Стёкла

      Переодевшись в сухое, домашнее, Анна возвращается в гостиную. Теперь она будто и не выходила туда; а там до сих пор вода издаёт этот мягкий и страшный звук, растянутый по времени на целую вечность; и Анна до сих пор борется с желанием убежать в спальню, закрыться там, заткнуть уши наушниками — а перед этим выпить таблетку снотворного.       Может быть, когда бы она проснулась, уже бы не было никакого дождя. Светило бы солнце. Нужно ведь высушить всю эту мокрую дрянь. Анну пробирает озноб при мысли о том, что рано или поздно она снова окажется под дождём. О том, что ей придётся туда вернуться.       Есть обстоятельства, которые заставляют жертвовать душевным покоем.       Наталия, создавшая для неё одно из таких обстоятельств, по-прежнему лежит на диване. Она не двигается, но и не спит. Глаза открыты. Взгляд устремлён в потолок. Руки сложены как у покойницы.       Жизнь в ней выдаёт лишь дыхание: если приглядеться, то можно увидеть, как слегка поднимается и опускается её грудь.       Немного постояв, — да так и не обратив на себя её взгляда, — Анна садится рядом.       Ей стало лучше. Жуткая обморочная бледность лица убралась. Теперь Наталия выглядит нормально. Можно даже сказать: «В порядке». А застывала на месте со стеклянным взглядом она и прежде. Анне известно, что эта её манера ни о чём ужасном не говорит.       — Вы, очевидно, должны что-то принять. Скажите, что. Принесу, — обращается к ней Анна после долгого неподвижного молчания.       Наталия не отвечает. Не потому что обдумывает ответ: нет, она вовсе не собирается отвечать.       Что-то в ней, пока Анна переодевалась, разладилось.       — Наталия, вы меня понимаете? — Анна берёт её за руку.       Ответным жестом Наталия несильно сжимает пальцы Анны своими.       — Тебя — да.       — Так и что?       — Как — что? Ты — Миронова Анна Алексеевна, родилась в две тысячи первом году в Петербурге.       — Я… ч-что? — повторяет Анна, с наивностью рождённой в две тысячи первом году петербурженки думая, что ослышалась.       Впрочем… Здесь, конечно же, нет ничего удивительного. Эти данные Наталия могла купить где угодно — от колонии до поликлиники, в которой Анне некогда приходилось бывать.       — Вот ты меня, вижу, не понимаешь; зато я, Анечка, очень хорошо понимаю тебя.       — Хорошо. Допустим, вы и добыли где-то эту информацию, которой я вам не говорила. Но…       — Не «но». Ты — Миронова Анна Алексеевна. Так написано во всех твоих документах.       — А вы все видели?       — Поверь мне: я знаю. Ты родилась с этим именем, со всеми этими данными. У тебя было свидетельство о рождении.       — Ну разумеется. Оно у всех было.       — У меня — нет.       — Неужели?       — Откуда бы ему взяться? Я понятия не имею, когда и где родилась. Не представляю, как звали моих родителей.       — Это понятно. Насчёт родителей. Но родились вы шестого июня шестьдесят седьмого.       Хотя глаза Наталии остаются недвижными, губы она растягивает в улыбке.       — Значит, ты тоже ознакомилась с документами.       — Так ведь в ваших рецептах написано. В них графа «дата рождения» есть. Но… да, Наталия, я и ваш паспорт читала, и не только его. Не специально. Так получилось.       — Моя дорогая! Паспорт у меня такой же фальшивый, как твоё «получилось». Мне его сделал Астор.       — Значит, вот откуда там Ленинград?       — Там всё, что мне было нужно в тот момент моей биографии. Я была несовершеннолетней, когда выходила замуж и поступала в консерваторию. Взрослой выглядела, а на самом деле… Всё, что было в моих документах, и всё, что я рассказывала о себе после знакомства с Астором — от начала и до конца фикция.       Анна не пытается выглядеть удивлённой. Ни тем, что Наталия сказала о себе, ни тем, что сказала о ней. В конце концов, разве же она не предполагала, что Наталия, пока её не было, хоть раз тщательно осмотрела её вещи и документы?       — Фикция… — повторяет Анна спокойно, лишь немного рассеянно. — Где же на самом деле вы родились?       — Я не знаю. Ни где, ни когда — не знаю. В детском доме придумали, что дата моего рождения — пятнадцатого октября семьдесят первого. Мне ведь нужна была дата рождения, понимаешь?       — Без неё нигде ничего не оформить.       — Настоящих чисел, которые есть у всех, за мной никогда не было закреплено. По сути, я всегда была не той, за кого себя выдавала; и сейчас… Анечка, я не та, за кого себя выдаю.       — Вы говорите так из-за фальшивого паспорта?       — Ну почему фальшивого? Паспорт — настоящий. Просто некоторые сведения в нём…       — Те, которые вам удобны.       — Были удобны. Теперь-то какая разница? Я так уже далека от… всего. Мне что шестьдесят седьмой, что семьдесят первый… Но есть одна вещь, которая не даёт мне покоя.       — Вы только руку мне не сломайте.       Наталия тут же ослабляет хватку. Забывшись, она чересчур сильно вцепилась своими пианистическими пальцами Анне в ладонь.       — Одна мелочь, — говорит Наталия. — Терминологическая деталь. Я, Анечка, не помню, как меня звали.       — Что? Вы забыли, что вы Наталия?       Наталия усмехается.       — До такого я ещё не дошла. Вот только Наталией я стала не сразу. Лет сорок назад. Я назвалась Наташей, когда Астор спросил, как меня зовут. Но в детском доме мне присвоили другое имя. Имя, которое я ненавидела из-за того, что другие дети сделали его нарицательным. Оно звучало для меня… как ножом по стеклу; а может, и не по стеклу… Если воспитатели, учителя называли его, это почти всегда значило: я опять сделала что-то не то. Это было худшее сочетание звуков на свете.       — Значит, вы правильно сделали, когда переименовали себя в Наташу.       — Нет, Наташей я стала по другой причине. Нельзя было, чтобы меня нашли. Моя жизнь бы на этом закончилась. Мне пришлось выдумать себе новое имя. Как видишь — выдумала и прожила ещё сорок лет. Но теперь… теперь я не помню, как меня звали до этого. Я не могу вспомнить то мерзкое сочетание букв. Оно… стёрлось, как стираются эпизоды из жизни при амнезии или болезни Альцгеймера. Возможно, я уже и болею чем-то таким.       — У вас шизоаффективное расстройство и травма головы.       — Думаешь, это всё бред?       — Думаю, что вы забыли имя, которое называете мерзким сочетанием букв. Это прекрасно, Наташа. Оно вам и ни к чему. Вы уже другой человек.       — Да не другой. Просто заигравшийся. Пустой. Стёртый. Мне всегда казалось, что я такой родилась. Может быть, поэтому меня родили и выбросили.       Чем дольше Наталия говорит о себе, тем меньше её спокойный, будто она рассказывает об уходе за цветами на участке, тон гармонирует с содержанием.       Анна готова её за это благодарить. Если бы её голос хотя бы раз дрогнул — это указало бы на страдание. И на то, что таким способом она требует себя утешать.       Утешение Анне даётся плохо.       Хотя сейчас ей как никогда хочется броситься на Наталию с объятиями. Сказать, что всё в прошлом. Наталию сорок лет не называли и впредь не назовут мерзким сочетанием букв. Наталию больше не бросят. Она, Анна — не бросит.       — Чем я могу вам сейчас помочь? — спрашивает она вместо этого.       — Мне не нужна помощь. Я уже хорошо себя чувствую. Потому что ты рядом. Этого мне достаточно. Впрочем… ты можешь меня отвлечь.       Вновь сильно схватив за руку, Наталия притягивает Анну к себе. Её движения резкие, почти грубые. Она не просит. Не требует. Не отвечает на вопрос Анны; нет, со свойственным ей, но неожиданным сейчас напором она вцепляется в Анну и прижимается к Анне всем телом; её бьёт дрожь.       Анна бы сказала: «Мне больно», если бы Наталия оставила за ней право голоса.