Стёкла

      Позже на руках Анны проявляются синяки.       На запястьях, на плечах — там, где Наталия хватала с особым чувством — на бледной коже они видны как элемент лишний, не к месту кричащий. Такие вещи всегда привлекают внимание. Уродства и травмы — способ, который работает как часы.       Уродств тела у Анны нет. Ей вообще повезло с внешностью. Не будь она в меру высокой блондинкой с тонкой талией и третьим размером бюстгальтера, она бы не попала к Наталии Легран; но шрамы и синяки — это то, за что каждый зацепится взглядом, если вдруг Анна согласится встать перед ним без одежды.       Анна не соглашалась встать без одежды перед Элиной Лисицыной, однако на уроке вокала Элина Лисицына требует от неё слишком много, чтобы она не забывала одёргивать рукава.       — По-твоему, Аня, я пришла сюда от нечего делать? — изрекает Элина, когда в двадцатый, должно быть, раз Анна перетягивает ноту, ре второй октавы, брать которую правильно ей до сих пор тяжело.       Голос у Элины негромкий, но напор, который явственно слышен в нём, сравним с напором воды при всемирном потопе.       Наталия тоже умеет так говорить. Для Анны это хорошо знакомые интонации.       Элина сидит за роялем — теперь столь же привычная деталь интерьера гостиной, как сам рояль или как любая из картин на стене. Она занимает эту позицию дважды в неделю.       «Да», — сказала бы Анна, если бы могла так сказать.       Да: вы пришли сюда от нечего делать. Это не вызывает сомнений. Вам нечего делать, Элина Леонидовна, и поэтому вы учите меня петь. По часу тратите на дорогу. Рискуете жизнью, садясь в такси. Вас ничему не научил даже опыт Наталии. И вы скучаете; вы, наверное, одна из тех пожилых женщин, что вышли на пенсию и ничем не могут себя занять.       Поэтому вы приходите.       У вас на лице косметика. Вы потратили время даже на макияж.       Анна мотает головой. «Нет» — ответ верный. Иного Элина не ждёт. Если дать ей другой ответ, она может расхотеть делать из Анны певицу.       — Всё-таки не от нечего делать? — подначивает Элина. — А зачем?       — Потому что Наташа вам платит?       Ответ получается вопросительным, хотя Анна задумывала его другим. Голос окончательно перестал слушаться Анну.       Элина вдруг начинает смеяться.       — Что-что? Платит?!       — А разве нет?       — Ты придумала это сейчас точно так же, как до этого — что ре должна тянуться почти две четверти, в то время как это четверть с точкой! И, поверь, твои фантазии ничего общего с реальностью не имеют! Забудь о них, Аня! Забудь начисто! Вымети их поганой метлой из головы! Честное слово, иногда мне хочется взять твою голову, помыть изнутри и вернуть на место!       Анна стоит растерянная. Впору пробормотать: «Извините». Вот только она не сказала ничего, за что пришлось бы просить прощения.       — Может быть, это и новость, — но я с тобой занимаюсь бесплатно, на добровольной основе, по собственной инициативе, — Элина как по команде становится серьёзной. — Наташа, разумеется, предлагала мне деньги, и даже очень приличные, но деньги, я уверяю тебя, мне не нужны. У меня достаточно денег.       — Ну тогда…       — Прежде чем ты скажешь новую глупость: когда я говорю, что хочу кого-то научить — это значит, что я хочу научить. Я беру интересный мне материал и работаю. Всё. Не приплетай сюда деньги.       — Я просто думала…       — …Не о том. Пожалуйста, слушай, когда я говорю, о чём ты должна думать. Иначе я ничем не смогу тебе помочь, будь ты хоть сто раз талантлива. Талант, знаешь, это ничего. Пыль! Вот есть у тебя талант — и что? Ты содержанка, если не сказать по-другому. Что же касается музыки — чтобы стать в ней хотя бы нулём, ты должна слушать меня, а я тебе говорю: это четверть с точкой!       Четверть с точкой красуется в нотах, понятная Анне и вместе с тем непонятная. О том, что значит точка, ей известно ещё с музыкальной школы; а спеть ритмически правильно — не выходит! Её сбивает аккомпанемент, который Элина исполняет, как всегда, с ритмичностью метронома. Это сложное место. Элина бы должна понимать, что оно сложное.       Пожалуй, Элина и понимает. Просто не делает из этого аргумент.       — Ещё раз, Аня, — говорит она.       — С начала?       — А ты считаешь, что справилась с этим местом и можешь к другому переходить?       Усилием воли Анна заставляет себя промолчать. Вопрос риторический. Хотя она предпочла бы вернуться в начало песни: там у неё всё получается выше всяких похвал. Это даже Наталия отметила. Даже Элина — которая, кажется, очень старается лишний раз ученицу не похвалить.       Странно — но Анна не чувствует себя обиженной. У Анны нет чувств, которые мучили её в детстве от оценок матери или педагогов из музыкальной школы.       Элина видит в ученице потенциал, поэтому требует от ученицы быть идеальной.       Элина Лисицына, певица с немыслимым уровнем мастерства, видит в Анне потенциал.       Бескорыстно. По-настоящему.       Это после того, что случилось на лестнице.       Прошлое нельзя отменить. Элина не страдает амнезией. Для старческого маразма она молода. Едва ли она забыла. Но вот Анна пропевает сложное место песни, в котором есть четверть с точкой, ещё раз, и она восклицает:       — Молодец! Можешь ведь, когда хочешь. Сама-то услышала?              — Услышала.       — Или это была случайность? Получится ещё раз?       У Анны получается три раза подряд. Это её достижение, достигать которого до сих пор не пришлось.       — Ты только вперёд фразу веди, не застревай, а в остальном уже хорошо. Возможно, сегодня у меня что-то не то со слухом или с головой, но мне нравится, Аня.       У Анны получается четыре раза подряд.       Это — ещё одно достижение.       Увлёкшись достижениями, Анна забывает о синяках. Она протягивает руку, чтобы забрать у Элины ноты, и рукав задирается, и на миг глаза Элины округляются, став как будто бы ещё больше, чем были. Её глаза прекрасны, — Наталия была права на счёт них, когда писала их на портрете, — потому что видят в Анне кое-что, чего не видел никто.       Правда, сейчас Элина смотрит на то, что увидит любой смотрящий. Синяк на тонкой и бледной руке, постепенно сходящий на нет, но всё ещё яркий — как пятно на полотне Наталии, где цветовая гамма отторгает такие оттенки.       Наталию бы пятно, которое выбивается из цветовой гаммы её картины, привело в бешенство.       Синяки на коже Анны её в бешенство не приводят. Это привычно: они появляются, а потом исчезают. Их не нужно лечить или заливать растворителем. Но Элина — совершенно другое дело. Её взгляд приклеился к пятну чуть выше запястья. Она забыла, что должна отдать ноты, поэтому всё ещё держит их, сжимая пальцами.       — Обо что ты так стукнулась? — спрашивает она.       «Я не стукнулась. Всё нормально. Это Наталия забыла про аккуратность. Она себя плохо чувствовала. Ей было не до того».       Таким был бы честный ответ.       «И мне было не до того. Нам обеим».       Ещё честнее.       «Я люблю, когда она причиняет мне боль».       Невероятная честность.       «Я и сама люблю ей боль причинять».       Честность патологическая.       К счастью, Анна никогда не была патологически честной. Поэтому Анна врёт:       — Ни обо что.       И прибавляет для убедительности:       — Это просто сосуд лопнул. Знаете, бывает так… редкая гадость. Появился синяк, да и всё.       — Бывает, — Элина кивает. — Хорошо. Пусть будет сосуд.       — Вы что, не верите?       — Верю, верю. Только надеюсь, что твои… проблемы с сосудами не помешают твоей учёбе. Если ты хочешь петь, то не должна этого допустить, понимаешь?       — Понимаю. Не помешают.       — Забери уже ноты, — Элина наконец разжимает пальцы, позволяя Анне забрать. — До следующего раза поработаешь над тем сложным местом. Я скажу Наташе, чтобы проконтролировала. А теперь иди, позови её. Она нужна мне как меццо.       Больше не нужно слов. Дальше им говорить не о чем. Анна почти доходит до двери, когда останавливается и разворачивается, движимая импульсом, которого пока не поняла и сама.       — Элина Леонидовна, — произносит она быстро и громко. — Я всё же не понимаю. Я хочу, чтобы вы объяснили мне.       — Если это касается музыки…       — Нет. Не музыки.       Анна снова подходит к роялю. Элина за ним не двигается, хотя уже начала искать что-то в стопке нот. Теперь же она просто смотрит на Анну.       — Произошло то, что произошло, Элина Леонидовна. Я сделала то, что я сделала. А вы… помогаете мне? Это нелогично. Я не понимаю. Мне нужно понять.       Элина отвечает не сразу.       — Это логично, — говорит она, напротив, тихо и неожиданно мягко. — Просто логика здесь моя, а не твоя.       — В чём различие?       — В том, что ты ничего обо мне не знаешь. И это прекрасно — иначе бы я поняла, что Наташа много болтает.       — О вас — не болтает. Только о себе.       — Поверю. Предпочитаю поверить. Но зачем тебе забивать этим всем голову? Помогаю — пользуйся. Что ещё нужно?       — Я же могла вас убить.       — Могла. Не вышло.       — Но я…       — Не ты, Аня. Не ты, а я: я жива, здорова, насколько это получается в моём возрасте, и занимаюсь здесь своим делом. Это не значит, что я тебя простила. Я никого не прощаю — а ты ещё и чуть шею мне не сломала… но я уже говорила: ты не знаешь, что сделала. Ты поддалась примитивным импульсам маленькой девочки, которая боится быть брошенной и видит в посторонних людях угрозу. Ты не стала ни в чём разбираться. Угрозы я, конечно, не представляла и продолжаю не представлять: у меня абсолютно и стопроцентно нормальная сексуальная ориентация. Но вот жизнь мне нравиться перестала… или, вернее, я перестала находить причины не покончить с собой. А когда ты чуть не облегчила мне задачу, я поняла, что причины всё-таки есть. Что я не хочу умирать. Мне ещё рано. Доживу до старости или до рецидива депрессии, это как повезёт. Поэтому, Аня, ты сделала для меня полезное дело. Не хотела — а сделала. Это было безобразие, но мне нравится его результат. — Немного помолчав, Элина спрашивает: — Достаточно логично? Думаю, достаточно. Иди, обдумай. И Наташу сюда позови. Я же говорю: мне нужно меццо! Ты не меццо, ты зародыш сопрано. Так что не смею тебя задерживать.       Анне есть, что спросить, но продолжать Элина не расположена. Перебирая ноты, она больше не обращает на Анну внимания — словно та уже ушла, как ей и полагается, звать Наташу.       Поэтому Анна уходит. Как ей и полагается.