвала, Элли?       — Потому что я… я… номер набрать не могу! Говорить с ними… Не знаю, что сказать! Не знаю, как говорить… Наташа, это лишний вопрос; не трать моё время на лишние вопросы!       Теперь по её щекам текут слёзы. Руки, как и раньше, дрожат. Её всю, впрочем, колотит, будто от сильного жара.       — Ты чем-то больна? Врач ставил диагноз?       — Я уже много лет не была у врачей. Поэтому я не привыкла с ними разговаривать… Ты им позвонишь или нет?!       — Я думаю, что мы справимся сами.       — Разве я попросила тебя подумать?       — Ты попросила помочь. У тебя паническая атака. Я помогу тебе её пережить.       — А если ты ошибаешься? Если… инсульт?       — Не инсульт, Элли.       Наталия кладёт телефон на стол. Элли напоминает, что она тоже — не врач. В консерватории нас медицинской диагностике не учили. На случай Аристида, может быть, и вовсе смотреть не стоит, ведь случаи — разные, формы болезней — разные… Она говорит, что почувствовала это заранее: такое неясное, неопределимое чувство где-то в груди. Не в сердце, с которым у неё всё в порядке, а именно «где-то»… И тут же стало понятно: это конец.       — Если у тебя такого не было, то ты и не сможешь представить, Наташа, — говорит она, утирая бумажной салфеткой слёзы.       Будь Элли свойственна эмпатия, Наталия на это бы промолчала, но угрозы ещё больше разволновать Элли грустными рассказами о себе нет — и она отвечает:       — У меня было и не такое. Я дважды была, как потом говорили врачи, при смерти. Первый раз — из-за сердца, второй… ну, знаешь, по своей воле.       — Как это — по своей?       — Сама хотела умереть.       — Почему?..       — Из-за расстройства психики. Психиатры говорят — дело в нём, а не в том, что у нас как будто бы есть право выбора.       — Но ты ведь не думала: «Психиатр сказал, что у меня расстройство, поэтому покончу-ка я с собой»!       — Разумеется. Думала я иначе. Не важно, как. Всё равно ничего не вышло, да и было давно. Вот суть: в те моменты я знала, что сейчас умру. Мне знакомы связанные с этим чувства.       — «Моменты»? Ты это делала несколько раз?       — Почти успешным был лишь один.       Помолчав, словно бы обдумывая услышанное или что-то своё, Элли говорит:       — У меня была суицидальная идея… однажды. Только один раз. Когда я поняла, что осталась одна и что это уже не изменится. Мне стало страшно. Я всегда плохо переносила перемены, а эта перемена была… слишком серьёзной, наверное. Хотела открыть газовые конфорки и… ну, ты понимаешь. А потом поняла, что здесь ведь соседи… Что газ и до соседей дойдёт… Я ведь отравить других не хотела. Только себя. И все другие способы, которые приходили в голову… Понимаешь, Наташа, не так я воспитана.       Было бы это уместным — Наталия расплылась бы в улыбке. Вот где она, любовь Элли к одиночеству; вот где — желание всегда быть одной! Это всё столь же искусственно, как цвет её седых от природы волос.       Вместо улыбки Наталия позволяет себе иной, казалось бы ещё более неуместный, жест: она позволяет себе обнять Элли, и та — ожидаемо — не возражает.       Прежде лишь мысль о том, что можно было бы позволить себе такое, могла бы вызвать гомерический смех.       Сейчас Элли слаба, нездорова. Её сбил с толку страх. Агностофобия.       Она и Наталию позвала оттого, что стала из-за приступа паники честной.       Как ни абсурдно — они успели сблизиться. Пусть и обходились в последние месяцы перепиской через интернет.       — Понимаю, — говорит Наталия.       От волос Элли приятно пахнет то ли шампунем, то ли чем-то вроде, и у неё сильно колотится сердце.       — Ты была неправа, Элли.       — Почему? Совершенно права! Чтобы никому не пришлось столкнуться с последствиями твоего самоубийства, нужно…       — Да не в том, — как бы невзначай Наталия дотрагивается до её волос. — Это всё верно. Ты рассуждала так, как мне рассуждать не хватало масштаба личности. Мне-то было плевать на людей. Нет: ты была неправа в том, что «это уже не изменится». Сейчас ты не одна, Элли. Я с тобой.       — Тебя снова не так поймёт твоя Аня.       — Аня моя — и проблема моя. Справлюсь. Не думай об этом.       Элли говорит, что только бы неприятностей по её вине не было; а затем отстраняется от Наталии и, воззрившись на неё с удивлением, спрашивает:       — Ты почему в пальто, Натали?